Аромат интуиции

Записки Одри Хепберн о ночи, когда она была  бессмертна

Замок Феррьер. 12 декабря 1972 года. 21:15

Я стою в машине и не могу выйти.
Шофер открыл дверцу, держит зонт над головой, хотя снег почти не падает — он просто висит в воздухе, как алмазная пыль. А я смотрю на замок, который горит, и думаю: вот оно. Та самая минута, о которой будешь вспоминать в старости.

Замок правда горит. Тысячи прожекторов заливают фасад оранжевым и алым, снег тает на лету, превращаясь в пар, и кажется, что средневековые башни сейчас рухнут, рассыплются пеплом, и мы все сгорим в этом прекрасном аду.

— Мадемуазель Хепберн? — шофер замерз, бедный. — Все хорошо?
Я перевожу дыхание и делаю шаг.
Внутри меня что-то щелкает. Интуиция — мой главный компас с детства — шепчет: «Одри, запомни эту секунду. Она войдет в тебя навсегда».

Я слушаюсь. Я всегда слушаюсь своего нутра. Оно никогда не врало.
На мне длинное белое платье от Живанши. Простое, струящееся, как вода в горном ручье. На голове — золотая клетка. Внутри сидят птицы. Маленькие, разноцветные, теплые. Они спят, уткнувшись клювами в перья, и я чувствую их дыхание сквозь волосы.

— Какая странная клетка, — говорю я себе. — Снаружи — решетка, внутри — свобода.
Интуиция шепчет: «Сегодня это поймут многие».
Я вхожу.

Лестница спящих котов

Вестибюль встречает тишиной. Не пустой, а звенящей, как перед первым аккордом.
Главная лестница, широкая, как площадь Святого Петра, вся усеяна котами. Они спят на каждой ступеньке — огромные, пушистые, в лакейских ливреях. Кто свесил голову, кто задрав лапы, кто свернулся калачиком. Дышат ровно, усы подрагивают.

Я перешагиваю через первого — он открывает один глаз. Зеленый, огромный, с вертикальным зрачком.
— Мяу, — говорит он. — Добрый вечер, мадемуазель Свобода.;— Откуда вы знаете? — шепчу я, замирая.;— Сегодня все знают всё, — он зевает, показывая розовую пасть. — Интуиция разлита в воздухе. Как шампанское. Пейте — не хочу.

Он снова засыпает. Я иду выше, чувствуя спиной десятки кошачьих взглядов. Они провожают меня, но не шевелятся. Ждут. Чего? Наверное, чуда.
Я тоже жду.

Встреча с пророком

В малом зале играет джаз. Трубач забрался на подоконник и дует так, что стекла вибрируют. Пианино — я узнаю эти руки — Артур Рубинштейн. Сам великий Артур колотит по клавишам, и ноты вылетают из-под пальцев золотыми искрами.

Но я вижу не их.
В углу, у камина, стоит ОН.
Сальвадор Дали. В строгом черном смокинге, с тростью с набалдашником в виде муравьеда. Усы закручены так остро, что, кажется, протыкают воздух и достают до будущего. В руках у него флакон. Маленький, причудливый, похожий на расплавленные часы.
Он смотрит прямо на меня, хотя я еще не подошла.

— Маленькая Одри, — говорит он, не здороваясь. — Я чувствовал, что ты войдешь именно в эту секунду. Мои усы зазвенели за минуту до твоего появления.
— Твои усы? — улыбаюсь я.
— Антенны, — он трогает их. — Ловят сигналы из будущего. Иди сюда. Я кое-что приготовил для тебя.

Я подхожу. Он протягивает мне флакон. Я беру его в руки — и ахаю.
Это не просто флакон. Это сюрреалистическая скульптура. Губы, нос, глаз — все сплавлено в единую форму, текучую, как сон. Внутри переливается золотистая жидкость.

— Что это? — шепчу я.
— Мой аромат, — Дали улыбается. — Я назвал его «Интуиция». Потому что это единственное, чему можно верить в этом мире. Нюхай.

Я открываю флакон. Подношу к носу.
И мир останавливается.
Запах — это не просто запах. Это путешествие. Сначала удар — горький апельсин, смешанный с чем-то пряным, восточным. Потом раскрывается сердце — роза, жасмин, но не те, что в саду, а те, что снятся. И в конце — база. Древесная, теплая, как руки матери.

— Что ты там смешал? — спрашиваю я, не открывая глаз.
— Все, — Дали довольно щурится. — Интуицию женщины, мудрость змеи, полет птицы и каплю безумия. Там внутри — моя душа, Одри. И немного шоколада. Великий Нострадамус варил свои зелья на шоколаде, чтобы видеть сквозь время. Я варю на шоколаде духи.

— Чтобы чувствовать сквозь время?
— Чтобы чувствовать ВООБЩЕ, — он поправляет усы. — Нюхай еще.
Я нюхаю. И вдруг вижу.

Себя. Старую. В саду. Вокруг бегают дети — чернокожие, улыбающиеся, счастливые. Я сижу в кресле, укрытая пледом, и смотрю на них. И мне хорошо. Так хорошо, как не было никогда в кино.

— Видишь? — голос Дали доносится издалека.
— Вижу, — отвечаю я, открывая глаза. — Спасибо.
— Не за что, — он забирает флакон и затыкает пробкой. — Это тебе подарок. Надевай сегодня. Пусть все чувствуют то, что чувствуешь ты.
Я прижимаю флакон к груди. Он теплый. Живой.

Вихрь красок

Я вхожу в бальный зал, и меня накрывает волной.
Здесь невозможно дышать — от красоты. Люстры размером с автомобили льют золотой свет на сотни масок, тысячи бриллиантов, миллионы перьев. Женщины плывут сквозь толпу, как райские птицы. Одна в платье из чистого серебра, с головой, увенчанной павлиньим хвостом. Другая — в маске, усыпанной рубинами, и платье струится за ней на три метра.

Я прохожу сквозь них, и зал затихает. Я привыкла к этому — к взглядам. Но сегодня взгляды другие. Сегодня в них не зависть и не обожание. Сегодня в них вопрос: «Кто ты, женщина с птицами на голове?»

— Одри! — кричит кто-то, и я узнаю этот голос.
Брижит Бардо выныривает из толпы, как золотая рыбка из пруда. На ней нет маски — только распущенные волосы и платье, облегающее фигуру, как вторая кожа. Она хватает меня за руку и тащит в центр зала.

— Ты видела этих котов? — кричит она прямо в ухо, перекрывая музыку. — Они живые? Неживые? Я уже ничего не понимаю!

— Они счастливые, — отвечаю я. — А это главное.
— А это главное! — вторит она. — Слушай, у тебя есть интуиция? Ну, чутье? Дали сказал, что у меня она звериная. Что я буду жить с животными и умру счастливой. Это правда?

— Если Дали сказал — значит, правда, — улыбаюсь я. — Он видит то, чего не видят другие.
— А ты видишь?

Я смотрю на нее. Золотоволосая, дикая, свободная. И вдруг интуиция — та, что в новом флаконе, или та, что всегда жила во мне — шепчет: «Она уйдет из кино. Будет спасать зверей. Проживет долго. Будет одна, но не одинока».

— Вижу, — говорю я. — Ты будешь счастлива, Брижит. По-настоящему.
Она смотрит на меня секунду, потом обнимает так крепко, что птицы в клетке встревоженно шевелятся.
— Спасибо, — шепчет она. — Мне никто такого не говорил.
— Значит, сегодня первый раз.

Хозяйка огня и ее тайна

— Ах, вот вы где, мои красавицы!
Мари-Элен де Ротшильд возникает перед нами, как из воздуха. На ней платье, расшитое золотом, а на голове — голова оленя. Ветвистые рога уходят вверх, в полумрак, а из глаз животного текут слезы. Бриллиантовые. Они падают на пол с тихим звоном, и никто их не подбирает.

— Мари-Элен, — я беру ее за руки. — Ты сегодня богиня.
— Я сегодня хозяйка, — смеется она из-под маски. — А это разные вещи. Богини могут отдыхать. А хозяйка должна все видеть, все слышать, все чувствовать.

— И ты чувствуешь?
Она наклоняется ближе. Ее голос становится тихим:
— Я чувствую, что эта ночь не кончится никогда. Она останется в каждом, кто здесь есть. Через сто лет люди будут читать о ней и завидовать нам. А мы будем уже там, — она поднимает глаза к потолку, — или нигде. Но эта ночь останется.

— Зачем ты это сделала? — спрашиваю я. — Зачем устроила этот бал?
— Потому что жизнь — это ткань, Одри, — она берет мою руку и гладит пальцы. — Обычно мы ткем ее медленно, день за днем. А сегодня я захотела вышить золотом одну ночь. Чтобы было что вспоминать. Чтобы интуиция — твоя, моя, Дали, всех — чтобы она закричала: «МЫ БЫЛИ! МЫ ЖИЛИ! МЫ ЛЮБИЛИ!»

У меня перехватывает горло.
— Ты удивительная, — шепчу я.
— Нет, — она качает головой. — Я просто женщина, у которой есть деньги и вкус. А ты — ты удивительная. Ты носишь клетку на голове и выглядишь свободнее всех нас.

— Птицы внутри, — отвечаю я. — Они поют мне о свободе.
Мари-Элен смеется и целует меня в щеку. Бриллиантовая слеза падает мне на плечо, и я прячу ее в складку платья — на память.

Тайна шоколадного торта

— Дамы и господа! — голос дворецкого перекрывает музыку. — Прошу к ужину! Сегодня вас ждет нечто особенное!

Мы входим в столовую, и зал ахает.
Столы ломятся от яств. Фуа-гра горами, икра черная и красная, омары, фрукты. Но никто не смотрит на еду. Все смотрят в центр.
Там, на отдельном пьедестале, возвышается ОН.

Торт.

Но не просто торт. Это скульптура. Шоколадный замок, из окон которого льется карамель. Шоколадные деревья с марципановыми листьями. Шоколадные фигуры — маленькие люди, застывшие в танце. А на самой вершине — шоколадная женщина, раскинувшая руки, как птица.

— Это Дали, — выдыхает кто-то.
— Это шедевр, — отвечают ему.

Сам маэстро стоит у торта, довольно улыбаясь. В руках у него чашка с дымящимся шоколадом.
— Друзья мои! — провозглашает он. — Это не еда. Это философия. Шоколад — единственное вещество в мире, которое одновременно будит интуицию и усыпляет страх. Великий Нострадамус пил его литрами, чтобы видеть будущее. Я пью его, чтобы видеть вас. И знаете что?

— Что? — кричат из толпы.
— Вы прекрасны! Все! Каждый! Даже те, кто в масках! Даже те, кто без масок! Даже те, кто вообще не пришел, но сейчас здесь, в моем воображении!

Все смеются. Аплодируют. Кто-то кричит «Браво!».
Дали подходит ко мне и протягивает вторую чашку.

— Пей, маленькая Одри. Сегодня твоя интуиция должна работать на полную.
Я пью. Горький, обжигающий, пряный — он течет в горло, и вдруг я вижу.
Я вижу всех. Не маски — души. Вижу, как смеется Брижит — и смех ее разлетается золотыми искрами. Вижу, как Мари-Элен смотрит на мужа — и в этом взгляде вся ее жизнь. Вижу Ги де Ротшильда, который держит за руку какую-то даму, но думает только о жене.

— Видишь? — шепчет Дали.
— Вижу, — отвечаю я. — Любовь. Везде любовь.
— Это главное, что можно увидеть, — кивает он. — Остальное — детали.

Смех и танец
Ужин длится часами. Но никто не сидит на месте.
Мы едим, пьем, встаем, танцуем прямо между столов. Шампанское льется рекой — голубое, розовое, золотое. Кто-то уже танцует на столах — дама в павлиньих перьях выделывает такое, что мужчины давятся омарами.

— Смотрите на нее! — орет кто-то.
— Смотрите на нас! — орут в ответ.

Я ловлю себя на том, что смеюсь. Не улыбаюсь, а именно смеюсь — громко, заливисто, как девчонка на римской площади, когда сбежала от королевских обязанностей.

— Помнишь «Римские каникулы»? — кричит мне Брижит, проносясь мимо в объятиях какого-то красавца.

— Я их никогда не забываю! — кричу в ответ.
— Там ты была принцессой, которая захотела свободы! А сегодня?

— А сегодня я просто Одри!
— И этого достаточно!

Она исчезает в толпе танцующих. А я кружусь одна, раскинув руки, и птицы в клетке просыпаются и начинают петь. Им хорошо. Им весело. Им кажется, что это не клетка, а самый лучший дом на свете.

Ко мне подходит мужчина в маске льва.
— Можно пригласить вас, мадемуазель?
— А вы умеете танцевать так, чтобы птицы не проснулись?
— Я умею танцевать так, чтобы они запели громче.

Я смеюсь и подаю руку.
Мы кружимся, кружимся, кружимся. Мимо проплывают лица, маски, огни. Где-то Рубинштейн играет так, что стены дрожат. Где-то Дали стоит у торта и что-то шепчет шоколадным фигуркам. Где-то Мари-Элен снимает маску и танцует с мужем, и они смотрят друг на друга так, будто им по двадцать лет.

— Кто вы? — спрашиваю я льва.
— Сегодня — никто, — отвечает он. — Завтра — банкир. А сегодня — просто человек, который счастлив, потому что танцует с Одри Хепберн.
— Я не Одри Хепберн, — смеюсь я. — Я девушка с птицами на голове.
— Это одно и то же, — отвечает он.
И я понимаю, что он прав.

Пророк и его компас

В четыре утра я выхожу на балкон. Музыка слышна даже здесь, приглушенная, нежная. Снег падает на клетку, на плечи, на руки.

Рядом возникает Дали. С чашкой шоколада, как всегда.
— Не спится? — спрашивает он.
— Нет. Хочу запомнить каждую секунду.

— Правильно, — он становится рядом. — Знаешь, что такое интуиция, Одри?
— Чутье?

— Нет. Это компас. Единственный, которому можно верить. Все эти, — он обводит рукой замок, — деньги, власть, слава — они врут. А внутри у тебя есть штука, которая всегда говорит правду. Просто слушать надо.

— Я слушаю, — говорю я. — Всю жизнь слушаю.
— И правильно, — он кивает. — Поэтому ты будешь счастлива. Несмотря ни на что.
— А ты? Ты счастлив?

Он молчит долго. Пьет шоколад. Смотрит на снег.
— Я счастлив, когда творю, — говорит он наконец. — Вот этот бал, эти маски, этот торт — я творил это. И вы все — мои творения сегодня. Даже ты. Особенно ты.

— Я не творение, — улыбаюсь я. — Я просто женщина.
— Которая носит клетку на голове и думает, что это она выбрала, — он усмехается в усы. — Нет, дорогая. Это я тебя сюда позвал. Через Мари-Элен, через случай, через интуицию. Ты должна была быть здесь. Чтобы через пятьдесят лет люди читали и думали: «Боже, они там были! Они пили шоколад Нострадамуса! Они нюхали мои духи! Они танцевали до упаду!»

Я смотрю на него и понимаю: он прав. Он все видит. Все чувствует.
— Спасибо, Сальвадор, — говорю я тихо.
— Не за что, — он чокается со мной чашкой. — Пей. Шоколад остывает.
Я пью. Горько. Сладко. Вечно.

Рассвет

В шесть утра мы выходим на крыльцо.
Солнце встает над лесом — розовое, холодное, прекрасное. Снег искрится миллионами бриллиантов. На ступеньках сидят уставшие коты — уже без ливрей, в обычных пальто, курят сигареты и смеются.

Один из них, тот самый, что подмигивал мне вечером, смотрит на меня и говорит:
— Ну что, мадемуазель Свобода? Дожили?
— Дожили, — отвечаю я.
— Запомнили?
— Запомнила.
— И что запомнили?

Я закрываю глаза. Вдыхаю. В носу еще стоит аромат духов Дали — горький апельсин, роза, древесина. На губах — вкус шоколада Нострадамуса. В ушах — музыка Рубинштейна, смех Брижит, звон бриллиантовых слез.

— Я запомнила, что была счастлива, — отвечаю я.
Кот улыбается, тушит сигарету и уходит в замок.
Я стою одна. Снег падает на клетку. Птицы проснулись и поют.
Где-то сзади Дали кричит: «Одри! Шоколад еще остался! Заходи!»

Но я не иду. Я стою и смотрю на солнце.
И знаю: эта ночь не кончится никогда.
Она будет жить во мне. В этом аромате на моем запястье. В этом вкусе на губах. В этой свободе, которую никто не отнимет.
1972. Декабрь. Ночь, когда мы были бессмертны.

P.S. А знаешь, что самое смешное?
Через пятьдесят лет люди действительно пишут об этом бале. Ищут фотографии, читают воспоминания, пытаются понять, что там случилось.

А случилось только одно.
Мы слушали свою интуицию.
И она привела нас в сказку.
Самую настоящую.
Из шоколада, снега, бриллиантовых слез и аромата, который не выветривается полвека.


Эпилог. Аромат вечности

1972. 13 декабря. 7 часов утра. Рассвет.
Я стою на крыльце одна.
Машины одна за другой исчезают в снежной мгле, увозя разгоряченные лица, сбившиеся маски, растрепанные прически. Замок Феррьер позади меня уже не горит — он просто стоит, усталый, огромный, припорошенный снегом, и кажется, что вся эта ночь мне приснилась.
Я подношу запястье к лицу.

Там, где Дали брызнул свои духи несколько часов назад, до сих пор живет аромат. Горький апельсин. Роза. Древесина. И что-то еще — неуловимое, как сон, как предчувствие, как улыбка, которую ловишь краем глаза.
Я закрываю глаза и вдыхаю глубоко.
И в этом вдохе — вся ночь.

Вот смех Брижит, разлетающийся золотыми искрами по залу. Вот горячий шоколад, обжигающий губы, и шепот Дали: «Пей, маленькая Одри, сегодня твоя интуиция должна работать на полную». Вот бриллиантовая слеза Мари-Элен, упавшая мне на плечо, — я так и не вынула ее из складки платья. Вот руки льва, кружившие меня в танце, и его слова: «Я счастлив, потому что танцую с Одри Хепберн». А я ответила: «Я не Одри, я девушка с птицами на голове». А он: «Это одно и то же».

Я открываю глаза.
Птицы в клетке проснулись и поют. Им хорошо. Им кажется, что они не в клетке, а в самом уютном доме на свете. Может, так оно и есть.
— Мадемуазель Хепберн? — шофер уже здесь, стоит у машины, ждет. — Едем?
Я смотрю на замок в последний раз. На остывающие стены. На снег, заметающий следы сотен туфель. На кота в обычном пальто, который стоит в дверях, курит и смотрит на меня. Тот самый, с зелеными глазами.

— Мяу, — говорит он. — До свидания, мадемуазель Свобода.
— До свидания, — отвечаю я.
И вдруг понимаю: я не хочу уходить. Не потому, что здесь красиво. А потому, что здесь я была собой. Настоящей. Без масок — даже с клеткой на голове. Без ролей — даже в платье от Живанши. Просто Одри. Девчонка из «Римских каникул», которая сбежала от королевской жизни, чтобы есть мороженое на площади Испании.
Интуиция — тот самый компас, который вел меня всю жизнь — шепчет: «Запомни это чувство. Оно будет возвращаться к тебе каждый раз, когда ты будешь пить горячий шоколад. Каждый раз, когда почувствуешь запах горького апельсина. Каждый раз, когда увидишь птицу в клетке».
Я сажусь в машину. Шофер закрывает дверцу. Мотор мягко урчит.
— Куда, мадемуазель?

Я смотрю вперед. Дорога уходит в белый, искрящийся рассвет. Париж ждет. Завтрак у Тиффани? Нет, завтрак у Тиффани будет потом, в другой жизни. Сегодня — просто возвращение.
— Домой, — говорю я. — Но медленно. Очень медленно.
Машина трогается.
Я прижимаю запястье к лицу и снова вдыхаю. Аромат Дали все еще здесь. И мне кажется, он никогда не выветрится.

Потому что такие ночи не уходят. Они остаются в крови, в памяти, в кончиках пальцев. Они становятся частью тебя. И через двадцать лет, когда я буду сидеть в своем саду в Швейцарии, окруженная детьми и цветами, я закрою глаза и снова окажусь здесь.
В замке, который горел.
На балу, где коты спали на лестнице.
В ночи, где шоколад открывал будущее, а духи пахли вечностью.
И птицы в моей клетке будут петь.
Всегда.

Post Scriptum для тех, кто дочитал

А теперь — самое главное. То, что я поняла только много лет спустя.
Дали был прав. Интуиция — единственный компас, которому можно верить. Она привела меня на этот бал. Она заставила меня выпить тот шоколад. Она шепнула мне сохранить тот флакон.
И теперь, когда меня спрашивают: «Что такое счастье?» — я отвечаю:

— Это одна декабрьская ночь 1972 года. Замок Феррьер. Снег. Музыка. Шампанское. И чувство, что время остановилось, потому что даже время не смеет мешать, когда танцуют гении.
Мы все там были.
Каждый, кто читает эти строки, — тоже.
Потому что настоящая магия не знает границ времени.
Закрой глаза. Вдохни.
Чувствуешь?
Горький апельсин, шоколад и бриллиантовая пыль.
Это мы.
Это навсегда.