Сказочная притча о трех странниках

Встретились как-то на одном распутье дорог три cтранника. Одного звали Именей, второго Тихон, а третьего Захария.

Подошли они все к большому камню и увидели лежащие на нем три карты.

— Вот так чудеса! — воскликнул Захария. — А я блуждаю, куда думаю мне стопы направить! А оказывается, что и до меня этим путем человецы хаживали!

— Да ну, какая глупость! — с пренебрежением отозвался Именей. — Ну и что тебе за удовольствие топтаться той же тропою, что уже кто-то ходил? Я так хочу своим умом жизнь жить. Никаких подсказок мне не нужно.

— А я, пожалуй, тоже возьму карту, ведь за даром, платить не надо, — прослюнявил в воротник Тихон. — Посмотрим, куда выведет, любопытно... Все равно мне свою голову приклонить не к чему.

Именей оставил свою карту и направился налево. Тихон, посматривая на чертеж, зашагал прямо, а Захария, положив руководство за пазуху, побрел направо. Разошлись странники и более в жизни не встречались.



# 1

Именей, не взявши карты, не пройдя и четверти дня, понял, что дорога его будет нелегка, потому как набрел на каменное поле и тут же порезал себе пяту.

— Ах! Чертовы угодья! — вскричал он. — Неужели тут никто раньше не хаживал!

Присев на плоскую каменюгу, он разодрал свою рубаху и перевязал раненую ногу.

«А может, и неплохая мысль была взять тот свиток? — думалось ему. — Ведь я это перед ними любовался… Хотя в сущности, что они мне? Кто они мне? Вернусь, пожалуй, вернусь… Недалеко еще ушел».

Посидев немного,флюгер захромал в обратную сторону... Казалось, что идет он той же дорогой, но вот солнце спряталось за густым лесом, кинуло в его сторону последнюю стрелу надежды и закатилось за горизонт. Наступил вечер, туман взбитым одеялом укутал землю — и скиталец заблудился.

Не отыскал Именей того распутья и на следующий день, и после. Вместо этого снова набрел на то же каменистое поле и взревел богохульствуя:

— Ааа! Будь проклята эта земля и тот, кто сотворил камни!

Но делать было нечего. Обвязав стопы остатком рубахи, двинулся страдалец через каменистое поле.

Да, очень редко когда жизнь дарует второй шанс, чтобы мы могли исправить ошибки. А потому, если, взявши смычок и прикоснувшись к струнам скрипки, душа запела — не бросай музыку; если судьба скрестила твои дорожки с дорогим сердцу человеком — будьте вместе; или же пришел ты на место, где легко дышится, — не уезжай. Второго шанса быть счастливым может больше и не быть.

Cветило палило нещадно, зной дня пек тело. Именей проклинал и солнце, и облака, которые не хотели выходить в те дни на пастбище небосклона.

Помучившись несколько дней, он решил спать днем, а пробираться через каменистое поле ночью. Шел ощупью. Теперь, вместо того чтобы резать пяты, стал ненароком резать пальцы, ощупывая их. Заблудший ругался, клял всех на свете, вспоминал и ту карту, что отверг, но всякий раз придумывал: «Да если б я следовал ей, то завела бы она в какое-нибудь логово зверя, и меня давно бы уже не было в живых на свете».

Однажды ночью Именей услышал завывающий плач. Так могла плакать лишь женщина.

— Кто ты? — прокричал он в темноту.

— Я Иезавель, — отозвалась та сквозь слезы. — Я сбилась с пути и набрела на это проклятое поле с шипами. Ведь еще недавно карта была в моих руках, но так хотелось попробовать жить самой… И теперь страдаю.

— Не плачь. Мы плывем в одной каменной лодке!

С тех пор они пробирались по темноте вдвоем. Днем же спали, накрывшись своими одеждами. Решив, что участь их едина, они пообещали заботиться и жить друг с другом как муж и жена. Конца и края не было их странствию. Несколько лет шагали они ночами, ползли по очереди на ощупь, ели то, что попадалось на пути, надеясь, что когда-нибудь эти глыбы кончатся и появиться торфяная земля или хотя бы песок.

В одну из лунных ночей увидали скитальцы шевелящийся огонек вдали и, невзирая на боль и режущие ноги камни, устремились навстречу.

— Человек! — вскричали они.

То был действительно человече с факелом в руках.

— Ах, вы тоже странники! — обрадовался тот и побежал навстречу.

Поравнявшись, они обнялись и с того дня решили идти вместе. Надежда найти выход из каменного лабиринта обретала реальность. Дело все в том, что встреченный ими пилигрим, в отличие от них, взял карту, но, замерзнув в ночи, подложил ее вместо подстилки. Конечно, она намокла, порвалась, краска расплылась — от подарка судьбы сохранился лишь маленький клочок.

— Нужно найти вот это место или вот то! — кричал в странник в оживительных мечтах. — Зацепиться за уголок! А там жизнь! Там счастье! Понимаете?

С появлением нового спутника очень изменилась и Иезавель. Начала она как бы ненароком брать его за плечо, смеяться над его шутками, и все чаще муж ее — Именей — ловил их томные взгляды друг на друге.

— Мы должны уйти от него, — услыхал он как-то шепот жены из-за валуна.

— Может быть, когда уснет... — сбежим, — шептал другой голос.

— Я люблю тебя! Ты лучший! У тебя есть карта, а потому мы обязательно найдем выход отсюда.

Ревность в одеянии гнева открыла врата зверю в сердце обманутого мужа. Именей схватил булыжник и тут же размозжил голову сопернику.

Иезавель раненой птицей прижалась к его ногам и долго вымаливала прощения:

— Любимый! Да я же только хотела забрать у него этот остаток карты! Я же для нас...

Он не верил, но другой женщины не было рядом, а потому они продолжили путь, забрав обрывок свитка и все пожитки у канувшего в лету.

Через несколько дней, улучив момент, когда муж был в объятиях сна, Иезавель, выбрав тяжелый кругляшок, с размаху точно ударила благоверного в висок и убила.
Тут же она принялась стаскивать мужью одежду, приговаривая:

— Да мне теперь твоя одежа важнее, чем ты сам! Накручу твою одежу на левую ногу, пожитки того дурака на правую и пойду по камням как по ровной тропинке — ни один камень не порежет. Ха!

Якоже бо предательство и убийство мерзость едина, и расстояние между ими — яко камень верженный.


И была кончина первому страннику — не в славу, но в забытие.



# 2

Тихон сначала следовал карте, и вела она его через чистые поля, выверенные тропы. Нет-нет да и приводила к живительным источникам. Во встречавшихся селениях люди гостеприимно принимали бродягу, давали ночлег и пищу. И нарадоваться он не мог:

— Этаким ситцем можно и жизнь прожить! Чего еще выдумывать?

Шел дальше, крестиком помечал, куда бы еще возвернуться, и повстречался ему путник с котомкой за спиной и шрамами на руках и лице, будто стегал того кто-то люто.

— Давай меняться! — фыркнул в его сторону шрамоватый. — Я тебе свою карту отдам, а ты мне свою!

— А на что мне твоя? Мне и моя люба, — отвечал путник тихонько.

— Ну не хочешь меняться, тогда продай, — уже спокойнее молвил тот.

— Ну не хочу я… Ну, ну, сколько дашь?

Тихон так привык к легкому пути, что перестал ценить благо, что за так ему давалось. Путешественнику начало казаться: куда бы ни пошел, кого бы ни встретил — везде будет и почет, и уважение, и густая похлебка, и постелька из хлопка. А потому, как услыхал про деньги, глазки враз забегали. Хотелось душе с гнильцой прикупить платьице дочке мельника.

— Ну вот что есть, то и бери, — ответил торгаш и кинул под ноги мешочек с золотыми монетами.

Как курочка на зернышки, прыгнул Тихон на денежки и начал пересчитывать, пробовать на подгнивший зуб:

— А все ли настоящие? Смотри не обмани, шельма! — бубнил он, охваченный пламенем сребролюбия.

Лицо со шрамом забрал карту, отдал деньги и напоследок, посмеиваясь, с презрением, кинул под ноги покупателю свою бумагу и поспешил удалиться…

«Да этого золотишка не на одну жизнь хватит! — радовался поверженный страстьми. — А карты все одинаковые, да и люди кругом хорошие — и приютят, и накормят… Выдюжим! Не хуже прочих поживем!»

Купил красное платье мельниковой дочке и приехал к ее отцу, сует обнову:

— Вот, мол, дочке передайте…

А тот ему:

— Ты что это удумал, подзаборщина! Еще вчера у меня краюху хлеба как собака просил, спал на мельнице, а сегодня и дочку ему подавай! Да я тебя!

Схватил кнут мельник и давай охаживать:

— Где платье украл, туда и верни! Не носила моя дочь ворованного и носить не будет! Ступай прочь!

Насилу убежал женишок, а то бы мучной кнут все бока отстегал.

«Ну не такие уж и гостеприимные тут люди, — говорил себе малоумный, поглаживая припухшие поцелуи кнута. — Не такая уж она и красавица, эта мельникова дочка, а точно вырастет пирогом, больше отца расплывется, на булках да на хлебе все они так… Тьфу…»

И побрел дальше. Только теперь с каждым днем путь становился труднее, все меньше людей давали ночлег, а кормить совсем перестали — все больше кидали милостыню, чем и питался.

Обиделся он на всех и решил неотступно следовать выменянному свитку. Карта привела в лес. В лесу Тихон изрядно возвеселился, так что вогласил:

— Ну что, видели? У меня своя жизнь! Своя судьба! Сидите в своих домиках, я же в путь течный!

Тот возглас адресовался более мельнику с дочкой, но они были далеко, и никто не слышал тех слов, а потому положим, что сказано всё было для собственного услаждения.

Ведь если человек идет не своей стезей, делает не свое дело, то, чтобы продолжать двигаться вперед, постоянно, ну или хотя бы время от времени, нужна поддержка, даже если она придет не от других, а от самого себя. Иначе шагать в неправильном направлении ужасно тяжело, так что душа болезнует.

Лес все становился гуще, деревья — суше, и в конце концов забрел пропащий в такой валежник, что нужно было руками ломать сучья, чтобы пробираться. Через несколько дней руки, грудь, лицо и даже спина его — все было исхлестано сухими сучьями.

Несмотря ни на что, странник продолжал идти вперед:

— Я выйду из этого проклятого леса! Вернусь к вам людишки. И прижму вас своей сумой! Возьму имя себе —  Бурхан и буду наводить на вас бури! Обвалюсь лучшими явствами! Повара будут готовить для меня, женщины — ублажать, а музыканты — петь и развлекать! Выйду, обязательно выйду!

Одним днем услышал потерянный, как какие-то люди, так же как и он, пробираются через чащобу. Подойдя поближе он улицезрел, что руки и лица их так же были порезаны сучьями.

— У него есть карта! — вскричали те, увидев в Тихоновских руках истрепанный лист, почти превратившийся в лоскутки. — Мы идем с тобой! Ты знаешь дорогу.

— Да, я знаю путь, имя мое Бурхан! — не веря себе, пробормотал он. — Идите за мной, дети!

И ученики последовали за ним. Водил он их по лесу несколько лет, тешил надеждой, у него даже от одной сестры родилась двойня. Не открывался Тихом своим приверженцам, что от карты осталось одно название, не рассказывал и про деньги. Однажды, пробираясь по уже ставшему родным, хлещущему, секущему лесу, все скитальцы упали в яму. Но, вставши друг другу на спины, сумели выбраться.

— Что он за вожак, если не видит даже ямы! — корили его разочарованные почитатели.

Уже несколько месяцев что-то странное происходило с  их лидером. Стал он забываться, не узнавать себя — одним словом, отчаялся и потерялся в разуме.

— А знаю! — вскричал в сумасшествии поводырь. — Чтобы выйти отсюда, нужно сжечь эти сухие деревья, и тогда мы пойдем по выжженному полю! Сейчас-сейчас, я разожгу, добуду огонь, погодите, братья!

Братья же и сестры смотрели на помешавшегося с изумлением.

«Он же и вправду сейчас всех сожжет! — шептали они друг другу. — Нужно его остановить! Сошел с ума!Помешался!»

Тогда один из учеников, подкравшись сзади к учителю с острым колышком, со звериным воплем всадил древесное копие тому в спину и пронзил насквозь.

Тихон широко раскрыл глаза, открыл рот, и было видно, что он хочет что-то сказать, чему-то научить, поделиться, но изо рта потоком лилась кровь.

И была кончина второму страннику — не в славу, но в забытие.



# 3

Захария шел по карте через бури и преграды, бесстрашно преодолевая их. Встречались на пути его и добрые люди, и злые. Только встретивши лихих, вспоминал он, что есть и кроткие, а потому не слишком сердчал на них. Видевши мудрых и милостивых, возвращал в памяти подлецов и разбойников, а потому осторожно делился своим духом и с теми. Старался он пройти по жизни странником, не распыляя внимание и силы на временные, непостоянные, быстро меняющиеся настроения мирские. Не старался подладить, но и не подгаживал никому.

Много раз встречал лавочников, предлагавших продать заветный свиток, купцы пытались подложить красавиц в его ложе, чтобы те украли его тайну — но он был непреклонен. Чем дальше шел, тем больше верил, что в его пути есть смысл, призвание:

— Не просто же шатаюсь оторванным листом я по миру. Проснувшись утром, знаю куда идти и точно ведаю почему. Большинство же делают телодвижения, веря что это и есть свобода, в самом деле же все они подвязаны на нитки у искусного марионеточника. Каждый день от своей мечты они отрывают маленький кусочек, меняя на него укруху хлеба. Хитрец же забирает их мечту и прилепляет к своей, кидая глупцам протухшую сладость.

Однажды попал Захария под дождь, и как ни старался сохранить карту сухой не смог - вода все же просочилась в суму и повредила ее. Пришлось и ему идти наугад:

Дорога раздваивалась...

— Разницы большой нет, — заключил он. — На свитке не видно, в какую деревню свернуть, но ясно, что пути после этих поселений сплетаются воедино. Отправилюсь налево.

Придя в деревню, он спросил у жителей, где бы остановиться на покой, и те послали его к толстой свинодержке.

— Кто такой и куда идешь? — хоркнула та грубо.

— Скиталец. Много лет назад нашел карту, и с тех пор следую ей неотступно.

— Покажи!

Увидев свиток, толстуха ту же предложила деньги, даже божилась, что отдаст половину свиней, но Захария никак не соглашался.

Ночью постоялец совсем не спал: то мерещились ему свиньи, то хозяйка, измазанная салом, то еще какая-то дребедень...

Половица скрипнула. На цыпочках вошла домоправительница. Чуть горевший фонарь держала она в левой руке, правую же прятала за грязным фартуком.

Только и успел произнести странствователь:

— Что вам нужно?

Как свинодержка тут же налетела на него. В правой руке блеснул остро наточенный топорик. Размахнувшись, она ударила гостя. Благо возле кровати его стоял табурет, и он закрылся им. Топор воткнулся в деревянную сидушку, успев таки откусить полпосетительского жирного пальца. Постоялец вскрикнул, кинул табурет в окно, выскочил на улицу и пустился наутек.

Убегая, слышал Захария рев:

— Простите! Простите! Просто я тоже очень хочу! Мне бы хотя прикоснуться! Возьмите с собой!

Но пилигрим больше решил никогда никуда не сворачивать и не идти на ощупь…

Однако от постоянного разворачивания и сворачивания на изгибе карта стерлась, и  ему таки пришлось двинутся наугад еще однажды. "Спасибо небесам", в тот раз все было благополучно — "не всегда же попадать в переделки".

Одним днем, держа путь по намеченной дороге, шественник встретил старика, хотя и сам уже давно был далеко не молод.

— Кхе, если сможешь пособить дойти до города, буду очень благодарен, — молвил тот.

— Вряд ли успеем, уже начинает темнеть, — ответил Захария, но, взяв под руку старца, пошел.

И полпути не одолели они до намеченного города, как сцену дня занавесила ночь. Устроились они на ночлег у ног двух толстых деревьев, росших бок о бок.

Проснувшись утром, захлопал себя по карманам пилигрим и схватился за голову:

— Старик, где моя карта? Что сделал ты с моим свитком? — рыдал, увидев краешек сгоревшей бумаги.

— Прости, прости, сын мой. Ночью я увидел сверток рядом с тобой и сжег его, чтобы согреть мои старые руки…

— Аааа! — простонал Захария, но, взявшись за голову, ничего не говоря, зашагал прочь.

Отойдя немного, схватил он прутик и быстро начал рисовать карту на дороге. "Помню! Помню!"- радостно восклицал он. Столько раз странствователь вглядывался, засыпал и просыпался с картой, что теперь держал ее в сердце своем.

— Прости меня, старик! — крикнул он на бегу. — Мне нужно спешить!

Так шел он еще много лет, и только сделавшись седым, сравнялся с бушующим океаном, где на утесе стояла башня. Начал Захария взбираться по ней, чувствуя, что это последнее испытание. Забрался он на самый верх высокой башни и понял: то был маяк. Запалил венценосец все огни, и тогда корабли, заблудившиеся в море, увидали спасительный свет. Странник дошел до конца — теперь он и сам стал картой, дарующей жизнь.