Тысяча шляпок и ни одного зеркала

Шляпка

Маленький чертёнок довольно подпрыгивал перед большим:

— Я сейчас такую пакость устроил! Запер в комнате молодую девушку. Оставил ей тысячу шляпок и ни одного зеркала.

Большой довольно хмыкнул, но ничего не сказал. Он знал, что это намного хуже, чем отнять голос или подсунуть жениха-алкоголика.

Сначала она обрадовалась. Шляпки! Целое богатство. Соломенная с вишнями, фетровая с вуалью, меховая, клош с пером, таблетка, широкополая, как у Одри Хепбёрн. Она надевала их одну за другой, кружилась, воображала себя то на улице, то в кафе, то в театре, под руку с тем, кто скажет: «Тебе идёт». Она гладила фетр, вдыхала запах новой ткани, ощупывала кружево и представляла, как выглядит в них. Она представляла себя увиденной чьими-то глазами. Любыми. Хоть мамы, хоть прохожего, хоть того, любимого, кто однажды скажет: «Ты самая красивая».

Потом она искала зеркало. Заглянула под кровать, в шкаф, за штору. Обшарила все углы. Разочарованно вздохнула. И снова вернулась к шляпкам. Теперь она надевала их медленнее, то вглядываясь в стены, то пытаясь поймать отражение в оконном стекле. Но стёкла молчали. Кто-то позаботился.

К вечеру она сидела на полу, окружённая ворохом фетра, соломы, кружева и перьев, и смотрела в одну точку. В руках она держала самую простую шляпку — чёрный фетровый колокольчик, без украшений, без претензий. Ей показалось, что она забыла, какая она. Вообще. Она не помнила ни своего лица, ни выражения глаз, ни того, как движутся брови, когда она удивляется. Она знала свой голос — он был. Но лицо… её лицо жило только там, в чужих зрачках.

— Какая я? — спросила она у шляпки.

Шляпка молчала. Она была просто шляпкой. Ей нечего было сказать.

Она перебирала их, как чётки, и спрашивала, спрашивала, спрашивала. К ночи её голос охрип. Глаза опухли от слёз.

Она легла на пол, среди шляпного царства, и закрыла глаза. Ей казалось, что она растворилась. Что её нет. Что есть только шляпки — тысяча пустых голов, каждая из которых ждёт, чтобы её наполнили. Нет никакой «её». Есть только догадки, только предположения, только мучительное «может быть». Она вспомнила всех, кто смотрел на неё раньше: мать, подруги, случайные прохожие, мальчик, который однажды сказал: «У тебя красивые глаза». Какая она теперь? Чужие взгляды ушли, и вместе с ними ушла она. Осталась только пустая комната и шляпки.

Она заснула, и во сне ей снились зеркала. Огромные, в полный рост, в золотых рамах, венецианские, трюмо, карманные, круглые, овальные. Она подбегала к каждому — и в каждом было пусто. Она смотрела в них и не видела себя. Зеркала были пусты. Она стала невидимкой даже для себя.

Проснулась она от собственного крика.

Утром она снова начала мерить шляпки. Теперь уже без надежды. Просто чтобы чем-то занять руки. В какой-то момент она поймала себя на том, что разговаривает с ними. Уже не спрашивает — просто говорит. Рассказывает им о себе. Всё, что помнит. Как в детстве боялась темноты. Как первый раз поцеловалась. Какую музыку любит. Шляпки слушали молча, и от их молчания становилось только страшнее. Она говорила в пустоту.

К полудню она уже не различала, где шляпки, где она. Ей казалось, что они врастают в неё, становятся её частью. Что она сама — шляпка. Пустая, ждущая чьей-то головы. Чьих-то глаз, которые увидят её и скажут: «Ты есть».

Она подошла к двери и долго стояла, прижавшись лбом к холодному дереву. За дверью был мир, полный глаз. Там можно было снова стать видимой. Но дверь была заперта.

Большой черт заглянул в щёлку и удовлетворённо кивнул.

— Хорошая работа, — сказал он маленькому. — Теперь она никогда не узнает, какая она на самом деле. В ворохе одежды она потеряла себя.

Маленький чертёнок довольно захихикал. Ему нравилась эта работа.

А девушка сидела на полу, окружённая тысячью шляпок. Каждая из них была её возможной жизнью. Но ни одной — её собственной. Там, где нет зеркал, нет и тебя. Только тихий голос: «Кто я?» — и никто не отвечает.