7. Переложение 3-ей книги с помощью ИИ. Гессе

7. Переложение 3-ей книги с помощью ИИ.  Герман Гессе
(Исходник, свои тексты, которые перелагаются, здесь не привожу, слишком их много; желающие сами могут их отыскать, я буду двигаться последовательно, каждый следующий автор будет  перелагать следующую группу текстов... 
К тому же, эти переложения предлагаются единственно для восхитительного и беззаботного развлечения, во славу  остроумия и ради приколов)



1.

1. Игра в бисер на кухне
Игнатий Финч, магистр ордена Касталии, стоял у плиты и помешивал гречневую кашу. С утра он прочел главу из «Тайной доктрины» и теперь пытался применить принцип аналогии к процессу варки. «Крупа — это хаос материи, — думал он, — вода — это дух, пронизывающий её. Соль — это, несомненно, закон кармы. А масло... масло — это благодать». Ложка в его руке двигалась медленно, выписывая вязью набухающей каши не то руны, не то ноты неведомой симфонии. В этот момент на пороге возникла его жена, фрау Гертруда.
— Ты опять философствуешь, а каша пригорает? — спросила она, уперев руки в бока.
Финч поднял на неё мутный, просветленный взор.
— Пригорание, — мягко сказал он, — есть лишь иллюзия формы. На самом деле это переход вещества на новый уровень бытия, его соприкосновение с вечностью через огонь. В «Игре в бисер» этот процесс называется... — он запнулся, пытаясь найти точное определение для черного слоя на дне кастрюли.
— Вон из моей кухни, магистр, — сказала фрау Гертруда тоном, не терпящим возражений.
Финч вздохнул, отставил ложку и побрел в сад медитировать над лужей. «Мир — это текст, — думал он, — но текст, который жена отказывается читать».



2. Степной волк в гипермаркете
Гарри Галлер, он же Степной волк, брел между стеллажами супермаркета. В одной руке у него была корзинка для «мещанского хлама», в другой — томик Новалиса. Его раздвоенная натура мучительно искала компромисс. Человек в нем хотел купить мягкого сыра и свежего багета, чтобы устроить уютный вечер. Волк же требовал сырого мяса и презирал сам вид этих сияющих чистотой полок.
— Смотрите, — шептался человек с волком, — эти йогурты... Они словно маленькие храмики пастеризованного счастья. А вон та глазированная ватрушка — разве не символ бюргерского довольства собой?
Волк внутри него рычал и кидался на стеклянные дверцы холодильников.
На кассе Гарри протянул девушке кусок пармезана, бутылку дешевого красного вина и книгу Гессе «Сиддхартха», которую взял с полки просто так, для настроения. Девушка равнодушно пробила товар. «Тысяча зеркал мещанства, — подумал Гарри, выходя на стоянку, — и в каждом я вижу, как я одинок. Особенно в отражении этой серебристой Toyota Camry. Забавно. Пора идти в магический театр, который, кажется, находится в подвале магазина «Магнит» через дорогу».




3. Паломничество в страну Востока (дачный сезон)
Мы отправились в путь. Нас было немного: Лео, повар и главный хранитель нашего духа, и несколько братьев, ведомых смутной тоской по Истоку. Нашей целью было найти некий утерянный смысл, который, по слухам, скрывался где-то за железнодорожной станцией «43-й километр». Лео нес рюкзак с консервами и палаткой. Мы шли через ельник, переходили вброд холодные ручьи, и пели гимны, сочиненные еще в Веймаре. На второй день пути мы вышли к заброшенным садовым участкам. В кустах малины стоял покосившийся домик с синей краской, облупившейся, как кожа древнего манускрипта.
— Здесь, — прошептал кто-то из братьев.
Мы вошли внутрь. В углу лежали ржавые грабли, на стене висел портрет неизвестного ученого кота в очках. И вдруг мы поняли, что Лео исчез. Вместе с рюкзаком. И вместе со смыслом.
— Предательство! — закричали братья. — Он унес нашу веру и наши припасы!
Я же сидел на шатком крыльце, смотрел, как солнце садится за картофельные поля, и мне открылась великая истина: Лео был не слугой. Лео и был той самой целью. И рюкзак он унес не со зла, а потому что в вечности нет места консервам, а есть только служение. А еще потому что на соседнем участке у него росла жимолость, которую нужно было срочно полить. Смысл был рядом. Он всегда был рядом. Просто его нужно было поливать.



2.




4. О двух дорогах (из дневника одного междумирца)

Я между культурой и религией. Иногда я вмещаю обе, и тогда душа моя подобна собору, где играет Бах. Но чаще я стою на пустой дороге, где ветер гуляет свободно....

 Чем дольше стоишь у чужого огня, тем явственней чувствуешь, как остывает спина. Настоящий жар — только в движении по этой пустой дороге.



5. Сон о ветоши и короне (сон степного волка)

Мне приснилось, что я — ветошка, художопая тряпка, замусоленная рабсила. Я лежу на полу, и мимо, скромной павой, проплывает Она — Супруга, Наталья Королевна. Вся из белого шелка и нового ситца. Я, ветошка, тяну к ней свой клеш, стараюсь напружинить узелки ниток, чтобы казаться мускулами. Она смотрит сквозь меня. И вдруг я понимаю: она — не Королевна. Она — такой же лоскут, только выстиранный и накрахмаленный. Мы все — ветошь в руках у невидимого прачки, которого одни зовут Богом, другие — временем. И только гордость мешает нам признать, что стирка эта — кровавая.



6. Соблазн сада (медитация у грядки)

Хозяйка говорит, что помидоры гниют. Я с каким-то странным удовлетворением советую их выкинуть. Не потому, что они пропали, а потому, что не желаю расстраиваться из-за чужой рассеянности. Растеряха — человек бракованный, дырявый. Но, окатив себя ледяной водой из ведра, я вижу в отражении себя — обоженного, скособоченного, почерневшего от собственной злости. Кто из нас более бракованный? Тот, кто не сумел сохранить помидоры, или тот, кто не сумел сохранить жалость? Я закапываю гнилые плоды в землю. Может, к следующей весне из них вырастет хоть капля смирения.



7. О доме и рае (фрагмент утраченной рукописи)

Дом как душа. Мы до смерти должны стараться, чтобы он стал нашим раем. Беда в том, что мы строим его из разномыслия и разночувствия, а потом удивляемся, что стены холодны. Одни красят небо в голубое, другие — в черное, и в домах своих они прячутся от соседей. Но, может быть, истинный рай — это не дом с толстыми стенами, а открытая веранда, где можно сидеть рядом, не пытаясь перекрасить чужое небо в свой цвет? Но кто из нас, атлантов, держащих свой купол, согласится просто выйти на порог?



3.





1. Одинокий путь

Был час меж светом и тьмой, когда деревья, освобожденные от листвы, предстают в своей истинной сущности — не украшениями мира, но его скелетом, его молчаливой, ушедшей в себя волей. Я шел меж ними, и они медленно вращались вокруг моей оси, как планеты вокруг угасшего солнца. В этом движении не было ни угрозы, ни привета — лишь чистая геометрия бытия, прекрасная, как формула, выведенная на небесах алмазной пылью. И вдруг я с ужасающей ясностью понял: это не они вращаются вокруг меня. Это я, Гарри, всего лишь заблудшая частица, падаю по бесконечной спирали в центр собственного одиночества, а деревья стоят недвижимо, как стражи вечности, равнодушные к моему падению. О, если бы можно было стать одним из них — быть просто формой, а не вечно ищущей себя душой!



2. Трактат о Степном торгаше

Из некоего трактата, найденного в архивах касталийского Ордена:

«...Ибо истинно говорю вам: тот, кто ищет свой характер на рыночных лотках, подобен человеку, который пытается утолить жажду, читая меню в трактире. Мир рядится в пестрые одежды товаров, желая обмануть взор. Но дух не приемлет обмана. Он проходит мимо, нервный и замороченный, ибо его родина — не ярмарка тщеславия, а тихая келья самопознания. Бедняки духом, толпящиеся у прилавков, шепчут: "Нам нечего терять, кроме цепей нашей нищеты". Но они заблуждаются. Им есть что терять — свою последнюю, горькую, мученическую свободу. Ибо свобода не продается и не покупается, она лишь обретается в тишине долгих, бессонных ночей, когда человек остается наедине со своим страхом и своей последней надеждой».



3. Магический театр (вход через быт)

Когда я чищу мороженую рыбу на кухне, я часто вспоминаю Пабло и его Магический театр. Смотри: вот она лежит на доске, застывшая в ледяном сне, ее глаза — два мутных стеклышка, сквозь которые равнодушно смотрит сама смерть. Еще  недавно она была частью океана, частью великого, бессознательного круговорота жизни, и вдруг — стала вещью, объектом, предметом моего холодного умысла. Я провожу ножом по ее серебристому боку, и в этом разрезе мне открывается не рыба, а моя собственная душа — такая же мороженая, разложенная по полочкам рефлексии, готовая быть пожранной кем-то более голодным. Не это ли и есть вход в тот самый театр, где любое движение ножа становится актом самопознания, а любой утренний план — насмешкой над иллюзией порядка? Мы не готовим ужин. Мы приносим жертву. Себе. И богам, которым мы разучились молиться.




4. Игра в бисер (в перерывах между мыслями)

Снова я потерял мысль. Вернее, не потерял, а отпустил ее, как отпускают воздушный шар, надеясь, что он вернется. Но мысли, подобно касталийским музыкантам, не терпят невнимания. Пока я гнался за десятой, первая уже обернулась шестой, шестая позвала третью, а третья, взяв за руку восьмую, увела ее в туманную страну ассоциаций, откуда нет возврата. И вот я стою посреди этого шумного базара ума, где каждая идея торгуется с каждой, и понимаю: это не я мыслю. Это мысли играют мною, перекидывая мое бренное тело, как стеклянный шарик, от одной комбинации к другой. И в этом танце, в этом головокружительном вихре образов, я вдруг вижу ту, самую первую, утраченную мысль. Она сидит в углу, старая и мудрая, и с легкой усмешкой наблюдает за моими потугами. Я подхожу к ней, протягиваю руку... и просыпаюсь. На дворе ночь. Рыба давно сварилась. Игра закончена. До завтра.



4.



1. О последней рубахе и границах сада


Я долго сидел у ограды, отделяющей сад моего «Я» от внешнего мира, и размышлял о притче о рубахе. Русский человек говорит: «Возьми последнее», но даже крошечный островок, поросший чертополохом, он отдает только после долгой осады, да и то — не врагу, а лишь новому сторожу.

Это напомнило мне историю Иосифа Кнехта: как трудно Касталии отказаться от своей последней хижины, от самой идеи границы, даже во имя высшей любви. Мы все мним себя магами, способными превратить рубаху в знамя братства, но в час истины оказываемся всего лишь садовниками, ревностно охраняющими свой клочок земли от сорняков соседа. Душевность — это лодка, которая спасает от потопа, но она же не дает нам ступить на воду. Мы кричим о щедрости, но наши руки сжимаются в кулаки, как только речь заходит о песке и камнях...



2. Дрема и двойник


Сегодня после полудня меня посетило странное оцепенение. Я задремал за письменным столом, и мне показалось, что мой двойник — тот самый, что носит мое «потрепанное лицо», — вышел прогуляться по бурелому моих мыслей. Он шел медленно, как космонавт по чужой планете, перешагивая через рухнувшие колонны рассуждений о боксе и шахматах.

Я наблюдал за ним с ужасом и нежностью. Он пытался играть восторженность, но его жесты были похожи на движения канатоходца, который забыл про высоту. Вдруг он споткнулся о нерешенную проблему, которой мы пренебрегли, и упал в ложбину сна. И в тот же миг я проснулся, чувствуя, что истинная жизнь течет где-то там, в этой дремотной мгле, а здесь, за столом, — лишь бледная копия, пытающаяся поймать ритм вселенной.



3. Лекция о самообмане


Собрались мы как-то в одном доме, похожем на аквариум с илистым дном. Говорили о «гении кисти» и «гении пера». Один из нас, некто Г., траченый молью  гуманист , утверждал, что культура плавает на глубине десяти сантиметров. «Посмотрите, — сказал он, указывая на наши лица, — каждый из нас — гений самообмана».

И я вдруг прозрел: мы сидели вокруг стола, как вокруг дохлого льва, и каждый норовил отщипнуть кусочек славы, не проронив ни слова правды. Мы хныкали о высоком, но стоило кому-то протянуть руку помощи, как мы тут же кусали ее, требуя не жалости, а похвалы. Мы говорили о Христе, но мечтали о теплой постели и уютных друзьях. И тогда тишина стала такой плотной, что я услышал, как в углу плачет наш маленький, всеми забытый Бог — плачет оттого, что мы превратили веру в него в удобный ритуал, в веру в самих себя.




4. Строитель и бурелом

Неделю я строил в своей душе стройное здание — этажи закона, традиции, молитвы. Кладка была ровной, как у хорошего каменщика. Но в выходной меня потянуло в бурелом. Я пошел на болото, где вместо камней — скользкие кочки неконтролируемых желаний, а вместо раствора — жидкая грязь раздражения.

Там, среди коряг, я наткнулся на себя прежнего, того, кто «наломал дров». Он стоял с бутылкой в руке, и его глаза были непрозрачны, как заслонки. «Ты строишь, — прошептал он, — но твои стены давят на меня. Дай мне хоть немного хаоса, иначе я задохнусь под твоими потолками, которые всё равно никогда не достанут до неба».

Я вернулся домой, сел в свое отремонтированное авто и поехал. Но на первом же повороте поджилки мои ёкнули: я понял, что еду не по асфальту, а по той самой тонкой нити, что отделяет созидание от безумия.




5


В тенистых лесах Шварцвальда, где каждый дуб шепчет о вечном возвращении, бродил странник по имени Герман. Он искал тропу к себе, но беднякам шептал: «Ищите в корнях, в грязи под ногами — может, выгорит искра, ведь терять вам лишь цепи привычек». И они шли, мученики в серых плащах, а дьявол обнимал их не веревочкой, но паутиной снов, где каждая нить — воспоминание о потерянном рае. Герман улыбнулся: «Сеть — это всего лишь танец теней на листе».


Мужчина, сильный, как волк в стае, жаждал женщины, но она была наживкой в золотой луже его гордыни — не человек, а приманка для его демонов. Он хватал, царапался, а она ускользала, как река в тумане. «Сила — иллюзия», — подумал Герман, глядя на них из-под старого дуба, — рыба всегда сильнее крючка, ибо в ее глубине — океан забытых богов.

Достоевский, тот русский лесной дух, доказал: добро извивается, как корни в земле, проникает в трещины зла, если зажечь огонек в сердце. «Не гордись пред Богом, не страшись Его милости», — шептал странник, и культурные люди, хранители руин, не давали миру ни сгнить, ни расцвесть.

 Станешь строгим — скатишься в камень консерватизма; соединишь добродетели — они перетекают в яд, как сок дерева в осенние листья.

Вера в Бога — цветок в саду души, но сатана поливает его ядом, превращая в плющ сомнений. Поднимаешь знамя — и битва начинается, а не победа. «Проблему не решишь — расти над ней», — учил Герман, шагая по холмам, где нерешенные беды громоздились, как древние курганы. Только Евангелия читай вновь и вновь — в них вечная весна, знак жизни за гранью осенних бурь.

Соблазны страшнее угроз, ибо лев рыкает в зеркале твоих глаз.

 Нарассуждал черт-те чего — вышел винегрет из теней и света, протухший, но цепкий.

 Перед Израилем расступилась вода душевности, Христос шагал по волнам, а мы тонем в лодке традиций, пока буря не разобьет ее о скалы.

 Скорость жизни — не в беге, а в плуге креста, в подлинности борозды.Человек рожден за семьдесят лунных циклов до конца, чтоб смерть подкралась, как туман в долину. Рецептов универсальных нет — лишь травы для ран, но каждый мнит себя панацеей и рушится у поворота.

 Откровенность — маска: «Вы мне не по душе, зачем же плясать в вашей тени?»

 Погода души — как альпийский шквал: знаешь, что  осень в сердце, но час от часу не угадаешь

Задремал днем — пусть сон гонит оврагами и горами, пейзаж не ровная долина.

 Живи без смущения, с улыбкой волчонка: «Я умен, добр — и потому король леса». Люди — нули в книге судеб, судьи из глины.

 Творчество ценят на словах, но смотри на дела — циник взвешивает золото глаз.

Вовка, язычник в шкуре мальчишки, насвинячил и буркнул: «Не нравится — убирай сам».

 Осень плодов полна, весна скудна — терпи одно, жни другое.

 Богачи должны звать: «Придите, труждащиеся!» — но их слова тонут в золоте.

 Смех — воровка радости, рубит ее на монеты для ярмарки тщеты.

Увидел цель далекой — зарыдал в тишине, как река в скалах.

Деньги к истине — как мотылек к луне; не пробьешься.

Не рви душу вечно — умри спокойно, не суй рук в хаос.

 «Левее, осел!» — пинок; «Быстрее, мусор!» — тычок; идешь верно, но уже тень от себя.

Жизнь — не впору, убога и сложна: удобнее в мире грез, где стул на потолке — норма.

 Уронил бутылку души — брякнул вдруг правду. До неба не дошел — стал «оригиналом», бормоча о вышках потолков. Сломать старое по-доброму? Хаос творения — как роды леса после пожара.

«Я нежный эгоист на бойне теней — не смотрю по сторонам».

Они не покупают — презирают; молчат — осуждают; смотрят — видят безумие.

Богоизбранный без Бога верует в дьявола под крышкой национализма — вера вечна, маска меняется.

Журнал с либералкой манит шансом сплетен, но час спустя — «московские кухни теней».

 Достоевский — хлеб для утопающих, но зачем тонуть ради корки?

Мысли — прохожие с ликами-тарелками, полными музыки; старое не отодвинешь — новое не войдет без преемства.

Привык к недостроенным домам души, где лампочка горит в подвале.

 Раздражился: «К черту авторитеты!» — мат прорвался сквозь пальцы, как трактор в пропасть.

 Счастья нет, ибо не ищешь — ищешь обеспечение, а оно — цепь.

Поэты — жрецы ритуала, мотивы их — как нумерованные сказки, где смех над номером.

Г. и Р. П. — пепельные евреи с широтой ветра.

 «Выпрямлюсь щас, глаз слезится...» — сопли, голод, люди; завтра — снова.

Сошедшие с ума жгут свет, спасая камни. В рай не верят, ада боятся — склон оврага, не горы.

 В глазах его — заслонка-марля, сквозь блеск проступает свет иной стороны.

Мама манит Вову девушками: «Кровь Христа или юбки?» — мечта неплохого: постель теплая, друзья уютны, работа мила. Забыть Бога, христов бомжей...

Потреплет щеку — подставь другую; живи половиной лица.

Не добрые мы; мясо не жрем — слабые; львы рычат, волки режут стаи. Держишь чистое — пачкаешь грязным; поэзия мелочей — листва над мертвой корой.

Собери плоды — голова кружит, лягу, жну на сон грядущий.