Россет. Загадочная красавица и царица ума

Черноокая Россети
В самовластной красоте
Все сердца пленила эти...
П у ш к и н

«Черноокая Россетти» — это Александра Осиповна Россет, по мужу — Смирнова. Россети — старинное произношение фамилии на итальянский лад. Отец её французский эмигрант, кавалер де Россет, мать — урожденная Лорер, а бабка по матери — из грузинского рода князей Цициановых. Своё образование, начатое дома, Александра Осиповна с успехом продолжила в Екатерининском Петербургском Дворянском Институте, окончив курс в 1826 году.

Я. П. Полонский, поэт и литератор, воспитатель сына Смирновой, писал: «От Россетов она унаследовала французскую живость, восприимчивость ко всему и остроумие, от Лореров — изящные привычки, любовь к порядку и вкус к музыке;от грузинских своих предков — лень, пламенное воображение, глубокое религиозное чувство, восточную красоту и непринужденность в обращении». В этом описании собраны практически все характеристики Александры Осиповны, которые любили давать ей современники.

В том же 1826 году она стала фрейлиной императрицы Марии Фёдоровны,а в 1828 году, после смерти императрицы, стала фрейлиной при дворе Александры Фёдоровны. В свои 19 лет она стала украшением салона Карамзиных.

Фрейлина Россет всегда привлекала к себе внимание выдающихся умов своего времени экзотической восточной красотой, тонким художественным вкусом, весёлым остроумием и острым языком. Она в совершенстве владела английским, итальянским, немецким и французским. Впрочем, для знатной дамы в те годы это было в порядке вещей. Но, что удивительно для той эпохи, она выучила древнееврейский и древнегреческий — только чтобы читать Священное Писание в оригинале. Позднее она писала: «Я уверена, что настроение души, склад ума, наклонности, ещё не сложившиеся в привычки, зависят от первых детских впечатлений: я никогда не любила сад, а любила поле, не любила салон, а любила приютную комнатку, где незатейливо говорят то, что думают, то есть, что попало».

Поклонники, плененные её красотой, совершенно терялись, столкнувшись с её острым языком, широчайшим кругозором и аналитическим мышлением. Погодин, Аксаковы, Хомяков, Вяземский, Жуковский, Лермонтов, Одоевский... Сам Пушкин посвятил ей три стихотворения! А государь Николай I говорил, что, когда он взошёл на престол, править русскими поэтами начала Россет.

«Её красота, — писал А.С. Аксаков, — столько раз воспетая поэтами, — не величавая и блестящая красота форм (она была очень невысокого роста), а южная красота тонких, правильных линий смуглого лица и чёрных, бодрых, проницательных глаз, вся оживленная блеском острой мысли, её пытливый, свободный ум и искреннее влечение к интересам высшего строя, — искусства, поэзии, знания, — скоро создали ей при дворе и в свете исключительное положение. Дружба с Плетнёвым и Жуковским свела её с Пушкиным, и скромная фрейлинская келия на четвертом этаже Зимнего дворца сделалась местом постоянного сборища всех знаменитостей тогдашнего литературного мира. Она и пред лицом императора Николая, который очень ценил и любил её беседу, являлась представительницею, а иногда и смелой защитницей лучших в ту пору стремлений русского общества и своих не придворных друзей» (Русь. 1882, № 37).

Князь П. А. Вяземский в своей «Старой записной книжке» дал фрейлине Россет такой выразительный портрет:

«В начале тридцатых годов драма Гюго Эрнани наделала много шуму в Париже, Этот шум откликнулся и в Петербурге. В самом деле, в ней много свежей поэзии, движения и драматических нововведений, в которых, может быть, нуждалась старая французская трагедия, не расиновская, не вольтеровская, имевшие достоинство своё, а трагедия времен Наполеона. Стихи из нового произведения поэта переходили из уст в уста и делались поговорками. В то самое время расцветала в Петербурге одна девица, и все мы, более или менее, были военнопленными красавицы; кто более или менее уязвленный, но все были задеты и тронуты. Кто-то из нас прозвал смуглую, южную, черноокую девицу Donna Sol — главною действующею личностью испанской драмы Гюго. Жуковский, который часто любит облекать поэтическую мысль выражением шуточным и удачно-пошлым, прозвал её небесным дьяволёнком. Кто хвалил её черные глаза, иногда улыбающиеся, иногда огнестрельные; кто — стройное и маленькое ушко, эту аристократическую женскую примету, как ручка и как ножка; кто любовался её красивою и своеобразною миловидностью. Иной готов был, глядя на неё, вспомнить старые, вовсе незвучные, стихи Востокова и воскликнуть:
О, какая гармония
В редкий сей ансамбль влита!
И заметим мимоходом, что она очень бы смеялась этим стихам: несмотря на своё общественное положение, на светскость свою, она любила русскую поэзию и обладала тонким и верным поэтическим чутьём. Она угадывала (более того, она верно понимала) и всё высокое и всё смешное. Изящное стихотворение Пушкина приводило её в восторг. Переряженная и масленичная поэзия певца Курдюковой находила в ней сочувственный смех. Обыкновенно женщины худо понимают плоскости и пошлости; она понимала их и радовалась им, разумеется, когда они были не плоско-плоски и не пошло-пошлы. Женщины брезгливы и в деле искусства; у них во вкусе есть своя исключительность, свой педантизм, свой "чин чина почитай".
Наша красавица умела постигать Рафаэля, но не отворачивалась от Теньера, ни от карикатуры Гогарта и даже Кома. Вообще увлекала она всех живостью своею, чуткостью впечатлений, остроумием, нередко поэтическим настроением. Прибавьте к этому, в противоположность, не лишенную прелести какую-то южную ленивость, усталость. В ней было что-то от севильской женственности. Вдруг эта мнимая бесстрастность расшевелится или тёплым сочувствием всему прекрасному, доброму, возвышенному, или (да простят мне барыни выражение) ощетинится скептическим и язвительным отзывом на жизнь и на людей. Она была смесь противоречий, но эти противоречия были как музыкальные разнозвучия, которые, под рукою художника, сливаются в какое-то странное, но увлекательное созвучие. В ней были струны, которые откликались на все вопросы ума и на все напевы сердца. Были, может быть, струны, которые звучали пронзительно и просто неприятно; но это были звуки отдельные, обрывистые, мимолетучие. Впрочем, и эта разноголосица имеет свою раздражительную прелесть: когда сердишься на женщину — это несомненный знак, что её любишь.<...>
Вы — донна Соль, подчас и донна Перец!
Но всё нам сладостно и лакомо от вас,
И каждый, мыслями и чувствами, из нас
Ваш верноподданный и ваш единоверец.
Но всех счастливей будет тот,
Кто к сердцу вашему надежный путь проложит
И радостно сказать вам может:
О, донна Сахар! донна Мёд!»

Вяземский также посвятил ей несколько стихотворений, например в 1830 г. («Литер. Газета» 1830 г., т. I, стр. 158):

И молча бы вы умницей прослыли.
Дар слова, острота, – всё это роскошь в вас:
В глаза посмотришь вам – и разглядишь как раз,
Что с неба звезды вы схватили.

или раньше, в 1828 г.:

Южные звёзды! Чёрные очи!
Неба чужого огни!
Вас ли встречают взоры мои
На небе хладном бледной полночи?

Юга созвездье! Сердца зенит!
Сердце, любуяся вами,
Южною негой, южными снами
Бьётся, томится, кипит.

На эти стихи Пушкин откликнулся известной пьесой: «Её глаза» (1828 г.):

Она мила – скажу меж нами
Придворных витязей гроза,
И можно с южными звездами
Сравнить, особенно стихами,
Ее черкесские глаза.
Она владеет ими смело,
Они горят огня живей;
Но, сам признайся, то ли дело
Глаза Олениной моей!
Какой задумчивый в них гений,
И сколько детской простоты,
И сколько томных выражений,
И сколько неги и мечты!..
Потупит их с улыбкой Леля —
В них скромных граций торжество;
Поднимет – ангел Рафаэля
Так созерцает божество.
На небе хладном бледной полночи?

Это было писано Пушкиным в пору увлечения Олениной, а летом 1830 г. поэт писал о ней в своём известном шутливом экспромте:

Полюбуйтесь же вы, дети,
Как в сердечной простоте
Длинный Фирс играет в эти,
Те, те, те и те, те, те.

Черноокая Россети
В самовластной красоте
Все сердца пленила эти,
Те, те, те и те, те, те.

О, какие же здесь сети
Рок нам ставит в темноте:
Рифмы, деньги, дамы эти,
Те, те, те и те, те, те».

Поклонники, плененные её красотой, совершенно терялись, столкнувшись с её острым языком, широчайшим кругозором и аналитическим мышлением.

С. А. Соболевский, близкий друг Пушкина, посвятил ей следующие строки:

А. О. СМИРНОВОЙ

Не за пышные плечи,
Не за черный ваш глаз,
А за умные речи
Обожаю я вас.

По глазам вы — плутовка,
По душе вы — дитя,
Мне влюбляться будь ловко,
В вас влюбился бы я.

Лермонтов также написал ей стихотворение в её гостиной, зайдя как -то утром с визитом. Не застав её, тихо ушёл, оставив незакрытым альбом:

А. О. СМИРНОВОЙ

В простосердечии невежды
Короче знать вас я желал
Но эти сладкие надежды
Теперь я вовсе потерял.
Без вас — хочу сказать вам много,
При вас — я слушать вас хочу;
Но молча вы глядите строго,
И я, в смущении, молчу!
Что ж делать? — речью безыскусной
Ваш ум занять мне не дано...
Все это было бы смешно,
Когда бы не было так грустно.

Позднее она писала: «Я уверена, что настроение души, склад ума, наклонности, ещё не сложившиеся в привычки, зависят от первых детских впечатлений: я никогда не любила сад, а любила поле, не любила салон, а любила приютную комнатку, где незатейливо говорят то, что думают...»