Яд в сахарной глазури. Книга пятая

Эволюцию общественной морали за последние сто лет можно описать одним сдвигом: от мучительной безнравственности (когда человек ещё чувствовал, что творит зло) — к безнравственности как новой норме (когда в этом уже не видят ничего особенного).


Если бы добродетели не существовало, пороку не было бы нужды притворяться.
Но он притворяется — и в этом его безмолвное признание: правда не на его стороне.


Лицемерие возможно только там, где есть общий язык добра. Порок мог бы молчать — но он предпочитает лгать, рядиться в чужие одежды, подделывать интонацию.
А значит, подлинник существует.


Забвение этой простой истины — участь человечества с древнейших времён: от бытовой склоки до парламентских дебатов. Факты весомее слов.
И цена этой ошибки измеряется в тщетно пролитой крови и напрасно растраченных годах, а итогом её всегда становится утрата веры в разум и справедливость.


Суть неизмеримо важнее, чем любое объяснение. И ни одно объяснение не может претендовать на абсолютную полноту.


Человек склонен презирать великие труды за их кажущуюся простоту, но стоит ему попытаться следовать этим «банальностям» (будь то целомудрие, сосредоточенность ума или умеренность в еде), как его собственная слабость заставляет его содрогнуться. Парадокс в том, что элементарные истины открываются последними. Таков фундаментальный закон и жизни, и любого серьёзного дела: до простоты нужно дорасти.


Тексты, взывающие к разуму, а не к эмоциям, никогда не обретут широкой популярности. Ибо, как отметил Фрейд, «массы никогда не жаждали истины. Они жаждут иллюзий, без которых не могут жить».


Существует мнение, что великих писателей читают лишь по той причине, что они получили известность, а следовательно, в их произведениях и мыслях нет ничего выдающегося. Мол, такие же мысли есть у сантехника Васи или уборщицы Нины, просто их никто не печатает.
Редко когда можно услышать глупость более пошлую и безмозглую, чем эта. Это снобизм наоборот, когда уравниловку выдают за справедливость. И любимый аргумент людей, которые хотят обесценить чужой труд, не прилагая своего.
Как правило, сантехнику Васе и уборщице Нине нечего сказать миру (кроме банальностей). Это не делает их неполноценными, потому что полноценность человека вообще не измеряется количеством гениальных мыслей. Но если мы заговорили о мыслях — ценность имеет не та, что мелькнула в голове, а та, которую смогли удержать, оформить и передать. Великий писатель (при всех своих человеческих слабостях) отличается от сантехника Васи не умом, а способностью этот ум материализовать в текст, который будет работать через сотни лет.
Вася и Нина, скорее всего, даже не пробовали. И это их право. Но тот, кто никогда не поднимал штангу, не имеет права утверждать, что она ничего не весит.


Читая книгу, не следует путать мысли автора и мысли его персонажей. Иначе Достоевского пришлось бы судить за Раскольникова.


В своё время профессор Джон Толкин, создатель «Властелина колец», написал эссе «О волшебных сказках». Там есть мысль, которая многое объясняет в природе споров вокруг классической и духовной литературы. А именно: сказка по-своему отражает истину — не бытовую, а глубинную.
История не отчитывается перед нами за реалистичность. Она открывает нам смысл. Но для этого нужно перестать спрашивать «как это устроено?» и начать спрашивать «что это значит?».
И тогда выясняется, что сказка говорит о жизни больше, чем иной репортаж.


Для большинства опыт — это не учитель, а просто шум, который хочется поскорее выключить.


Слова человека — это декорации, в которых он хотел бы жить. Его образ жизни — это фундамент, на котором он стоит. Разрыв между ними и есть истинная цена его личности.


Любят говорить, что любовь — самое сильное чувство. Гитлер любил собак и собственную нацию. Однако это не помешало ему построить конвейер смерти.
[ Под «любовью» здесь и далее я, разумеется, понимаю не естественную заботу о ближнем, а принцип приоритета «своих» (будь то семья или страна) над истиной и справедливостью. ]
И в мире всегда жили (и живут сейчас) миллионы меньших, менее могущественных Гитлеров, чья любовь к своим была столь же искренней и столь же бессильной перед их желанием уничтожить и поработить чужих.
Как верно заметил Франсуа Ларошфуко в своих «Максимах»: «Некоторые дурные люди были бы не столь опасны, когда бы не имели в себе ничего хорошего».
Именно эта «хорошая» часть — любовь к нации, к семье, к искусству — и становится священным ядром их зла, источником фанатичной энергии и главным самооправданием. Она показывает, что доброе в дурном человеке — не остаток человечности, а самое опасное его оружие. Поэтому так называемые «возвышенные» чувства (эти биологические импульсы психики) не имеют никакой самостоятельной ценности, ведь их можно направить куда угодно. Та же самая любовь, что заставляет мать защищать ребёнка, в другом контексте заставляет солдата сжигать деревни, веря, что он очищает мир ради будущего своих детей.
Само по себе биологическое чувство ничего не значит. Значение имеет лишь то, во что этот импульс воплощается. Любовь, замыкающаяся в круге «своих», — отнюдь не добродетель. Это — инстинкт собственности, который легко становится топливом для ненависти.
Истинная мера человека — не в силе его любви, а в радиусе его милосердия. А у большинства этот радиус равен нулю. Потому их «любовь» не только не сильнее ненависти, но чаще всего служит ей, оправдывает её и даёт ей энергию. Она — не противник зла, а его самый верный и неприметный союзник.


Вера в загробное воздаяние в её общераспространённой, упрощённой форме является для её носителей неявной предпосылкой: человеческая добродетель не имеет внутренней ценности, а посмертные взятки — единственное условие её проявления.


Седативный эффект официальной религии в том, что она воспевает страдание, чтобы сделать его терпимым для тех, кто не может его избежать.


Столь популярное в наши дни показное сострадание к животным — отлично замаскированная форма высокомерия — причём столь искусно, что даже сам «сострадающий» верит в свою добродетель.
Причина в том, что сострадать животному безопасно. Его боль проста и её причины очевидны (страх, ярость, болезнь, голод); оно ниже человека, а потому человек может позволить себе снисхождение, оставаясь на вершине иерархии.
Сострадание к человеку — совершенно иной природы. Оно предполагает риск увидеть в другом себя — и требует признать, что его порок мог бы быть и твоим, а его ярость может быть отражением твоего собственного неутолённого страха. Это сострадание требует смирения, а не снисхождения.


Разговоры о том, как один выслушал другого и услышал боль в его словах, — это лишь популярная социальная валюта. За декларацией эмпатии скрывается её полное отсутствие: человек торгует чужими чувствами, чтобы поднять свой статус в глазах общества. И в итоге сам начинает верить в собственный красивый миф.


Подобно тому, как раньше девушки краснели от того, что стыдились, а ныне стыдятся, когда краснеют, так и сейчас люди презирают не тех, кто врёт, а тех, кто врёт неумело.


Во многих семьях детей не видят. Видят лишь чистый холст для собственных недостигнутых целей и удобное зеркало, неспособное к осуждению. Свободная личность, которой предстоит пройти свой путь, подменяется инструментом для родительских проекций.


Всё, чего смогли добиться так называемые «деловые люди» — это сменить потёртые рубахи уличных барыг на дорогие офисные костюмы.
Первое, от чего им следовало бы избавиться — и чего они не смогли — это унизительная необходимость лгать и манипулировать. И эта необходимость проистекает не столько из злонамеренности, сколько из невежества и банального неумения вести прямой и честный диалог.


Юношеская жажда порока — это не тяга к свободе, а вопль страха перед одиночеством. Разврат и расточительство — самые дешёвые билеты в толпу; их покупают не ради удовольствия, а ради иллюзии принадлежности.


Отчасти инфантильность молодых сегодня коренится в интернет-сообществах, где собираются люди, не получившие в детстве здоровых ориентиров. А таких в наши дни как никогда много.
Что же до учителей «мужественности», то они исповедуют простую и лицемерную этику: чужих женщин можно, своих — нельзя. Все обязаны уважать их матерей, сестёр и дочерей, но сами они не считают нужным относиться так же к чужим.
У женских «наставниц» та же песня, только в миноре. Они требуют уважения к своим границам, но не видят чужих. Учат ценить себя, но обесценивать других. И точно так же собирают аудиторию из тех, кому в детстве не дали здоровых ориентиров, — просто теперь это упаковано не в «мужественность», а в «женственность», «осознанность» и «самоценность».


Отсутствие адекватных ориентиров, грамотного руководства (в том числе духовного) и, как следствие, понимания того, что добродетельная жизнь в конечном счёте несравненно лучше потворства страстям — вот, пожалуй, главная проблема светского человека.


Люди не понимают: исполнение всех желаний сведёт их в могилу — или, что вероятнее, кого-то другого.


Если мир таков, каков он есть, это не значит, что нужно позволять ему оставаться таким всегда.


Воплощение сексуальных фантазий — вот ещё одна причина, по которой большинство молодых писателей взялось за перо.
Не любовь к слову, не желание сказать что-то миру, а неспособность реализовать в жизни то, что так легко разворачивается на бумаге.
Автор искренне верит, что создаёт «смелую», «откровенную», «взрослую» литературу. На деле он просто компенсирует в тексте то, чего боится или не умеет в жизни. Герои становятся проекциями желаний, сюжеты — сценариями непрожитых сцен, а диалоги — попытками сказать то, на что в реальности не хватило бы смелости.
Литература как сублимация — старая история.
И в этом смысле такая «литература» — не обман читателя, а исповедь, выдающая автора с головой. Он думал, что пишет роман, а написал автобиографию собственной нереализованности.


Многие люди получают странное удовольствие, хвастаясь знакомством с теми, чей образ жизни разительно отличается от их собственного.
Наверняка вы или ваши знакомые не раз этим грешили. Например: знакомство с богатыми людьми. При том что — будем честны — сами вы не нацелены на богатство.
Или вы слышали, как завзятый бабник хвастается знакомством с семьёй староверов, где до свадьбы даже не целуются.
Смысл таких знакомств, мягко говоря, сомнителен. Непонятно, зачем богатому человеку держать в своём окружении бедного.
Ещё более сомнительна близость этих знакомств, потому что никакая уважающая себя семья верующих не подпустит развратника к своему порогу.
Знакомство не меняет сути. Можно десять лет провести у дверей академии, но так и не поумнеть.


Социальная жизнь большинства людей ничем принципиально не отличается от таковой у примитивных животных. Всё тот же (причём, бессознательный) обмен сигналами (вербальными, сексуальными и прочими), демонстрация статуса, маркировка территории. Правда же здесь и рядом не валяется. Более того, её систематическое избегание — это и есть главный, негласный закон стаи.
Её место занимает иная, более практичная ценность: бесперебойность контакта. Важно не что сказано, а что сигнал принят и ответный отправлен. Смысл вытеснен коммуникацией, истина — ритуалом. Они не ищут правды, а обмениваются позами, её имитирующими, чтобы подтвердить своё присутствие в стае.
Признаться в этом — значит разом лишиться всех социальных связей, построенных на фундаменте молчаливого сговора играть в цивилизацию.


Стоит отказаться от наивного эвфемизма «простые люди». Если присмотреться к повседневности большинства, она складывается из вполне определённых элементов: сплетни, разврат, бесконечные застолья, порочные увлечения, мелкое бытовое хищничество, подковёрные интриги, навязчивая гонка за эфемерным статусом. Редкие всплески случайной (и, как правило, вынужденной) добродетели не меняют общей картины — они лишь создают иллюзию, за которой скрывается фундаментальное равнодушие и моральное разложение.
Возводить такой образ жизни в достоинство едва ли разумно.
Кумиры этой среды — не выдающиеся учёные, не деятели искусств и не герои. Их место заняли дегенеративные блогеры и инфлюенсеры, олицетворяющие мечту о безделье и быстром обогащении. Выбор кумиров всегда диагностичен: он показывает, куда на самом деле направлено желание.
Человек склонен прикрываться красивыми лозунгами и удобными этикетками, маскируя под видимой простотой нежелание признавать собственную порочность. За внешней вежливостью и доброжелательством нередко обнаруживаются затаённая злоба, зависть, хроническая неудовлетворённость. Эти состояния реализуются в мелких пакостях, бытовых конфликтах, борьбе за признание и статус. Так складывается коллективная атмосфера недоверия и отчуждения, в которой искренность становится либо редким исключением, либо формой наивности.
Показательно и другое: отказываясь признавать собственное несовершенство и тягу к низменному, люди продолжают демонстрировать лицемерную лояльность обществу, чьё устройство они же и поддерживают своей повседневностью. Называть такое положение дел нормой — не просто самообман, но и форма соучастия.


Так называемые «сила», «уверенность», «харизма» и прочие качества, приписываемые некоторым молодым людям, — в своей сущности не более чем бутафорские маски гуляк и инфантилов, привыкших получать лёгкое одобрение.
Когда такие «уверенные» и «харизматичные» попадают в реально тяжёлые условия (на войну, например) или оказываются в обществах, где за человека говорят дела, а не слова, быстро становится ясно, кто они есть на самом деле.
Потому настоящая сила — это не то, что приковывает к себе взгляды толпы, а то, что позволяет человеку твёрдо стоять на своих ногах, когда на него никто не смотрит.


Серьёзная ошибка — полагать эффективность социальных взаимодействий мерилом личности. Это лишь показатель умения манипулировать шаблонами поведения, не более того. В современном обществе такие навыки часто достигаются ценой утраты подлинной сути: человек забывает, где кончается бутафорская маска и начинается его ядро (если оно вообще когда-либо воспитывалось), и привыкает получать чужое одобрение вместо того, чтобы выдерживать стресс.
В критические минуты инфантильная суть таких мужчин и женщин быстро проявляется. Например, в окопах — или даже в повседневных неурядицах. Скажу по личному опыту: эти «альфа-самцы» и «королевы» первыми начинают метаться в панике, когда пахнет жареным. Вот в чём вся суть.


Тому, кто считает, что человек — это животное, стоит взять за правило испражняться прямо там, где захочется.
Или прекратить эту болтовню.


Люди часто принимают интенсивность переживания за его глубину. Им кажется, что раз эмоция сильна, значит, она подлинна.
Но сила чувства не гарантирует его постоянства. Сегодня они в экстазе от высокой идеи, а завтра — снова заняты только собой.


Развратники любят лицемерить, сентиментально рассуждая о любви и о том, как трепетно они относятся к «тем самым» женщинам.
О нет. Если бы они знали, что такое любовь, они не желали бы ничего, кроме неё.


Иногда, увидев один-единственный факт во всей полноте, можно вывести из него всю цепь событий, приведших к нему, и все последствия, вытекающие из него.


Одна из главных психологических склонностей травмированных людей в том, что они ищут облегчение там, где его в принципе быть не может и не должно.


Жизнь с психологической травмой нередко похожа на блуждание в тёмной комнате и лихорадочные, но тщетные поиски запропастившегося ключа от двери, которая, однако, была заперта тобой же.


Другое неприятное осознание, которое приходит с психотравмой, — что никто не способен тебе помочь, даже искренне желая этого. А потому — разбираться с собой предстоит в одиночку.


Взаимно сменяющиеся циклы идеализации и разочарования — так можно коротко описать личную жизнь значительной части людей. Причём, не только в молодости. Просто потом это называют «опытом».


Избыток внутреннего диалога — это не признак глубины, а ловушка ума. Чем больше человек говорит с собой, тем меньше он способен воспринимать мир таким, какой он есть.
Внутренний диалог полезен, пока он — инструмент. Если же он становится фоном, не замолкающим ни на минуту, легко пропустить момент, когда надо было просто замолчать и сделать.


Адаптация ветерана боевых действий к мирной жизни — одно из самых гнусных издевательств так называемой «цивилизации».
Сначала его отправляют на войну.
Если он возвращается, — а возвращается он, мягко говоря, не очень приспособленным к гражданской жизни (особенно в 21-м веке), — ему предлагают ритуальную бюрократическую формальность, которую даже не довели до ума и называют «реабилитацией», «психотерапией» или как-то ещё (а нередко обходятся и без этого).
Пока он в военной форме, всех этих «граждан» так и тянет сказать ему спасибо, пожать ему руку.
Но как только он снимает форму, то снова становится пустым местом.
И, таким образом, его фактически оставляют либо гнить в нищете (потому что с истерзанным разумом об освоении перспективной профессии, — а таковые не отличаются лёгкостью — можно забыть), либо вынуждают примкнуть к преступной группировке или отправиться на другую войну — ведь насилие остаётся единственным, что он умеет.
Именно здесь, в этой отлаженной схеме «использовать и выбросить», и проявляется истинное лицо человеческой цивилизации.
Вот и главное доказательство того, что люди испокон веков лишь притворяются обществом, пока им это выгодно, и не минутой дольше.


Многие называют истиной лишь то, что позволяет им спать спокойнее.


Проблема современной психологии в том, что она пытается измерить бездну школьной линейкой. Большинство специалистов не способны даже вообразить объём того опыта, который не помещается в их терапевтические схемы. Какая уж там помощь — это лишь попытка уговорить бушующий океан вести себя как приличное болото.


Психология придумала столько сложных терминов вроде «самоактуализации», «фемининности» или «сочетания тела и духа», словно изучает живого бога, а не смертное существо, все жизненные устремления которого обычно ограничиваются подковёрными интригами, развлечениями и размером кредита.
Именно эта пропасть между претензией на возвышенное и реальностью низменного заставляет психологию создавать целые мифологии.
Человек не привносит в мироздание ничего, кроме дисгармонии, а психология, пытаясь его «исцелить» или «понять», лишь полирует эту дисгармонию, имитируя глубину и смысл. В подобном взгляде нет слепого нигилизма — это противоядие от излишней сакрализации психологии и мифологизации житейских неурядиц.
В конечном счёте, человек — рассказчик, плетущий истории о своём падшем величии, а психология — один из его главных мифографов. Поэтому не следует путать карту с территорией.
Территория же — это тело. Нейрохимия. Социальные инстинкты. Осознание смертности.
Всё остальное — полировка.
Но иногда отполированная поверхность меньше режет глаз и легче цепляется за окружающий мир. В этом её прагматическая ценность, лишённая метафизического пафоса.


Воинствующий атеизм выдаёт себя тем, против чего воюет. С пустотой не спорят — её просто не замечают.


Время не лечит. Время просто проходит. Лечит то, как ты это время проживаешь.


Абстрактная любовь к человечеству — это любование образом себя как любящего человечество.


Известно, как относятся к президенту. А если он переоденется в бездомного? Ответ очевиден: к нему будут относиться как к бездомному. Потому что власть — это не человек, а костюм. Снимите костюм — и от власти не останется ничего, кроме запаха, который вызовет у прохожих лишь брезгливость.


Пожалуй, главное доказательство лживости «менеджеров по продажам» (впрочем, как и всей капиталистической системы) заключается в следующем — они обходительны лишь с теми и лишь до тех пор, пока это может принести выгоду.
Но общаются ли они так же со всеми? В особенности с теми, чей социальный статус ниже?
Конечно же, нет. Но они предпочитают лгать себе и другим.
В отличие от тех, чей заработок не зависит от чужих капризов, люди профессий, завязанных на продажах, нуждаются в том, чтобы добиваться чужого расположения, называя это «искусством переговоров».
Но «искусство переговоров» — лишь красивое название для умения прогибаться. Чем изящнее прогиб, тем искуснее переговорщик.
Однако он забыл, что настоящая сила в том, чтобы вообще не нуждаться в прогибе.
Понаблюдайте за финансовыми воротилами. Скажем, миллионер ведёт «переговоры» с миллиардером. Разве тот, кто богаче и, следовательно, не зависит от чужого настроения, добивается расположения другого?
Нет. Потому что сила на стороне того, кто не зависит.
[ Более того, иногда он и вовсе позволяет себе то, чего бедному не простили бы. Однако нельзя сказать, что те, кто ниже его, достойны уважения. Они сами влезли в этот фарс, чтобы торговать своим временем и угодливостью. ]
«Но что же делать?» – спросите вы.
Всего лишь одно.
Не быть на этом месте. Занять то место, где обходительность изначально не является товаром.
Вот и всё.


«Нет» имеет настоящий вес не тогда, когда оно сказано слабому, а тогда, когда оно сказано тому, кто сильнее.


Говорят, богатые развязывают войны, а бедные страдают.
Но реальность иная.
Богатые лишь дают разрешение. А бедные — с облегчением и рвением — наконец-то получают законное право делать то, чего всегда желали: творить насилие над ближним.


Люди называют принимаемые ими решения «своими», когда в сущности это лишь голос предков, требующий выживания и размножения.


Уважение (со всеми сопутствующими ему ритуалами) редко бывает честным. Обычно оно проистекает либо из статуса, либо из страха, либо из расчёта на будущие услуги. Честное же уважение, лишённое этой подкладки, встречается так редко, что его почти путают с глупостью.


Чем меньше в обществе смысла, тем больше в нём церемоний.


О войне больше всего рассуждают те, кто далеко от неё. О политике — те, кто имеет к ней меньше всего отношения.
Диванный стратег — архетип, который не переведётся никогда.
Иногда становится страшно от мысли: что бы они творили, получив власть? Но реальность проще и прозаичнее. Таких даже в районную управу не возьмут. Потому что для этого нужно уметь вести дела, а не рассуждать о них.
Они вечно обижены на мир, который не оценил их гениальности. Им бы власть — они б показали. Но чтобы власть получить, надо встать с дивана. А там страшно. Там люди. Там ответственность. Там надо отвечать за слова.
Нужна смелость. А у этих — смелости нет. Есть только острый язык, бездна свободного времени и иллюзия собственной значимости, которую они подпитывают, комментируя то, к чему не имеют отношения.
Так и живут. Рождаются, спорят, стареют и умирают, так и не встав с дивана. И мир даже не замечает их отсутствия.


Сосуществование в большинстве человеческих обществ нередко напоминает иерархию в псарне. Подлинное уважение — редкость; его суррогат возникает только в ответ на страх. Угроза физической расправы — вот что формирует видимость уважения между мужчинами. Угроза эмоциональной боли — та же валюта в отношениях женщин. И в том, и в другом случае это вовсе не признание достоинства, а лишь тактика выживания.


Человек боится не рабства, а пустоты, которая открывается в момент свободы. Он выбирает иерархию и костюмы, потому что они дают ему сценарий, избавляя от необходимости быть творцом собственного смысла.


Многие любят драму в кино и книгах, потому что она избавляет от необходимости переживать её в реальности. Искусство для подобных индивидов — легальный способ сопереживать, не совершая поступков.


Интеллект часто служит лишь более изощрённым инструментом для оправдания тех же самых животных инстинктов. Умный человек просто умеет врать себе более красивыми словами.


Тяжело отличить выбор от безысходности.
Смирение в своей сущности может быть лишь отсутствием сил для мести; верность — отсутствием предложения от другого хозяина.


Ошибка жертв мошенников почти всегда коренится в жадности и пренебрежении простой истиной: слишком благородные поступки (чем бы они ни объяснялись) — неестественны.


Человек сам творит свою реальность, но ему не следует забывать, что у этой реальности есть свои, независящие от него законы.


Что останется от современного человека, если лишить его возможности транслировать себя вовне хотя бы на сутки?


Люди всегда выбирали следовать за демагогами не только из глупости, но ещё из самосохранения: любая, даже самая фальшивая иерархия для них уютнее осознания хаоса. Признать, что их «лидер» пуст, — значит допустить, что мир лишён управления, а их «социум» несётся в никуда без присмотра. В глубине души они, вероятно, понимают фальшь, но правда о том, что ими правит пустота, пугает их гораздо больше, чем самый наглый обман.


Уникальность гордыни в том, что она, в отличие от других пороков (будь то лень, зависть, похоть или чревоугодие) разъединяет людей, а не объединяет.


Вся философия, на которую способно большинство, звучит так: «Остановись, вдохни — ты жив».
А единственным выводом из этой, казалось бы, здравой мысли становится оправдание гедонизма.
Также источник всей «радости жизни» для многих людей кроется в вечеринках, разврате, корпоративах и пьяном угаре.
Я думаю, любой, кто хоть раз говорил «надо радоваться жизни» и подразумевал под этим пятничную пьянку, узнает себя.


Всё чаще блогеры (обычно женщины) частично обнажают интимные части тела, чтобы привлечь больше внимания к контенту. Хотя и у мужчин уже не считается предосудительным раздеться для камеры.
Впрочем, ничего удивительного.
Когда нечего сказать что-то по-настоящему дельное и новаторское, приходится показывать тело.


Человеческий ум удивительно изобретателен, когда дело касается двух вещей: самооправдания и самоутешения.
Для всего остального ему часто не хватает ни времени, ни сил.



Продолжение следует…