Истории уличного фонаря. 2. Первая вахта

Я горел и светил — и всё никак не мог поверить, что это происходит со мной. Что я есть. Что я — свет. Что надо мной — звёзды, а подо мной — земля, по которой ходят люди.

Первую ночь я не сомкнул глаз. И не потому, что фонари не спят ночами. Просто не мог оторваться. Смотрел. Слушал. Впитывал.

Слева, за невысоким забором, громоздились тени. Краны — огромные, молчаливые, похожие на доисторических птиц, поджавших одну ногу и застывших в ожидании. Экскаваторы, бульдозеры, груды труб и арматуры. Стройка. Она тянулась дальше, теряясь в темноте, и я понял: посёлок ещё не кончается. Он будет расти. И может быть, когда-нибудь эти краны уйдут, а на их месте встанут новые фонари — мои младшие братья.

С той стороны, со стройки, доносился лай. Собачий, отрывистый, то затихающий, то вспыхивающий снова. Я вслушивался в эти звуки и не понимал: они злые? Испуганные? Просто разговаривают друг с другом? Потом, много позже, я узнаю их историю. Но в ту ночь они были просто голосами темноты…

А звуков было много.
Где-то далеко, за лесом, послышался звук машины. Потом ещё одной, потом стих. Там, наверное, дорога. Ветер шелестел листвой в сквере — молодой, ещё негустой, но уже живой. В траве кто-то шуршал, попискивал, возился. Я пригляделся и увидел: маленькая серая полёвка, блестящая в моём свете, перебегала тротуар. Остановилась, поводила носом, прислушалась — и юркнула под куст.
А потом увидел вдалеке, как из зарослей вышел ёж.
Важный, неторопливый, колючий. Он прошествовал прямо через сквер (там тоже стоят мои собратья, но они молчали и, кажется, спали), потом вышел в пятно моего света. И тут я его разглядел! Остановился, пофыркал, повозился в листве, даже не взглянув на меня. Просто деловито перебирал лапками, шуршал травой и сопел. Он был такой настоящий, такой... другой, что у меня внутри, наверное, даже ток сильнее побежал от волнения. Потом так же важно развернулся и удалился обратно в темноту. Я смотрел ему вслед и думал: вот это да. Живой. Настоящий. Дикий. И я его вижу. Я ему освещаю путь.

Мошки и мотыльки кружились в моём свете. Сотни, тысячи крошечных существ, танцующих свой бесконечный танец. Они вились вокруг моей головы, падали на траву, взмывали снова. Я заворожённо следил за этим хороводом, пока не понял: они танцуют не для меня. Они просто живут своей жизнью в моём свете. Но мне хотелось думать, что для меня.

Дом за моей спиной молчал.
Только в одном окне — том самом, откуда пришло моё имя, — горел неяркий свет и слышались голоса. Тихие, усталые, но счастливые.
— Нет, люстру надо вешать повыше, а то задевать будем.
— А может, вообще без люстры? Светодиодную ленту по периметру?
— Дима, мы это уже обсуждали. Люстра — это уют.
— Ладно, ладно. Твоя правда. А кухню когда закончат?
— Через неделю обещали. Представляешь, наконец-то будем готовить нормально, а не в микроволновке.

Слова были странными — «люстра», «периметр», «микроволновка». Я не знал их, но голоса звучали так тепло и уютно, что мне самому захотелось светить еще ярче, чтобы им было хорошо. Я слушал их и чувствовал себя… причастным. Я светил им. Я охранял их сон. Я был их первым стражем в этом новом месте.

Потом всё стихло.
Даже собаки на стройке замолчали. Даже ветер прилёг отдохнуть. Только мотыльки всё кружились, только звёзды смотрели на меня сверху, только я горел — ровно, ярко, не мигая.
Я смотрел на лес. Там было темно, но я знал: он тоже смотрит на меня. Мы ещё не стали врагами или друзьями. Мы просто изучали друг друга.

А потом край неба начал светлеть.
Сначала незаметно, чуть-чуть, где-то далеко за лесом. Потом всё сильнее. Звёзды побледнели и растаяли. Мотыльки исчезли. Птицы — те самые, чьи голоса я запомнил навсегда — запели свою утреннюю песню.
И я погас.
Не потому что устал. Я не устаю. А потому что моя вахта кончилась. До вечера.
Я стоял, прохладный после ночи, и смотрел, как всходит солнце. Мой первый рассвет. Я выдержал. Я не сомкнул глаз. Я всё видел, всё слышал, всё запомнил.
Впереди у меня было время. Много времени. Тысячи ночей.
Но эта — первая — останется во мне навсегда.