Мартин Иден инсценировка романа Джека Лондона

     Действующие лица:
     Человек
     Мартин Иден
     Гертруда и Мэриен, его сёстры
     Бернард Хиггинботам и Герман Шмидт, их мужья
     Джим, второй жилец Хиггинботамов
     Лиззи Конолли, уличная подружка Мартина
     Мистер и миссис Морз, представители класса буржуазии
     Руфь, их дочь
     Масляная Рожа, он же Молодой Репортёр
     Джо Доусон, старший в прачечной, позднее бродяга
     Мария Сильва, португалка, сдающая комнату
     Бриссенден, знакомый Мартина, настоящий интеллигент
     Судья Блоунт, знакомый мистера Морза
     Жители Окленда


                Пролог

     Мальчишка-газетчик:    Смерть знаменитого писателя! Трагедия на «Марипозе»! (Человек покупает у него газету.) Смерть знаменитого писателя! Трагедия на «Марипозе»! (Убегает за сцену. Голос его делается всё тише.)
     Человек (читает):    Только что в нашу редакцию пришло известие с борта парохода «Марипоза», находящегося на Таити, о гибели молодого писателя Мартина Идена. Всем нам хорошо известна внешность этого талантливого человека, который с такой головокружительной быстротой сделал себе карьеру на литературном поприще, занимая с недавнего времени первое место по спросу на книжном рынке, – бронзовое лицо, могучие плечи, ясный спокойный взгляд, впалые щёки аскета. Таким был Мартин Иден. Шумиха вокруг его персоны уже давно сделала достоянием гласности многие его биографические сведения. Не найдётся ни одной газеты, где бы не были помещены подробные описания, кем он был и кем он не был, чем он занимался и чем не занимался, как рос в рабочем предместье, жил, любил и радовался жизни, затем странствовал по чужим краям, стоя на вахте, как был ошеломлён и подавлен бесконечными рядами книг, когда впервые пришёл в библиотеку, а потом прочёл эти книги и научился понимать их. Мы помним, как какое-то время назад все журналы оспаривали честь открытия Мартина Идена, уверяя подписчиков, что, постоянно ища новых талантов, первыми набрели на мистера Идена и такие-то его произведения были впервые напечатаны именно на их страницах.
     Кто бы мог подумать, что эта талантливая звезда на литературном небосклоне так внезапно угаснет?
     Накануне его отъезда в печати появилось сообщение, что Мартин Иден отплывает на «Марипозе», заняв каюту внизу, с левого борта. В печати уже сообщалось, что он простился со своими родственниками и знакомыми, уплатил по счетам, удовлетворил репортёров, затем заперся в своей каюте, пока пароход не вышел в открытое море. За обедом в кают-компании ему отвели почётное место по правую руку от капитана. По свидетельствам очевидцев, большую часть времени великий человек лежал на палубе с полузакрытыми глазами, а вечером первый уходил спать. С первого до второго завтрака он устраивался в шезлонге с журналом, который едва ли читал. По словам матросов, один раз он заглянул к ним в кубрик и что-то молвил о тоске по кочегарке, как о потерянном рае. Когда «Марипоза» вступила в тропики, стали замечать, что он беспокойно мечется по палубе. Обдумывал ли он своё новое великое произведение? В свой последний день Мартин Иден тоже бесконечно бродил взад и вперёд, и вахтенный видел, что он спустился в каюту последним.
     Но что же случилось дальше с известным писателем? О чём он думал один в своей каюте? Что представало у него перед глазами? Мог ли он знать, что это его последний вечер, последний час, когда он живёт?
     На утренний стук стюарда обитатель каюты первого класса не отозвался. Через пару часов решили проверить, всё ли в порядке с мистером Иденом, и открыли дверь запасным ключом. Глазам служащих «Марипозы», которые первыми узнали о приключившейся трагедии, предстало следующее: не горел свет, на прикроватном столике лежал томик стихотворений Суинберна, заложенный на одной странице, иллюминатор был открыт настежь. По всей вероятности Мартин Иден почувствовал дурноту, когда высунул голову наружу, дабы вдохнуть ночного морского воздуха, и выпал за борт, и этого никто не видел. Так как пароход шёл быстро, ни у какого человека в таком положении не было бы ни единого шанса на спасение.
     Так трагическая случайность забрала жизнь великого человека. Без сомнения, к этой теме мы ещё не раз будем возвращаться в следующих выпусках, так что не забывайте следить за новостями на наших страницах.
     Человек (складывая газету, к зрителям):    Да, как же, выпал за борт...! Я бывал на кораблях, подобных «Марипозе». Иллюминаторы в каютах там до того узки, что через них просто так не выпадешь. Это специально продумано ради безопасности тех людей, у которых могут возникнуть приступы внезапной дурноты. Чтобы оказаться в воде, через иллюминатор нужно протискиваться, плотно прижав руки к телу. А что он там читал у Суинберна, ведь книга была раскрыта на какой-то конкретной странице? (Берёт книгу в руки.)
     Устав от вечных упований,
     Устав от радостных пиров,
     Не зная страхов и желаний,
     Благословляем мы богов
     За то, что сердце в человеке
     Не вечно будет трепетать,
     За то, что все вольются реки
     Когда-нибудь в морскую гладь.
     Кем ты был, Мартин Иден? Я имею в виду, в душе, раз тебя не могла удовлетворить жизнь знаменитого писателя. Эта благополучная, сытая, довольная жизнь. (Читает ещё раз, но медленнее и вдумчивее.)
     За то, что сердце в человеке
     Не вечно будет трепетать!..
     Вот оно! Суинберн указал ему выход. Жизнь для Мартина Идена стала невыносимо томительна и скучна. А когда жизнь такова, как просто избавиться от неё, забывшись в вечном сне!
     Что же с тобой должно было приключиться, Мартин Иден, чтобы тебе так опротивела жизнь?
     Мартин Иден (с лицом бледным, как у покойника):    Вы, правда, хотите это знать?
     Человек:    Да, я хотел бы понять вашу причину нежелания жить. 
     Мартин Иден:    Удивительно! Прежде Мартин Иден сам по себе никому не был нужен. Так знайте же, знайте! Жизнь была для меня мучительна, как яркий свет для человека с больными глазами. Жизнь сверкала передо мной и переливалась всеми цветами радуги, и мне было больно. Нестерпимо больно.
     Вот странность: люди и после моей смерти не перестают задаваться вопросами обо мне, а всё потому, что я стал знаменитостью. Но хоть бы один проявил интерес ко мне, когда я голодал и был беден. Жизнь – страшная штука. 


                Действие первое

     (Мартин Иден в простой грубой одежде, кепке, которую он постоянно сдёргивает с головы и не знает, куда деть. Раскачиваясь на ходу, широко расставляет ноги. Нередко не знает, что делать с руками. Частенько вытирает лицо носовым платком.)
                Картина первая
     (Кухня Хиггинботамов. Гертруда чинит брюки, а Бернард Хиггинботам читает газету, расположившись на двух стульях и вытянув ноги в стоптанных туфлях. Мартин входит, налетая на дверь.)
     Мартин Иден (в сторону):    Когда-нибудь я набью ему морду. (Хиггинботаму) Ну, в чём дело?
     Хиггинботам:    Эту дверь только на прошлой неделе окрасили, а ты знаешь, какую плату теперь дерут союзы. Можно было бы поосторожнее! (Мартин вглядывается в хромолитографию на стене.) Привидение ты увидел, что ли?
     Мартин:    Да, я увидел привидение. Доброе утро, сестрёнка! Если бы ты не была так занята, ей-богу, поцеловал бы тебя.
     Гертруда:    Ступай-ка лучше завтракать. Завтрак в печке.
     Хиггинботам (Мартину вслед):    Не хлопай дверью. (Жене) Всё ещё пьян. Я тебе вчера говорил, что он налижется!
     Гертруда:    У него, правда, вчера глаза блестели, и воротничок куда-то девался, а пошёл он из дому в воротничке. Но, может, он не так уж много выпил.
     Хиггинботам:    Он еле на ногах держался, я наблюдал за ним. Шагу не мог сделать, чтобы не споткнуться. Ты слышала, как он чуть не свалился в передней?
     Гертруда:    Он, верно, наскочил на тележку Алисы, не заметил её в темноте.
     Хиггинботам:    Я тебе говорю, что твой прекрасный братец пьяница! Это у него наследственное, от папаши. Тоже кончит где-нибудь под забором. Так и знай! Хорош пример для детей! Если это случится ещё раз, пусть убирается вон. Поняла? Я не желаю, чтобы невинные дети развращались, глядя на его пьяную харю! Да, развращались, иначе не скажешь. А он заплатил за прошлую неделю?
     Гертруда:    У него ещё есть деньги.
     Хиггинботам:    А скоро он опять отправится в плавание?   
     Гертруда:    Должно быть, как всё истратит. Он уж ездил в Сан-Франциско – посмотреть, нет ли подходящего судна. Но пока у него деньги есть, он, конечно, не наймётся на первое попавшееся. Он очень разборчив.
     Хиггинботам:    Ещё чего! Палубной швабре не пристало задаваться! Разборчив! Подумаешь!
     Гертруда:    Он тут рассказывал про одну шхуну, которая отправляется в далёкие края какой-то клад искать. Вот он на ней хочет идти, если только хватит денег её дождаться.
     Хиггинботам:    Если бы он хотел устроиться здесь, я бы его взял к себе возчиком. Том взял расчёт. Он переходит к Каррузерсам. Они платят больше. Я столько не могу платить.
     Гертруда:    Вот видишь! Я тебе говорила. Ты ему платил слишком мало по его работе.
     Хиггинботам:    Вот что, старуха. Я тебе тысячу раз говорил, чтобы ты не совала нос не в своё дело. Больше повторять не буду.
     Гертруда:    Мне-то всё равно. А только Том был хороший малый.
     Хиггинботам:    Если бы твой братец не был лодырем, он мог бы ездить с подводой.
     Гертруда:    Он платит исправно за стол и квартиру. Он мой брат, и, покуда он тебе ничего не должен, нечего придираться к нему. Я ведь ещё тоже человек, даром что прожила с тобою целых семь лет.
     Хиггинботам:    А ты заявила ему, что он должен платить за газ, если будет читать по ночам? Так вот, заяви. А теперь, раз Том ушёл, мне самому придётся съездить за товаром, а ты будешь торговать в лавке вместо меня.
     Гертруда:    Но у меня стирка…
     Хиггинботам:    Начни сейчас, только и всего… Я раньше десяти не выберусь. (Уходит.)
     (Появляется Мартин и садится за обеденный стол. Гертруда пристально смотрит на него.)
     Гертруда:    А ведь здорово, что ты пишешь такие штуки.
     Мартин:    Да, да. Но ты скажи – тебе понравилось?
     Гертруда:    Господи помилуй! Ещё бы не нравилось. Меня так разобрало, что просто страсть! Рассказ хорош. Что и говорить, только уж очень от него мне тяжело стало. Плакать захотелось. А кругом и так грустного много. Когда я слушаю про хорошее, мне и самой становится лучше. Вот если бы они поженились, да… Ты не сердишься на меня, Март? Может быть, мне это кажется, потому что я очень устала. А так рассказ – прелесть, ну просто прелесть. Куда ты думаешь пристроить его?
     Мартин:    Это уж другой вопрос.
     Гертруда:    Но если б удалось его пристроить, сколько бы ты за него получил?
     Мартин:    Да уж сотню долларов, не меньше.
     Гертруда:    Ого! Хорошо бы тебе удалось его пристроить!
     Мартин:    Не плохие денежки, а? Заметь, я это накатал в два дня. Пятьдесят долларов в день!
     (Гертруда возится у печки. Появляется Джим. Садится рядом с Мартином.)
    Джим:    Ты почему не ешь? Опять, что ли, напился вчера? А я напился, нализался в доску. Эх, хороша же была девочка! Билл приволок меня домой.
     Пойдём сегодня потанцевать в «Лотос»? Будет пиво. А если явится компания, то без драки не обойдётся. Мне, конечно, начхать. Я всё равно притащу туда свою девчонку. Фу!.. Ну и вкус у меня во рту. Чёрт знает что такое!
     Ты Джулию знаешь? Она теперь со мной. Конфетка, а не девочка! Я бы тебя познакомил, да ты отобьёшь. Ей-богу, я не понимаю, из-за чего девчонки на тебя так вешаются. Даже зло берёт, когда видишь, как тебе ничего не стоит отбить любую.
     Мартин:    У тебя я ещё ни одной не отбил.
     Джим:    Как же так, а Мэгги?
     Мартин:    Да у меня с ней не было ничего. Я даже и не танцевал с нею после того раза.
     Джим:    Вот то-то и оно! Ты только потанцевал с нею да глянул на неё разок-другой – и готово дело. Ты, может, ничего такого и не думал. А она после на меня и смотреть не стала. Всё время только про тебя и спрашивала. Если бы ты захотел, она бы тебе сразу назначила свидание.
     Мартин:    Но я ведь не захотел.
     Джим:    Неважно. Я всё равно получил отставку. И как это тебе удаётся, Март?
     Мартин:    Мало ими интересуюсь, вот и всё.
     Джим:    Ты, стало быть, делаешь вид, что тебе на них наплевать?
     Мартин:    Может, и это подействовало бы. Но мне-то в самом деле на них наплевать. А ты попробуй сделать вид, может, что и выйдет.
     Джим:    Жаль, тебя вчера не было у Райли, там был один красавчик из Западного Окленда, по прозванию Крыса. Ох и увёртлив в драке! Никому из наших ребят не удалось свалить его. Все жалели, что тебя нет! Где ты вчера шатался?
     Мартин:    Так, в Окленде.
     Джим:    В театре был? Так что ж, придёшь на танцульку?
     Мартин:    Да нет, едва ли.
                Картина вторая
     (Улица Окленда. Девушка проходит мимо Мартина и задевает его плечом.)
     Мартин:    Моё почтение.
     Лиззи:    Постой, Билл. Что за спешка? Уж не хочешь ли ты удрать от меня?
     Мартин:    Как вас зовут?
     Лиззи:    А вы мне сказали, как вас зовут?
     Мартин:    Да вы и не спрашивали, впрочем, вы угадали. Меня и в самом деле зовут Билл. Верно, верно!
     Лиззи:    Да ну вас! Нет, правда? Скажите!
     Мартин:    Билл. Ей-богу! Билл и никак иначе.
     Лиззи:    Шутите? И вовсе не Билл.
     Мартин:    А вы почём знаете? Вы меня никогда и в глаза не видали.
     Лиззи:    Ну и что ж, что не видала! И так знаю, что врёте! А всё-таки вы ничего себе.
     Мартин:    Давно ушли с консервного завода?
     Лиззи:    Вы почём знаете? Уж не ясновидящий ли вы? Проснитесь, Билл. Что такое с вами?
     Мартин:    Вы что-то сказали?
     Лиззи:    Да так, ничего особенного, просто мне пришло в голову…
     Мартин:    Что?
     Лиззи:    Было бы недурно, если бы мы пошли куда-нибудь выпить кофе или поесть мороженого.
     Мартин:    В программе одна ошибка, я сегодня занят.
     Лиззи:    Вздумали навестить больного друга?
     Мартин:    Нет, зачем… У меня свидание… с одной девушкой.
     Лиззи:    Не врёте?
     Мартин:    Честное слово, правда. Но мы можем встретиться в другой раз. Как всё-таки вас зовут? Где вы живёте?
     Лиззи:    Меня зовут Лиззи, Лиззи Конолли. Я живу на углу Маркет-стрит и Пятой. (Удаляется в одну сторону сцены, а с другой появляется Руфь.)
     Мартин (в сторону):    У меня свидание с вами, Руфь. Я не хочу других свиданий.
     Руфь (глядя вслед Лиззи):    Какая красивая девушка.
     Мартин:    Не знаю. Дело вкуса, должно быть; я не нахожу её особенно красивой.
     Руфь:    Ну, что вы! Такие правильные черты лица встречаются один раз на тысячу. У неё лицо точно камея. И глаза чудесные!
     Мартин:    Вы находите?
     Руфь:    Если б эту девушку одеть как следует и научить её держаться, уверяю вас, она покорила бы всех мужчин и вас в том числе, мистер Иден.   
     Мартин:    Прежде всего нужно было бы научить её правильно говорить, а то большинство мужчин и не поняли бы её. Я уверен, что вы не поняли бы и половины из её речи, если б она говорила так, как привыкла.
     Руфь:    Глупости! Вы так же упрямы, как мой брат, когда хотите доказать что-нибудь.
     Мартин:    А вы забыли, как я говорил, когда мы встретились первый раз? Сейчас я говорю совсем иначе. Я тогда говорил так же, как эта девушка. Но за это время я выучился говорить иначе и могу утверждать понятным для вас языком, что её язык для вас непонятен. Вот вы обратили внимание, что она некрасиво держится. А знаете почему? Я ведь теперь всё время думаю о таких вещах, которые раньше мне и в голову не приходили, – и я многое начинаю понимать.¬¬
     Руфь:    Почему же она так держится?
     Мартин:    Она уже несколько лет работает на фабрике. Молодое тело податливо, как воск, и тяжёлый труд формирует его; оно невольно привыкает к положению, удобному для данной работы. Я с одного взгляда могу определить, чем занимается рабочий, встреченный мною на улице. Посмотрите на меня. Почему я так раскачиваюсь при ходьбе? Да потому, что я почти всю жизнь провёл на море. Если бы все эти годы я был не матросом, а ковбоем, я бы не ходил враскачку, но у меня были бы кривые ноги. Вот и с этой девушкой так. Вы заметили, какой у неё, если можно так выразиться, жёсткий взгляд? Ведь она никогда не жила под чьим-нибудь крылышком. Она всё время сама должна думать о себе, а когда девушке приходится самой о себе думать и заботиться, у неё не может быть такого нежного, кроткого взгляда, как… как у вас, например.
     Руфь:    Вы, пожалуй, правы. Как это ужасно! Она такая красивая…
                Картина третья
     (Гостиная Морзов. Стол, заваленный книгами. Рояль. На стене морской пейзаж в импрессионистском стиле. Мистер и миссис Морз стоят у двери.)
     Миссис Морз:    Это первый мужчина, который удостоился внимания Руфи. Она всегда так равнодушно относилась к мужчинам, что меня это даже начало тревожить.
     Мистер Морз:    Ты хочешь, чтобы этот молодой матрос пробудил в ней женщину?
     Миссис Морз:    Я не хочу, чтобы она умерла старой девой. Если Мартин Иден заставит её заинтересоваться мужчинами вообще, это будет очень хорошо.
     Мистер Морз:    Очень хорошо, но предположим, – а иногда, моя дорогая, приходится заниматься предположениями, – предположим, что он заинтересует её не вообще, а в частности?
     Миссис Морз:    Это невозможно. Она на три года старше его, и потом, это просто невозможно! Ничего плохого не будет. Положись на меня.
     (Уходят. С улицы входят Мартин с Руфью, увлечённые беседой.)
     Руфь:    Вот видите, я была права. Вы знаете гораздо больше иных студентов, а вот экзамена выдержать не можете. Это потому, что вы всё время учились урывками и не систематически. Вам нужно учиться по определённой системе, а для этого нужны хорошие учителя. Знания должны быть основательными. Профессор Хилтон прав, и на вашем месте я бы поступила в вечернюю начальную школу. Вы пройдёте курс года в полтора и сэкономите шесть месяцев. Кроме того, днём у вас будет время для писания или для другой работы, если вам не удастся зарабатывать деньги своим пером. (Садится за рояль, но не играет.)   
     Мартин (в сторону):    Но если днём я буду работать, а по вечерам ходить в школу, то когда же я буду видеться с вами? (Подходит к столу с книгами, время от времени перебирает их.) (Руфи) Уж очень это для меня детское занятие – ходить в вечернюю школу. Я бы, конечно, на это не посмотрел, если бы знал, что дело стоит того. Но только, по-моему, не стоит. Я сам могу изучить всё гораздо быстрее, чем со школьными учителями. Это было бы пустой тратой времени, а я не могу тратить время! У меня его нет!
     Руфь:    Но ведь вам так много нужно сделать. Для физики и химии нужны лаборатории. С алгеброй и геометрией вам никогда не справиться самостоятельно. Вам необходимы руководитель, опытные педагоги-специалисты.
     Мартин:    Не думайте, что я хвастаюсь, дело совсем не в этом. Но у меня есть чувство, что я могу легко всему научиться. Я сам могу всему научиться. Меня тянет к учению, как утку к воде. Вы сами видите, как я одолеваю грамматику. И я изучаю ещё много других вещей, вы себе и представить не можете, как много… А ведь я только начал учиться. Мне ещё не хватает … инерции. Я ведь только начинаю становиться на линию.
     Руфь:    Что значит – становиться на линию?
     Мартин:    Ну, разбираться, что к чему.
     Руфь:    Эта фраза ничего не означает.
     Мартин:    Я только теперь начинаю в себе понимать направление. Наука представляется мне штурманской рубкой, где хранятся морские карты. Когда я прихожу в библиотеку, я об этом всегда думаю. Дело учителя познакомить ученика со всеми картами по порядку. Вот и всё. Он – вроде проводника. Он ничего не может выдумать из головы. Он ничего нового не создаёт. На картах всё есть, и он только должен показать новичку, где что лежит, чтобы тот не заплутался. А я не заплутаюсь. Я умею распознавать местность. И обычно соображаю, чего делать. Опять не так что-нибудь?
     Руфь:    Не «чего делать», а «что делать».
     Мартин:    Верно, что делать. О чём это я? Да, о морских картах. Ну так вот: иным людям…
     Руфь:    Людям.
     Мартин:    Иным людям нужны проводники. Это так. А мне вот кажется, что я могу обойтись и без них. Я уже довольно повертелся возле этих карт и знаю, которые мне нужны, и какие берега мне исследовать, я тоже знаю. И я сам гораздо скорее исследую их все. Скорость флота меряется всегда по скорости самого тихоходного судна. Ну, вот то же самое и со школой. Учителя должны равняться по отстающим ученикам, а я один могу идти быстрее.
     Руфь:   «Тот всех быстрей идёт вперёд, кто в путь идёт один».
     Мартин (в сторону):    Но я бы желал идти не один, а с вами. Почему я не могу сделать то, что делают поэты? Они поют о любви. И я буду петь! (Руфи) Чёрт побери!.. Я… я… простите, пожалуйста, я задумался… Я только что грезил наяву.
     Руфь:    Вы сказали это таким тоном, как говорят: «я молился». Вы сами знаете, чего вам не хватает, вам не хватает образования. Вам бы следовало начать сначала – кончить школу, а потом пройти курс в университете.
     Мартин:    Для этого нужны деньги.
     Руфь:    О, я не подумала об этой стороне дела! Но разве никто из ваших родных не мог бы поддержать вас?
     Мартин:    Отец и мать мои умерли. У меня две сестры: одна замужняя, другая, вероятно, скоро выйдет замуж. Братьев целая куча, я младший, но они никому никогда не помогали. И все давно уже разбрелись по свету искать счастья, каждый сам по себе. Старший умер в Индии. Двое сейчас в Южной Африке, третий плавает на китобойном судне, а четвёртый разъезжает с бродячим цирком – он акробат. Вот и я такой же. С одиннадцати лет я живу своим трудом, с тех пор как умерла мать. Так что придётся мне самому, без школы, доходить до всего. Я только хочу знать, с чего начать.
     Руфь:    Вам, во-первых, надо бы заняться языком. Вы иногда выражаетесь… не совсем правильно.
     Мартин:    Я знаю, что отпускаю иногда такие словечки, которых вам не понять. Но эти-то я хоть знаю, как выговаривать. Я держу в голове кое-какие слова из книг, но я не знаю, как они произносятся, потому-то и не говорю их.
     Руфь:    Дело тут не только в словах, а в общем строе речи. Можно говорить с вами откровенно? Вы не обидитесь на меня?
     Мартин:    Нет, нет! Жарьте! Уж лучше мне узнать всё это от вас, чем от кого-нибудь другого!
     Руфь:    Так вот. Вы очень часто неправильно строите фразу. Употребляете обороты, не принятые в литературной речи. Я многое отмечаю в наших разговорах, от чего вам надо отвыкать.  Но пока лучше всего вам не забрасывать грамматику.
     Вот возьмите мистера Бэтлера, ему сначала ни в чём не было удачи. Его отец был банковским кассиром, но, прохворав несколько лет, умер от чахотки в Аризоне, так что мистер Бэтлер – тогда ещё он был просто Чарльз Бэтлер – остался совершенно один. Его отец родился в Австралии, и родных у него в Калифорнии нет. Он поступил в типографию, ; он мне несколько раз об этом рассказывал, – и на первых порах зарабатывал три доллара в неделю. А теперь у него тридцать тысяч годового дохода. Как он достиг этого? Он был честен, трудолюбив и бережлив. Он отказывал себе в удовольствиях, которые обычно так любят молодые люди. Он положил себе за правило откладывать сколько-нибудь каждую неделю ценой любых лишений. Конечно, он стал скоро получать больше трёх долларов, и по мере того как увеличивался его заработок, увеличивались и сбережения. Днём он работал, а после работы ходил в вечернюю школу. Он постоянно думал о будущем. Потом он стал посещать вечерние курсы. Семнадцати лет он уже был наборщиком и получал хорошее жалованье, но он был честолюбив. Он хотел сделать карьеру, а не просто иметь обеспеченный кусок хлеба, и готов был на всякие жертвы ради будущего. Он решил стать адвокатом и поступил в контору моего отца рассыльным – подумайте! – на четыре доллара в неделю. Но он научился быть экономным и даже из этих четырёх долларов ухитрялся откладывать.
     Мартин:    Верно, туговато ему приходилось. Четыре доллара в неделю! С этого не разгуляешься. Я вот плачу пять долларов в неделю за квартиру и стол и, ей-богу, ничего хорошего не имею. Он, вероятно, жил как собака. Питался, должно быть…
     Руфь:    Он сам себе готовил на керосинке.
     Мартин:    Питался, должно быть, так же скверно, как матросы на рыболовных судах, а это уж значит – хуже нельзя.
     Руфь:    Но подумайте, чего он достиг теперь! Ведь он с лихвой может вознаградить себя за все лишения юности!
     Мартин:    А вы знаете, что я вам скажу. Едва ли вашему мистеру Бэтлеру так уж весело жить теперь. Он настолько плохо питался все прошлые годы, что желудок у него, надо думать, ни к чёрту не годится. Пари держу, что у него катар.
     Руфь:    Да, но…
     Мартин:    И наверно, он теперь сердитый и скучный, как старый филин, и никакой радости нет ему от его тридцати тысяч. И наверно, он не любит смотреть, когда вокруг него веселятся. Так или не так?
     Руфь:    Но ему это и не нужно. Он по натуре человек замкнутый и серьёзный. Он всегда был таким.
     Мартин:    Ещё бы ему не быть! На три да на четыре доллара в неделю! Молодой парень сам стряпает, чтобы отложить деньги! Днём работает, ночью учится, только и знает, что трудится, и никогда не поразвлечётся, никогда не погуляет, даже и не знает, должно быть, как это делается. Хо! Слишком поздно пришли эти его тридцать тысяч.
     Знаете, мне жалко его, вашего мистера Бэтлера. Он тогда был слишком молод и не понимал, что сам у себя украл всю жизнь ради этих тридцати тысяч, от которых ему теперь никакой радости. Сейчас уж он на эти тридцать тысяч не купит того, что мог бы тогда купить за свои отложенные десять центов, – ну, там леденцов каких-нибудь, когда был мальчишкой, или орехов, или билет на галёрку!
     Руфь:    Погодите, я ещё не докончила рассказа. Мистер Бэтлер работал, по словам отца, с редкостным рвением и усердием. Он всегда отличался необычайной работоспособностью, никогда не опаздывал на службу, наоборот – очень часто являлся раньше, чем было нужно. И всё-таки он ухитрялся экономить время. Каждую свободную минуту он посвящал учению. Он изучал бухгалтерию, научился писать на машинке, брал уроки стенографии и в уплату за них диктовал по ночам своему преподавателю, судебному репортёру, нуждавшемуся в практике. Он скоро из рассыльного сделался клерком и сумел стать в своём роде незаменимым. Отец мой вполне оценил его и увидел, что это человек с большим будущим. По совету отца он поступил в юридическую школу, сделался адвокатом и вернулся в контору уже в качестве младшего компаньона. Это выдающийся человек. Он уже несколько раз отказывался от места в сенате Соединённых Штатов и мог бы стать, если бы захотел, членом Верховного суда. Такая жизнь должна всех нас вдохновлять. Она доказывает, что человек с упорством и волей может высоко подняться над своим окружением.
     Мартин:    Да, он выдающийся человек. Знаете, я тут пописываю время от времени и решился писать для заработка и продолжать учиться.
     Руфь:    Видите ли, литература такое же ремесло, как и всякое другое. Я не специалист, конечно, я просто высказываю общеизвестные истины. Ведь нельзя же стать кузнецом, не проучившись предварительно года три, а то, пожалуй, и все пять. Но писатели зарабатывают лучше кузнецов, и потому, вероятно, очень многие хотели бы стать писателями и даже пробуют писать.
     Мартин:    А почему вы не допускаете мысли, что у меня есть к этому способности?
     Руфь:    Даже если у человека есть способности к ремеслу кузнеца, разве этого достаточно? Я никогда не слыхала, чтобы кто-нибудь стал кузнецом, не побывав сначала в обучении.
     Мартин:    Что же вы мне посоветуете? Но только помните, я действительно чувствую, что могу писать. Это трудно объяснить, но это так.
     Руфь:    Вам надо учиться, независимо от того, станете вы писателем или нет. Образование необходимо вам, какую бы карьеру вы ни избрали, и оно должно быть систематическим, а не случайным. Вам надо пойти в школу.
     Мартин:    Да…
     Руфь:    Вы можете и тогда продолжать писать.
     Мартин:    Поневоле буду продолжать.
     Руфь:    Почему же?
     Мартин:    Потому что без этого не будет и учения. Ведь нужно же мне есть, покупать книги, одеваться.
     Руфь:    Я всё забываю об этом. Почему вы не родились с готовым доходом!
     Мартин:    Предпочитаю иметь здоровье и воображение, а доходы придут. Я бы много делов наделал ради… (в сторону) вас, (Руфи) ради… другого чего-нибудь.
     Руфь:    Не говорите «делов»! Это ужасно вульгарно.
     Мартин:    Вы правы, поправляйте меня, пожалуйста, всегда.
     Руфь:    Я… я с удовольствием. В вас очень много хорошего, и мне бы хотелось, чтобы всё это стало ещё лучше. Вы хотите стать знаменитым?
     Мартин:    Да, пожалуй, но это не главное. Меня занимает не столько слава, сколько путь к ней. А кроме того, слава мне нужна для другого. Есть причина, ради которой я очень хочу стать знаменитым.
     Руфь:    Я хочу, чтобы вы читали мне всё, что вы пишите, мистер Иден.
     Мартин:    Хорошо, и вот вам моё слово, мисс Морз, Я стану хорошим писателем. Я пришёл издалека, я знаю это, и мне ещё предстоит долгий путь, но я пройду его, хотя бы мне пришлось ползти на четвереньках. Я скоро принесу вам то немногое, что пока написал, а вы прочитаете, когда будет время. Но только потом скажете откровенно своё мнение. Мне так нужна критика! Пожалуйста, говорите мне всю правду!
     Руфь:    Я ничего не утаю. А сейчас давайте перейдём от разговоров к делу – я вам спою немножко или прочту каких-нибудь стихов.


                Действие второе

     (Мартин в отлично сидящем костюме, вместо кепки у него мягкая шляпа. В его поведении проявляется лёгкость и живое остроумие.)
                Картина первая
     Масляная Рожа:    Мне было восемь, когда у нас вышла первая драка. Тебе было шесть, и ты был весь в слезах, пока я бил тебя кулаками до потери сил.
     Мартин:    А полгода спустя ты опять напал на меня, но на этот раз и я посадил тебе синяк под глазом. Это чего-нибудь да стоило!
     Масляная Рожа:    Я всегда побеждал, но ты ни разу не обратился в бегство. Я был подлым противником и не давал никогда пощады, но ты всегда держался до конца.
     Мартин:    Мне было одиннадцать, а тебе тринадцать, и оба мы продавали газеты. Я не мог быстро бегать, я горбился и прихрамывал от постоянных драк. Тело у меня было сплошь в синяках, в голове был туман. Казалось, прошли века с тех пор, как начались эти ежедневные драки, и время тянулось как кошмар, в непрестанном ожидании новой стычки. Я беспрестанно думал, почему нельзя побить Масляную Рожу.
     Масляная Рожа:    Но тебе никогда не приходило в голову сдаться и признать, что я сильнее тебя, хотя я был так же истерзан как ты и охотно прекратил бы эти побоища, если бы не подстрекательства других мальчишек-газетчиков, перед которыми я не хотел осрамиться. Однажды, после двадцатиминутной отчаянной схватки, я всё же предложил кончить дело вничью.
     Мартин:    Задыхаясь и давясь кровью из разбитых губ, я крикнул, что на ничью не согласен, и если ты выдохся, так сдавайся.
     Масляная Рожа:    Но сдаться я не захотел, и драка продолжалась. Она возобновилась на следующий день, и на следующий, и на следующий.
     Мартин:    В мире не было ничего, кроме твоей рожи, и я знал, что успокоюсь лишь тогда, когда превращу её в кровавое месиво или когда в кровавое месиво превратится моя собственная физиономия. Только тогда можно будет прекратить состязание.  Но согласиться на ничью для меня было невозможно. И однажды я не нашёл тебя у ворот типографии в обычное время. Наш спор так и не был решён.
     Масляная Рожа:    В тот самый день у меня внезапно умер отец.
     Мартин:    В следующий раз я встретился с тобой только в театре. Мне уже шёл семнадцатый год, и я только что вернулся из плавания. Каждый из нас набрал себе компанию. Мы выбрали середину моста через Сан-Антонио, под электрическим фонарём. Я посмотрел тебе прямо в глаза и сказал, подняв кулак: «Никаких церемоний разводить не будем! Понял? Драться до конца! Без увёрток. У нас с тобой старые счёты, и надо свести их вчистую! Понял?»
     Масляная Рожа:    «Ну что ж, выходи, – крикнул я, – чего разболтался! До конца так до конца». И, сжав кулаки, мы бросились друг на друга, как два молодых бычка, со всем пылом юности, охваченные желанием бить, ломать, калечить.
     Мартин:    Боже! Что за скоты мы были! Что за дикие звери!
     Масляная Рожа:    Когда остыл первый порыв, мы стали драться осторожнее и обдуманнее. Ни один не брал верх. Один из моих товарищей успел сунуть мне кастет, но почти сразу ты поймал меня за руку, однако не допустил общей свалки, которая как раз не утолила бы твоей жажды мести.
     Мартин:    Когда ты, едва держась на ногах, остановился в нерешительности, я кинулся на тебя, снова и снова осыпая ударами.
     Масляная Рожа:    Казалось, мы боролись уже целую вечность, как вдруг мне удалось сломать тебе правую руку, и я вновь набросился на тебя, колотя из всех сил, но ты всё бил одной левой рукой, ничего не осознавая, колотил и колотил, пока я не рухнул на доски моста. И ты всё спрашивал: «Ещё хочешь? Говори… Ещё хочешь?»
     Мартин:    Я всё-таки побил тебя, Масляная Рожа! Мне понадобилось для этого одиннадцать лет, но я побил тебя! Так же я одолею и издателей, хотя бы для этого мне пришлось потратить и больше, чем одиннадцать лет! Только не вздумай останавливаться, иди вперёд. Бороться – так бороться до конца!
                Картина вторая
     (В посреднической конторе. У окошечка всего один человек. Торопливо входит Мартин, бормоча себе под нос.)
     Мартин (в сторону):    Любую работу, всё равно какую.
     Доусон:    Неужели никого? Но мне до зарезу необходимо найти кого-нибудь сегодня. (Оборачивается и смотрит на Мартина.) Ищешь работу? Что умеешь делать?
     Мартин:    Любую тяжёлую работу, знаю морское дело, пишу на машинке, стенографии не знаю; могу ездить верхом, – вообще могу делать всё, что угодно.
     Доусон:    Ну что ж, подходит. Меня зовут Доусон, Джо Доусон, и я ищу помощника себе в прачечную.
     Мартин:    В прачечную? Стирать я, вообще, умею. Научился в плавании.
     Доусон:    Слушай, мы, пожалуй, можем столковаться. Хочешь узнать, о чём речь идёт?
     Есть такая маленькая прачечная при гостинице в курортном местечке Горячие Ключи. Для работы нужны двое: старший и помощник. Я – старший. Каждый делает своё дело, но ты мне подчиняешься. Как, согласен?
     Хорошие харчи и отдельная комната. Но работа адова.
     Мартин:    Мне к работе не привыкать.
     Доусон:    Так по рукам!
     Фу, чёрт. До сих пор перед глазами круги идут. Уж больно я вчера перехватил… Да, так условия такие: на двоих полагается сотня долларов и квартира. Я получал шестьдесят, а помощник – сорок. Но тот парень знал дело, а ты новичок. На первых порах мне придётся много работать за тебя. Положим, ты начнёшь с тридцати и постепенно дойдёшь до сорока. Я не надую. Как только ты приладишься и начнёшь работать по-настоящему – станешь получать свои сорок.
     Мартин:    Согласен. Только хорошо бы задаток. На дорогу и другие расходы.
     Доусон:    Всё просадил, только и осталось, что обратный билет.
     Мартин:    А я всё до последнего цента должен отдать за квартиру.
     Доусон:    А ты плюнь.
     Мартин:    Не могу. Родной сестре должен.
     Доусон:    У меня на полбутылки наберётся. Пойдём. Может, что и придумаем.
     Не употребляешь? Завидую. У меня вот не выходит. Проработаешь целую неделю как чёрт, поневоле пойдёшь в кабак. Если бы я не напивался, я бы давно перерезал себе глотку или подпалил всё заведение. Но я рад, что ты из непьющих. Продолжай в том же духе.
     Скажи, ты как насчёт девочек? Слаб?
     Мартин:    Нет, раньше случалось, пока я не начал читать книги. А теперь у меня нет времени.
     Доусон:    Ну и чудило же ты! Ну, в Горячих Ключах у тебя не будет времени и на книги – только работать и спать.
     (Следующая сцена должна предстать полностью в пантомиме, показывая тяжёлую, изнурительную работу двух мужчин в прачечной. За это время окошечко посреднической конторы должно успеть превратиться в барную стойку.)
     Мартин:    Телеграмма, Джо, прочти-ка.
     Доусон:     Ты меня бросаешь, Март? Стой! Я хочу обмозговать кое-что. Напиши, что оба работника уходят. Пиши.
     Мартин:    Но почему же ты-то уходишь?
     Доусон:    Потому же, почему и ты.
     Мартин:    Я отправляюсь в плавание, а ты не можешь.
     Доусон:    Верно, но я стану бродягой. Очень даже отлично.
     Мартин:    Ей-богу, ты прав! Лучше быть бродягой, чем вьючным животным. По крайней мере будешь жить. А до сих пор у тебя жизни не было.
     Доусон:    Была, я раз лежал в больнице. Тифом болел, я тебе, кажется, говорил. Эх, и здорово было.
     Пока я лежал в больнице, мне совсем не хотелось пить. Чудно, а? Но, когда я всю неделю работаю как лошадь, я должен напиться под конец. Все знают, что повара пьют, как черти… и пекари тоже… Работа такая. Стой! Я плачу половину за телеграмму.
     Мартин:    Ладно, сочтёмся.
     Доусон:    Посмотрите! Ведь это всё моё. Это свобода! Я могу лежать под деревьями и проспать хоть тысячу лет, если захочу. Пошли, Март. Плюнем на всё. Ну их к чёрту! Чего нам ждать? Впереди страна безделья, и туда я теперь возьму билет, – только не обратный.
     Дудки! Я и пальцем не пошевелю. Пускай увольняют раньше срока, а я всё-таки не пошевелю пальцем. Я работать кончил. Буду разъезжать в товарных вагонах и спать в тени, под деревьями. Эй вы, новые работнички! Нажимайте! Потейте! Потейте, чёрт вас возьми! А когда вы околеете, то сгниёте так же, как и я сгнию, – и не всё ли равно, как вы жили? А? Ну, скажите мне на милость, не всё ли равно в конце концов?
     Ты, конечно, со мной не пойдёшь, не стоит и уговаривать?
     Мы с тобой ещё увидимся на этом свете, Март. Такое у меня предчувствие. Прощай, Март, будь счастлив. Я тебя люблю, ей-богу, люблю! (В сторону.) Славный малый, очень славный.
                Картина третья
                (В гостиной Морзов.)
     Миссис Морз:    Я бы советовала моей девочке быть поосторожней. Не слишком ли ты часто видишься с Мартином Иденом?
     Руфь:    Я знаю, о чём ты говоришь, но это невозможно. Он не…
     Миссис Морз:    Он не ровня тебе.
     Руфь:    Я не хотела этого сказать, но это так. Он груб, неотёсан, силён… он слишком силён. Он жил не…
     Миссис Морз:    Он жил не вполне добродетельной жизнью. Ты это хотела сказать?
     Руфь:    Да, я как раз это хотела сказать. Это, конечно, не его вина, но он слишком много соприкасался с…
     Миссис Морз:    С житейской грязью?
     Руфь:    Да. И он пугает меня. Мне иногда просто страшно слышать, как он спокойно говорить о своих самых безобразных поступках. Как будто в этом нет ничего особенного. Но ведь так нельзя. Правда?
     Но мне с ним интересно, во-первых, он в некотором роде мой подопечный. А потом… у меня никогда не было друзей-мужчин, хотя он не совсем друг. Он и друг и подопечный одновременно. Иногда, когда он пугает меня, мне кажется, что я словно играю с бульдогом, большим таким бульдогом, который рычит и скалит зубы и вот-вот готов сорваться с цепи.
     У меня и интерес к нему, как… как к бульдогу. Но в нём очень много хорошего, а много и такого, что мне мешало бы… ну, относиться к нему иначе. Ты видишь, я думала обо всём этом. Он ругается, курит, пьёт, он дерётся на кулаках, он сам рассказывал мне об этом и даже говорил, что любит драться. Это совсем не такой человек, какого я бы хотела иметь… своим мужем. А кроме того, очень уж он силён. Мой возлюбленный должен быть похож на волшебного принца – тонкий, стройный, изящный, с тёмными волосами. Нет, не бойся, я не влюблюсь в Мартина Идена, это было бы для меня самым большим несчастьем.
     Миссис Морз:    Я не об этом говорю, но думала ли ты о нём? Такой человек во всех отношениях для тебя не подходящий… что, если он полюбит тебя?
     Руфь:    Но он… он давно меня любит!
     Миссис Морз:    Этого надо было ожидать. Разве тот, кто тебя знает, может не полюбить тебя?   
     Руфь:    С Мартином Иденом мне хорошо. Меня ещё никто не любил, «так» не любил. А ведь приятно быть любимой «так». Ты понимаешь, милая мама, что я хочу сказать? Приятно чувствовать себя настоящей женщиной… Я знаю, я ужасно дурная, но я не хочу кривить душой и откровенно говорю тебе то, что чувствую.
     У него руки дрожат, это смешно и нелепо, но мне жаль его. А когда руки его дрожат слишком сильно, а глаза сверкают слишком ярко, я читаю ему наставления и указываю на все его ошибки. Он боготворит меня, я знаю, его руки и глаза не лгут. А меня это как будто делает взрослой – уж одна мысль об этом. Я начинаю чувствовать, что во мне есть что-то, присущее моей природе, и я становлюсь похожей на других девушек… и… и… молодых женщин. Я знаю, что раньше не была на них похожа, и это тревожило тебя. То есть ты не показывала мне своей тревоги, но я замечала… и я хотела «встать на линию», как говорит Мартин Иден.
     Миссис Морз:    Он на три года моложе тебя, у него нет положения в свете. Он нигде не служит и не получает жалованья. Он очень непрактичен. Если он тебя любит, он должен был бы подумать о каком-то занятии, которое дало бы ему возможность и право жениться на тебе, а не забавляться писанием рассказов и детскими мечтами. Боюсь, он никогда и не сделается взрослым. У него нет чувства ответственности, нет стремления найти себе настоящее дело, подобающее мужчине, – как было у твоего отца, у мистера Бэтлера и вообще у всех людей нашего круга. Мартин Иден, мне кажется, никогда не будет зарабатывать деньги. А мир так устроен, что деньги необходимы: без них не бывает счастья, о, я не говорю о каком-нибудь огромном состоянии, но просто о твёрдом доходе, дающем возможность прилично существовать. Он тебе никогда не говорил о своих чувствах?
     Руфь:    Ни одного слова. Он даже не пытался; да я бы и не дала ему говорить. Ведь я-то его не люблю.
     Миссис Морз:    Я рада этому. Я бы не хотела, чтобы моя дочь, моя чистая девочка, полюбила такого человека. Ведь есть на свете много настоящих мужчин, порядочных и чистых. Подожди немного. В один прекрасный день ты встретишь такого человека и полюбишь его и он тебя полюбит. И ты будешь счастлива с ним так, как я была счастлива с твоим отцом. Об одном ты должна всегда помнить…
     Руфь:    Да, мама?
     Миссис Морз:    О детях.
     Руфь:    Я… я думала об этом.
     Миссис Морз:    Мистер Иден не может быть твоим мужем именно из-за детей. Они должны унаследовать чистую кровь, а это он едва ли сможет дать им. Твой отец рассказывал мне о жизни матросов, и… и ты понимаешь?
     Руфь:    Ты знаешь, мама, я тебе всегда всё говорю, только иногда ты должна сама спрашивать меня – ну, вот так, как сегодня. Я давно уже хотела сказать тебе об этом, а как начать – не знала. Это, конечно, ложный стыд, но тебе ведь так легко помочь мне! Иногда ты должна спрашивать меня, давать мне возможность высказаться. Ты тоже ведь женщина, мама! Я бы никогда не думала так, если б ты не начала этого разговора. Нужно было мне сперва почувствовать себя женщиной, чтобы понять, что и ты женщина тоже.
     Миссис Морз:    Мы обе женщины. Мы обе женщины. (Обнимает Руфь, затем отходит к мистеру Морзу.)
     Наша маленькая девочка стала наконец женщиной.
     Мистер Морз:    То есть ты хочешь сказать, что она влюблена?
     Миссис Морз:    Нет, я хочу сказать, что она любима. Опыт удался. В ней проснулась женщина.
     Мистер Морз:    Тогда надо отвадить Идена.
     Миссис Морз:    Нет надобности: через несколько дней он отправляется в плавание. А когда он вернётся, Руфи здесь не будет. Мы пошлём её к тёте Кларе. Ей будет очень полезно провести год на востоке страны, повидать других людей, другую жизнь, переменить климат, обстановку.
                Картина четвёртая
     (Мартин и Руфь на природе. Вдалеке видится мост Золотые Ворота.)
     Руфь:    По-моему, вы не слушаете того, что читаете.
     Мартин:    И вы тоже не слушаете. О чём говорилось в последнем сонете?
     Руфь:    Не знаю. Я уже забыла. Не стоит больше читать. Уж очень хорош день.
     Мартин:    Нам теперь долго не придётся гулять, вон там, на горизонте, собирается буря.
     (Рука Мартина нерешительно обнимает Руфь, она обхватывает руками его шею, они целуются.)
     Руфь:    Когда вы полюбили меня?
     Мартин:    С первого дня, с самой первой минуты, как только я вас увидел. Ещё тогда полюбил и с тех пор с каждым днём любил всё сильнее. А теперь ещё сильнее люблю, дорогая. Я совсем сошёл с ума. У меня голова кружится от счастья.
     Руфь:    Мартин… дорогой. Как я рада, что я женщина.
     Мартин:    А вы, когда вы поняли впервые?
     Руфь:    О, я поняла это давно, почти сразу!
     Мартин:    Значит, я был слеп, как летучая мышь! Я догадался об этом только теперь, когда поцеловал вас.
     Руфь:    Я не то хотела сказать. Я поняла уже давно, что вы меня любите.
     Мартин:    А вы?
     Руфь:    Мне это открылось как-то вдруг. Я не понимала до тех пор, пока… пока вы не обняли меня. И я никогда до этой минуты не думала, что могу стать вашей женой, Мартин. Чем вы приворожили меня?
     Мартин:    Не знаю. Разве только своей любовью. Моя любовь могла бы растопить камень, а не то что сердце живой женщины.
     Руфь:    Это так всё не похоже на любовь, как я её себе представляла.
     Мартин:    Как же вы себе её представляли?
     Руфь:    Я не думала, что она такая.  Я совсем ничего не понимала. (Снова целуются.) Что скажут мои родители?
     Мартин:    Не знаю. Но это нетрудно узнать, как только мы пожелаем.
     Руфь:    А если мама не согласится? Я ни за что не решусь сказать ей.
     Мартин:    Давайте я скажу. Мне почему-то кажется, что ваша мать меня не любит, но это ничего, я сумею покорить её. Тот, кто покорил вас, может покорить кого угодно. А если это не удастся…
     Руфь:    Что тогда?
     Мартин:    Мы всё равно не расстанемся. Но только я уверен, что ваша мать согласится. Она слишком сильно вас любит.
     Руфь:    Я боюсь разбить её сердце.
     Мартин:    Ведь любовь самое великое, что есть в мире!
     Руфь:    Вы знаете, Мартин, я иногда боюсь вас. Я и теперь боюсь, когда думаю о том, кто вы и кем вы были раньше. Вы должны быть очень, очень хорошим со мной. Помните, что я, в сущности, ещё дитя! Я ведь ещё никого не любила!
     Мартин:    И я тоже. Мы оба дети. И мы очень счастливы. Ведь наша первая любовь оказалась взаимной!
     Руфь:    Но этого не может быть, не может быть, чтобы вы… Ведь вы были матросом, а матросы, я знаю…
     Мартин:    Привыкли иметь жён в каждом порту. Вы это хотели сказать?
     Руфь:    Да.
     Мартин:    Но ведь это же не любовь. Я побывал во многих портах, но я никогда не испытывал ничего похожего на любовь, пока не встретился с вами. Знаете, когда я возвращался от вас в первый раз, меня чуть-чуть не забрали.
     Руфь:    Как забрали?
     Мартин:    Очень просто. Полисмен подумал, что я пьян. Я был и в самом деле пьян… от любви!
     Руфь:    Но мы уклоняемся. Вы сказали, что мы оба дети, а я сказала, что этого не может быть. Вот, о чём шла речь.
     Мартин:    Я же вам ответил, что никого раньше не любил, вы моя первая, моя самая первая любовь.
     Руфь:    А всё-таки вы были матросом.
     Мартин:    И тем не менее полюбил я вас первую.
     Руфь:    Да, но ведь были женщины… другие женщины… О! (Заливается слезами.)
     Мартин (целуя её, в сторону): Но знатная леди и Джуди О`Греди во всём остальном равны.
                Картина пятая
     (Гостиная Морзов. Миссис Морз сидит с шитьём в кресле. Входит Руфь.)
     Миссис Морз:    Что случилось?
     Руфь:    Ты догадалась?
     Он ничего не сказал! Я совсем не хотела, чтобы это случилось, и я бы ни за что не позволила ему говорить, – но он ничего не сказал.
     Миссис Морз:    Но если он ничего не сказал, то ничего и не могло случиться.
     Руфь:    И всё-таки случилось.
     Миссис Морз:    Ради бога, дитя моё, что ты болтаешь! В чём дело? Что такое случилось?
     Руфь:    Я думала, что ты уже догадалась. Мы с Мартином жених и невеста.
     Но он ничего не сказал. Он просто любит меня, вот и всё. Для меня это было так же неожиданно, как для тебя. Он не сказал ни слова. Он просто обнял меня, и я… я совсем потеряла голову. Он поцеловал меня, и я его поцеловала… Я не могла иначе. Я должна была его поцеловать. И тут я поняла, что люблю его.
     Конечно, это ужасно, я понимаю. Я не знаю, сможешь ли ты простить меня. Но я не могла иначе. Я до той минуты не подозревала, что люблю его. Только ты сама скажи об этом отцу.
     Миссис Морз:    А может быть, лучше ничего не говорить отцу? Я сама поговорю с Мартином Иденом и объясню ему всё. Он поймёт и освободит тебя от данного слова.
     Руфь:    Нет, нет! Я не хочу, чтобы он освобождал меня. Я люблю его, а любить так хорошо. Я выйду за него замуж, – конечно, если вы мне позволите.
     Миссис Морз:    У нас с твоим отцом несколько другие планы, Руфь, милая… нет, нет, нет, ты не думай, что мы тебе кого-нибудь навязываем. Но просто мы хотим, чтобы ты вышла за человека нашего круга, за настоящего джентльмена, почтенного и уважаемого, которого ты сама выберешь и полюбишь.
     Руфь:    Но ведь я уже люблю Мартина.
     Миссис Морз:    Мы вовсе не хотим влиять на твой выбор; но ты наша дочь, и мы не можем спокойно позволить тебе выйти замуж за такого человека. Ничем, кроме грубости и невоспитанности, он не может ответить на всю твою нежность и деликатность. Он тебе не пара ни в каком отношении. Ему не на что даже содержать тебя. Мы не гонимся за богатством, но комфорт и известное благосостояние муж обязан дать жене; и наша дочь должна выйти замуж за человека, который может ей это обеспечить, а не за нищего авантюриста, матроса, ковбоя, контрабандиста и бог знает, кто он там ещё. К тому же это необыкновенно легкомысленный человек, совершенно лишённый чувства ответственности.
     Он тратит время на свои писания и хочет достигнуть того, чего редко достигают даже особо одарённые и высоко образованные люди. Человек, думающий о женитьбе, должен как-то подготовиться к такому шагу. А у него этого и в мыслях нет. Я уже сказала – и я знаю, ты согласишься со мной, – что у него нет чувства ответственности. Да и откуда оно возьмётся? Все матросы таковы. Он никогда не старался быть бережливым и воздержанным. Привык тратить не считая, и это уже вошло у него в плоть и кровь. Конечно, тут не его вина, но это не меняет дела. А подумала ли ты о его прежней жизни, разгульной и распущенной, – она не могла быть иной. А ты знаешь, моя девочка, что такое брак?
     Руфь:    Я думала… Это, конечно, ужасно. Мне так тяжело об этом думать. Я сознаю, что моя любовь – большое несчастье, но я ничего не могу поделать с собою. Могла ты не полюбить папу? Вот и со мной то же самое. Что-то есть такое в нём и во мне – до сегодняшнего дня я не понимала этого, но что-то есть, что заставляет меня любить его. Я никак не думала, что полюблю его, а вот – полюбила. (Убегает. Появляется мистер Морз.)
     Мистер Морз:    Иначе и быть не могло, ведь, кроме этого грубого матроса, она не знала близко ни одного мужчины. Рано или поздно женщина должна была проснуться в ней. Она проснулась, и, извольте радоваться, рядом оказался этот малый… Ясно, что она немедленно влюбилась в него или по крайней мере вбила это себе в голову, что в конце концов одно и то же.
     Миссис Морз:    Я попробую воздействовать на Руфь косвенным путём, вместо того чтобы прямо противиться её желанию. Времени для этого достаточно, так как Мартин в данный момент не может и думать о женитьбе.
     Мистер Морз:    Пусть себе видится с ним сколько хочет. Чем ближе она его узнает, тем вернее разлюбит. Надо дать ей возможность сравнить его с кем-нибудь. Надо собирать у нас в доме побольше молодёжи, девушек и молодых людей нашего круга, культурных и воспитанных, настоящих джентльменов. Рядом с ними он будет выглядеть иначе. Она увидит его в настоящем свете. А потом в конце концов он просто мальчишка. Ведь ему всего двадцать один год. Руфь тоже совершенный ребёнок. Это просто детская влюблённость, и со временем она пройдёт.
     Миссис Морз:    Разумеется, их помолвка будет весьма продолжительной. Мы ничего не скажем Мартину Идену о необходимости изменить образ жизни и приняться за серьёзную работу; не посоветуем прекратить писать, не будем способствовать его жизненным успехам.
                Картина шестая
     (Там же. Руфь за привычным местом у рояля, Мартин сидит в кресле.)
     Мартин:    Не знаю, одобрите ли вы мои начинания. Я решил, что жить у сестры мне не по карману, и хочу устроиться самостоятельно. Я уже снял комнату в Северном Окленде, в очень тихом доме, и купил керосинку – буду сам себе стряпать.
     Руфь:    Вот и мистер Бэтлер с этого начал.
     Мартин:    Я наклеил марки по всем своим рукописям и разослал их опять по редакциям. Сегодня перееду на новую квартиру, а с завтрашнего дня начинаю работать.
     Руфь:    Вы поступили на службу! Что же вы мне ничего не сказали! Что это за служба?
     Мартин:    Я хотел сказать, что с завтрашнего дня опять начну писать. Поймите меня правильно. На этот раз я не буду предаваться радужным мечтам. Мною руководит холодный, прозаический, чисто деловой расчёт. Это лучше, чем снова отправляться в плавание, и я уверен, что заработаю гораздо больше, чем рядовой оклендский служащий. Сначала чёрная работа для заработка, а уж потом шедевры.
     Руфь:    Но какой смысл писать эти настоящие вещи, эти шедевры? Ведь вы же не можете продать их? Вы до сих пор не продали ни одной строчки. Мы не можем пожениться в расчёте на шедевры, которых никто не покупает.
     Мартин:    Ну, так мы поженимся в расчёте на куплеты, которые будут покупать все. Когда я уже ложился спать, мне пришло в голову попробовать себя на шуточных куплетах, и в какой-нибудь час я написал целых четыре штуки. Можно получить по доллару за штуку. Заработать четыре доллара между делом, ложась спать, – право, это не так уж плохо. Вот, послушайте, это не искусство, но это доллар (Декламирует, весело приплясывая.):
     Меня не было дома,
     Когда мой знакомый
     Зашёл ко мне денег занять.
     Меня не было дома,
     И мой знакомый
     Стал тут же меня ругать.
     Но раз меня не было дома, –
     Я об этом не мог узнать.
     Руфь:    Может быть, за это и дадут доллар, но это доллар рыжего в цирке. Как вы не понимаете, Мартин, что это унизительно для вас. Мне бы хотелось, чтобы любимый и уважаемый мною человек был занят более серьёзным и достойным делом, чем сочинение рифмованного вздора.
     Мартин:    Вы бы хотели, чтобы он был похож на мистера Бэтлера?
     Руфь:    Я знаю, что вы не любите мистера Бэтлера.
     Мартин:    Мистер Бэтлер прекрасный человек. В нём всё хорошо, кроме несварения желудка. Но, право, я не понимаю, почему сочинять куплеты хуже, чем стучать на машинке или потеть над конторскими книгами? И то и другое лишь средство для достижения цели. Вы хотите, чтобы я начал с корпенья над книгами и в конце концов сделался каким-нибудь адвокатом или коммерсантом. А я хочу начать с мелкой газетной работы и стать впоследствии большим писателем.
     Руфь:    Тут есть разница.
     Мартин:    В чём же?
     Руфь:    Да хотя бы в том, что вы никак не можете продать те свои произведения, которые считаете удачными: «Приключение», «Радость», «Котёл», «Вино жизни», «Весёлую улицу», «Сонеты о любви» и «Песни моря». Вы ведь пробовали неоднократно, а редакторы не покупают у вас ничего.
     Мартин:    Дайте мне время, дорогая. Эта работа – только пока, и я её всерьёз не принимаю. Дайте мне года два. За эти два года я достигну успеха, и все мои произведения будут нарасхват. Я знаю, что говорю. Я верю в себя и прекрасно знаю, на что я способен. Я знаю, что такое литература, я знаю, какой дрянью ничтожные писаки наводняют газеты и журналы. И я уверен, что через два года буду на пути к успеху и к славе.  А деловой карьеры я никогда не сделаю. У меня к ней не лежит сердце. Она представляется мне чем-то скучным, тупым и бессмысленным. Во всяком случае, я для неё не гожусь. Мне никогда не пойти дальше простого клерка, а разве мы можем быть счастливы, живя на жалкое конторское жалованье? Я хочу добиться для вас самого лучшего, что только есть на свете, и добьюсь во что бы то ни стало. Добьюсь! Знаменитый писатель своими заработками даст десять очков вперёд всякому мистеру Бэтлеру. Знаете ли вы, что книга, которая «пошла», может дать автору пятьдесят тысяч долларов, а то и все сто. Иногда немножко больше, иногда немножко меньше, но в среднем около этого. Плохо ли?
     Руфь:    У меня были совсем другие надежды и планы. Я считала и сейчас считаю, что вам всего лучше было бы научиться стенографии – писать на машинке вы умеете – и поступить в папину контору. У вас большие способности, и я уверена, что вы могли бы стать хорошим юристом.
     Мартин (в сторону):    Вы привыкли благоговеть перед всем, что признано достойным поклонения.


                Действие третье

                Картина первая
     (Тесная коморка Мартина. На кухонном столе у единственного окна пишущая машинка. На ящике из-под мыла керосинка, а внутри посуда, рядом ведро с водой. Над кроватью висит велосипед. Повсюду книги, протянуты верёвки и на них развешаны тетрадки наподобие сохнущего белья. Мартин болен и лежит на кровати.)
     Мартин:    Мария, чего бы вы больше всего хотели? Ну, чего бы вы больше всего хотели именно сейчас?
     Мария:    Семь пара башмака – для рэбята.
     Мартин:    Вы их получите. Ну, а ещё чего-нибудь, поважнее? Подумайте, не спешите.
     Мария:    Хорошо, я подумала. Минэ надо дом, своя дом, – бесплатна жить. Нэ платить семь доллара на месяц.
     Мартин:    Вы его получите, и очень скоро. Ну, а самое ваше большое желание? Вообразите, что я бог и что я всё могу исполнить. Ну, говорите, я слушаю.
     Мария:    Вы будэтэ пугацца.
     Мартин:    Нет, нет, я не испугаюсь. Ну, говорите?
     Мария:    Большой вещь, ах, большой.
     Мартин:    Ладно, ладно. Говорите.
     Мария:    Хорошо. Минэ хочется фэрма – молочна фэрма. Много корова, много луг, много трава. Около Сан-Лиана. В Сан-Лиана живёт мой сестра. Буду продавать молоко в Окленд. Много дэньга. Джо и Ник нэ будэт пасти коров. Они пойдёт в хороша школа. Будэт важный инженер, строить дорога. Да, хочется молочна фэрма.
     Мартин:    Вы её получите.  Да, да, Мария, Нику и Джо не придётся пасти коров. Все ребята будут учиться в школе круглый год, ходить в хороших, крепких башмаках. Это будет первоклассная ферма: у вас будет дом, конюшня, хлев со стойлами для всех коров. У вас будут свиньи, куры, огород, фруктовый сад – одним словом, всё, что нужно; у вас хватит средств, чтобы нанять работника, даже двух работников. И вам нечего будет делать. Вы будете воспитывать детей. А если подвернётся хороший человек, вы выйдете за него замуж, и он станет хозяйничать на ферме, а вы будете отдыхать.
     Мария:    Кушать будэт?
     Мартин:    Я болен, Мария. Что со мной? Не знаете?
     Мария:    Грипп, три дня, и будэт хорошо. Лучше без еда. Потом кушать. Завтра.
     Мартин:    Мария, у вас будет молочна ферма, хорошая молочна ферма. Прочитайте мне письма, Мария. Большие, толстые конверты не вскрывайте. Швыряйте их под стол. Прочтите то письмо, что в маленьком конверте (В сторону.) Какой смысл, если бы я написал даже целую библиотеку книг, раз за это надо расплачиваться жизнью. Нет, это не для меня. К чёрту литературу! Моя судьба – вести конторские книги, получать ежемесячное жалованье и жить в маленьком домике вдвоём с Руфью.
     Мария (распечатав конверт):    «Мы предлагаем вам сорок долларов за исключительное право публикации вашего рассказа, если вы согласитесь на предлагаемые сокращения и изменения…»
     Мартин:    Откуда это, из какого журнала? (Мария передаёт ему письмо.)
     Это «Белая мышь» предлагает мне сорок долларов за рассказ «Водоворот» – один из моих ранних «страшных» рассказов. Замысел разработан недостаточно чётко, но он понравился им своей оригинальностью, и они готовы напечатать рассказ. Если я разрешу сократить «Водоворот» на одну треть, мне немедленно будет выслан чек на сорок долларов.
     Мария, перо. Я немедленно напишу редактору, что разрешаю сократить рассказ хоть на три четверти, но чтобы чек выслали как можно скорее.
     (В сторону.) Вот и Руфь нежно упрекает меня за то, что я вдруг пропал и уже который день не даю о себе знать. Напишу ей откровенно, что заложил свой единственный хороший костюм и потому не могу прийти. Сообщу и о своей болезни также. Недели через две буду у неё, как только выкуплю костюм.
     (Руфь появляется внезапно.)
     Мартин:    Руфь! А я только собирался писать вам письмо! Представляете, мой рассказ «Водоворот» будет напечатан! Я получу за него сорок долларов. И ещё пять долларов мне полагается за «Колокольный звон», правда их я получу лишь после напечатания рассказа. У «Трансконтинентального ежемесячника» такое правило.
     Руфь:    Чем это пахнет? (В сторону.) И надо же, чтобы два рассказа Мартина приняли к напечатанию! Теперь он ещё больше утвердится в своих безумных планах. Ещё немного – и он бы сдался и поступил на службу. А сейчас с новым усердием примется за своё сочинительство, продолжая голодать и жить в этом ужасном доме.
     Мартин:    Вероятно, бельём. Мария стирает. Я уже привык к этому запаху.
     (Мария приносит стул и с трудом втискивает его между кроватью и импровизированной кухонькой. Руфь садится, когда она уходит.)
     Руфь:    Нет, нет. Ещё какой-то противный, застоявшийся запах!
     Мартин:    Я ничего не чувствую, кроме запаха табака.
     Руфь:    Вот именно. Какая гадость! Зачем вы так много курите, Мартин?
     Мартин:    Сам не знаю. Вероятно, когда у меня тоскливо на душе, я и курю больше. А вообще это старая привычка. Я начал курить ещё мальчишкой.
     Руфь:    Нехорошая привычка. Здесь просто дышать невозможно.
     Мартин:    Это уж табак виноват. Я курю самый дешёвый. Вот, подождите, получу чек на сорок долларов, тогда куплю такой табак, что его можно будет курить даже в обществе ангелов. А ведь это недурно! За три дня две принятые рукописи! Этими сорока пятью долларами я покрою почти все свои долги.   
     Руфь:    Это за два года работы?
     Мартин:    Нет, меньше чем за неделю. Пожалуйста, дайте мне ту книжечку, видите, которая лежит на углу стола, в сером переплёте.
     Да, совершенно верно. Четыре дня «Колокольный звон», два дня «Водоворот». Сорок пять долларов за недельную работу. Сто восемьдесят долларов в месяц! Где бы я мог получить такое жалованье? А ведь это только начало. Мне бы и тысячи долларов не хватило, чтобы как следует обставить вашу жизнь. Жалованье в пятьсот долларов меня бы не удовлетворило. Но для начала хорошо и сорок пять долларов. Дайте мне выйти на дорогу. Вот тогда задымим изо всех труб.
     Руфь:    Вы и теперь слишком много дымите. Дело не в качестве табака. Курение само по себе – дурная привычка, независимо от того, что вы курите. Вы точно ходячая дымовая труба или живой вулкан. Это ужасно! Милый Мартин, ведь вы знаете, что это ужасно!
     Я хочу, чтобы вы бросили курить, сделайте это ради меня.
     Мартин:    Хорошо, я брошу курить! Я сделаю для вас всё, что вы пожелаете, милая моя, дорогая! (Обнимает её.)
     Руфь:    Мартин, милый, ведь это я не ради себя, а ради вас. Вам, наверно, вредно курить, и потом – нехорошо быть рабом, даже рабом привычки.
     Мартин:    Я буду вашим рабом.
     Руфь:    Ну, в таком случае я буду повелевать.
     Мартин:    Готов повиноваться вашему величеству.
     Руфь:    Хорошо. Вот вам моя первая заповедь: не забывайте бриться ежедневно. Посмотрите, как вы исцарапали мне щёку.
     (Оглядывается.) У вас тут нет ничего съестного! Ах вы, бедняжка, вы, наверно, голодаете!
     Мартин:    Я держу свою провизию у Марии, там удобнее. Не бойтесь, я не голодаю. (Обнимает её.)
     Этот грипп пустяки, правда, немного болит голова и знобит, но это сущие пустяки.
     Руфь:    Я такая дурная, но я ничего не могу с собой поделать. Я так люблю вас, Мартин, так люблю. (Глядя в окно.) Ну, брат уже делает мне знаки. Ему, бедному, надоело ждать. Прощайте, мой дорогой. Есть какой-то порошок, который помогает отвыкнуть от курения, я вам его пришлю. (В дверях.) Люблю, люблю. 
     (Минуту спустя в дверь Мартина снова стучат.)
     Бриссенден (встав в дверном проёме):    Вы не возражаете, что я вторгся к вам?
     Мартин:    Нет-нет, что вы! (Указывая гостю на единственный стул, садится на кровать.) Но как вы узнали мой адрес?
     Бриссенден:    Позвонил к Морзам. Мисс Морз сама подошла к телефону. И вот я здесь.
     Вот вам книжка стихов одного поэта, прочтите и оставьте себе. Берите! На что мне книги? У меня сегодня утром опять шла горлом кровь.
     Мартин (рассматривая корешок):    Интересно, сколько получает автор за такую книгу?
     Бриссенден:    Долларов пятьдесят, и это ещё хорошо. Пусть скажет спасибо, что ему удалось найти издателя, который захотел рискнуть.
     Мартин:    Значит, поэзией нельзя прожить?
     Бриссенден:    Конечно, нет! Какой же дурак на это рассчитывает? Рифмоплётство – другое дело.
     Мартин:    Вообще люди, неспособные сами стать писателями, слишком много судят о настоящих писателях! Я как-то написал статью о критиках – вернее, о рецензентах.
     Бриссенден:    Давайте её сюда! (Мартин указывает на место на столе, Бриссенден встаёт, берёт рукопись и бегло пролистывает.) Разумеется, в первом журнале ухватились за это руками и ногами?
     Мартин:    Эту статью отвергли двадцать семь журналов.
     Бриссенден:    А скажите, вы, наверное, пишете стихи? Дайте мне почитать.
     Мартин:    Только не читайте здесь, мне хочется поговорить с вами. А стихи я вам дам, и вы их прочтёте дома.
     Бриссенден:    Как скажете, настоящий поэт. Знаете, я и сам пописываю, но ни разу даже не сделал попытки напечатать что-нибудь.
     Мартин:    Хотите, я пошлю ваши стихи в какой-нибудь журнал?
     Бриссенден:    Чума возьми журналы эти все! Любите красоту ради самой красоты, а о журналах бросьте думать. Ах, Мартин Иден! Возвращайтесь-ка вы снова к кораблям, к морю – вот вам мой совет. Чего вам здесь нужно, в этих городских клоаках? Ведь слава для вас яд. Надеюсь, что вы никогда не продадите журналам ни одной строчки. Нужно служить только Красоте. Служите ей – и к чёрту толпу! Успех? Радость поэта в самом творчестве, а не в достигнутом успехе. Не спорьте со мной. Я это знаю. И вы сами это знаете. Вы ранены красотой. Это незаживающая рана, неизлечимая болезнь, раскалённый нож в сердце. К чему вам заигрывать с журналами? Пусть вашей целью будет только одна Красота. Зачем вы стараетесь чеканить из неё монету? Забудьте о славе и золоте и завтра же отправляйтесь в плавание.
     Мартин:    Я тружусь не ради славы, а ради любви. В вашем мироздании любовь не имеет, как видно, места. А в моём Красота – прислужница любви.
     Бриссенден:    Как вы ещё молоды, Мартин! Ах, как вы ещё молоды! Вы высоко залетите, но смотрите – крылья у вас уж очень нежные. Не опалите их. Впрочем, вы их уже опалили. И эти…  (Осматривает на столе рукописи, выискивая название.) «Сонеты о любви» воспевают какую-то юбчонку… Позор!
     Мартин:    Они воспевают любовь.
     Бриссенден:    Берегитесь! Эти буржуазные города погубят вас. Возьмите для примера тот притон торгашей, где мы с вами познакомились. Ей-богу, это хуже мусорной ямы. В такой атмосфере нельзя оставаться здоровым. Там невольно задохнёшься. И ведь никто – ни один мужчина, ни одна женщина – не возвышается над всей этой мерзостью. Всё это ходячие утробы, только утробы с идейными и художественными стремлениями моллюсков…
     Уж не написали ли вы свои «Сонеты о любви» в честь той бледной и ничтожной самочки, с которой я столкнулся на вашем крошечном крылечке? (Мартин хватает Бриссендена за горло и встряхивает, затем швыряет на постель.)
     Вы бы сделали меня своим вечным должником, если бы вытряхнули из меня остатки жизни.
     Мартин:    У меня последнее время что-то нервы не в порядке, надеюсь, я не сделал вам очень больно?
     Бриссенден:    Ах вы, юный эллин! Вы недостаточно цените своё тело. Вы невероятно сильны. Прямо молодая пантера! Львёнок! Ну, ну! Это вам дорого обойдётся в жизни.
     Мартин (подавая ему стакан):    Как так? Выпейте и не сердитесь.
     Бриссенден:    А очень просто, всё из-за женщин. Они вам не дадут покоя до самой смерти, как не дают и сейчас. Я ведь не вчера родился. И не вздумайте опять душить меня. Я всё равно выскажу вам всё до конца. Я понимаю, что это ваша первая любовь, но ради Красоты будьте в следующий раз разборчивее. Ну на кой чёрт вам эти буржуазные девицы? Бросьте, не путайтесь с ними. Найдите себе настоящую женщину, пылкую, страстную. Есть на свете подобные женщины, и они, поверьте, полюбят вас так же охотно, как и эта убогая душонка, порождение сытой буржуазной жизни.
     Мартин:    Убогая душонка?
     Бриссенден:    Именно, убогая душонка! Она будет лепетать вам прописные моральные истины, которые ей вдолбили с детства, и при этом будет бояться жить настоящей жизнью. Она будет по-своему любить вас, Мартин, но свою жалкую прописную мораль она будет любить ещё больше. А вам нужна великая, самозабвенная любовь, вам нужна свободная душа, сверкающий красками мотылёк, а не серая моль. А впрочем, в конце концов вам все женщины наскучат, если только, на своё несчастье, вы заживётесь на этом свете. Но вы не заживётесь! Вы ведь не захотите вернуться к морю! Будете таскаться по этим гнилым городам, пока не сгниёте сами.
     Мартин:    Говорите, что хотите, вам всё равно не удастся меня переубедить! В конце концов у вас своя жизненная мудрость, а у меня своя, и каждый из нас прав для себя.
                Картина вторая
     (Улица Окленда. Мартин замечает свою сестру и здоровается с ней, но она делает вид, что не знакома с ним. Тогда он нагоняет её и останавливает.)
    Мартин:    В чём дело, Мэриен? Ты ведёшь себя так, словно ты стыдишься своих родных или, по крайней мере, своего брата!
     Мэриен:    Конечно, стыжусь.
     Мартин:    Неужели твой Герман ревнует из-за того, что брат написал о сестре стихи? 
     Мэриен:    Он вовсе не ревнует, он говорит, что это неприлично, непри… непристойно.
     Мартин (доставая из кармана сложенный листок):    Не понимаю, прочти сама и скажи, что тут есть непристойного? Ведь ты так сказала?
     Мэриен (с отвращением отстраняя бумагу):    Раз он говорит, значит, есть. Он требует, чтобы ты разорвал это. Он говорит, что не хочет иметь жену, про которую пишут подобные вещи, и так, чтоб всякий мог прочитать. Он говорит, что это срам… и он этого не потерпит.
     Мартин:    Но послушай, Мэриен, это же просто глупо. Ладно. (Рвёт рукопись.)
     Мэриен:    Можно? (Забирает у него из рук кусочки разорванной рукописи и прячет в карман. Что-то тихо бормочет.)
     Мартин:    Как? Что ты сказала? Почему я не работаю? Это твой Герман велел тебе меня спросить?
     Не лги. Так скажи своему Герману, чтобы он не лез не в свои дела. Ещё когда я пишу стихи, посвящённые его невесте, это, пожалуй, его дело, но дальше пусть он не суёт своего носа. Поняла? Ты думаешь, стало быть, что из меня не выйдет писателя? Ты считаешь, что я сбился с пути, что я позорю свою семью? Да?
     Мэриен:    Я считаю, что тебе бы лучше подыскать себе какую-нибудь работу. Герман находит…
     Мартин:    К чёрту Германа! Ты мне лучше скажи, когда ваша свадьба. И спроси своего Германа, соблаговолит ли он разрешить тебе принять мой свадебный подарок.
     (Гудок подходящего трамвая. На остановке скапливается толпа, и Мартин оставляет Мэриен. Выбираясь из толпы, он плечом натыкается на Гертруду. Пока он её отряхивает, трамвай отходит.)
     Гертруда:    А ты разве не поедешь?
     Мартин:    Я всегда хожу пешком, для моциона.
     Гертруда:    Ну что ж, я тоже пройдусь немножко, мне это полезно. Я что-то себя плохо чувствую последнее время.
     Мартин:    Уж лучше подожди трамвая.
     Гертруда:    Но и тебе тоже не мешало бы сесть на трамвай. Подошвы у твоих башмаков такие, что, пожалуй, протрутся, прежде чем ты дойдёшь до Северного Окленда.
     Мартин:    У меня дома есть ещё одна пара башмаков.
     Гертруда:    Приходи завтра обедать. Бернарда не будет, он едет по делам в Сан-Леандро.
     У тебя нет ни пенса, Март, вот отчего ты ходишь пешком. Моцион, как же!
     Погоди-ка… (Порывшись в сумочке, суёт Мартину в руку монету.) Я забыла, что на днях было твоё день рождение.
     Мартин:    Я тебе верну в сто раз больше, Гертруда. Запомни мои слова! Не пройдёт года, как я принесу тебе ровно сотню таких золотых кругляков. Я не прошу тебя верить мне. Ты должна только ждать. А там увидишь!
     Гертруда:    Я знаю, что ты голодаешь, Март. У тебя на лице написано. Приходи обедать в любое время. Когда Хиггинботам будет уходить по делам, я сумею известить тебя. Кто-нибудь из ребят всегда может сбегать. А что, Март… Не пора ли тебе поступить на какое-нибудь место?
     Мартин:    Ты думаешь, что я ничего не добьюсь?
     Никто в меня не верит, Гертруда, кроме меня самого. Но я написал уже очень много хороших вещей и рано или поздно получу за них деньги.
     Гертруда:    А почему ты знаешь, что они хороши?
     Мартин:    Да потому, что… Да потому, что мои рассказы лучше, чем девяносто девять процентов всего того, что печатается в журналах.
     Гертруда:    А всё-таки послушай разумного совета. Да, послушай разумного совета, а завтра приходи обедать.
                Картина третья
                (В коморке Мартина.)
     Мартин (откладывая рукописи в сторону):    Как вам мой последний рассказ «Вики-Вики»? Он до того не похож на все другие, что мне даже страшно немного, но почему-то мне кажется, что это хорошо. Судите сами. Рассказ из гавайской жизни. Скажите откровенно, понравилось вам или нет?
     Руфь:    Н-не знаю, по-вашему, это можно будет пристроить?
     Мартин:    Думаю, что нет. Это не по плечу журналам. Но зато это чистая правда.
     Руфь:    Зачем же вы упорно пишете такие вещи, которые невозможно продать? Ведь вы же пишете ради того, чтобы зарабатывать на жизнь?
     Мартин:    Да, конечно. Но мой герой оказался сильнее меня. Я ничего не мог поделать. Он требовал, чтобы рассказ был написан так, а не иначе.
     Руфь:    Но почему ваш Вики-Вики так ужасно выражается? Ведь всякий, кто прочтёт это, будет шокирован его лексиконом, и, конечно, редакторы будут правы, отвергнув рассказ.
     Мартин:    Потому, что настоящий Вики-Вики говорил бы именно так.
     Руфь:    Это дурной вкус.
     Мартин:    Это жизнь! Это реально. Это правда. Я должен описывать жизнь такой, как я её вижу. А вы знаете, я получил деньги с «Трансконтинентального ежемесячника».
     Руфь:    Чудесно! Значит, вы придёте? Я ведь это и хотела узнать.
     Мартин:    Приду? Куда?
     Руфь:    К нам завтра обедать. Вы ведь сказали, что выкупите костюм, как только получите деньги.
     Мартин:    Я совсем забыл об этом. Видите ли, в чём дело… Сегодня утром полисмен забрал двух коров Марии и телёнка за потраву, а у неё как раз не было денег на уплату штрафа… Ну, я за неё и заплатил. Так что весь мой гонорар за «Колокольный звон» ушёл на выкуп коров Марии.
     Руфь:    Значит, вы не придёте?
     Мартин:    Не могу. Ну будущий год мы с вами отпразднуем День благодарения в Лондоне или в Париже, или где вам захочется. Я в этом уверен. (В сторону.) Рассердилась. Но почему? Конечно, жаль, что полисмен именно сегодня поймал коров, но ведь это просто досадная случайность. Никто не виноват в этом.
     Руфь:    Я читала на днях в газетах, что в почтовом ведомстве открываются вакансии. Ведь вы у них числились первым на очереди?
     Мартин:    Да, я получил повестку, но не пошёл. Я так уверен в себе, в своём успехе. Через год я буду зарабатывать в десять раз больше, чем любой почтовик. Вот увидите.
     Руфь (не глядя на Мартина):    Всё, что вы пишете, оказывается неприменимо в жизни. Я не знаю, в чём тут причина, – вероятно, виноваты условия спроса, – но вы не можете заработать на жизнь своими произведениями. Поймите меня правильно, дорогой мой. Я очень горжусь – иначе я не была бы женщиной, – я горжусь и радуюсь, что мне посвящаются ваши чудесные стихи. Но ведь дня нашей свадьбы они не приближают, правда, Мартин? Не сочтите меня корыстолюбивой. Я вас люблю, и я всё время думаю о нашем будущем. Ведь целый год прошёл с тех пор, как мы поведали друг другу о нашей любви, а до свадьбы нам так же далеко, как и раньше. Пусть вам не покажется нескромным этот разговор: вспомните, что речь идёт о моём сердце, обо всей моей жизни. Уж если вам непременно хочется писать – ну, найдите работу в какой-нибудь газете. Почему бы вам не сделаться репортёром? Хотя бы ненадолго?
     Мартин:    Я испорчу свой стиль, вы не представляете, сколько труда я положил, чтобы выработать этот стиль.
     Руфь:    Но писали же вы газетные фельетоны ради денег? Они вам не испортили стиля?
     Мартин:    Это совсем другое дело. Я их вымучивал, выжимал из себя после целого дня серьёзной работы. А стать репортёром – это значит заниматься ремесленничеством с утра до вечера, отдать ему всю жизнь! И жизнь превращается при этом в какой-то вихрь, это жизнь минуты, без прошлого и без будущего. Репортёру и думать некогда ни о каком стиле, кроме репортёрского. А это не литература. Мне сделаться репортёром именно теперь, когда стиль у меня только что начал вырабатываться, определяться, – да это было бы литературным самоубийством. Даже и сейчас каждый фельетон, каждое слово в фельетоне для меня всегда мука, насилие над собой, над своим чувством прекрасного. Вы не представляете, как мне это было тяжело. Я просто чувствовал себя преступником. Я даже радовался втайне, когда мои «ремесленные» рассказы перестали покупать, хотя из-за этого мне пришлось заложить костюм. Но зато какое наслаждение я испытал, когда писал «Сонеты о любви» или «Вики-Вики»! Ведь радость творчества – благороднейшая радость на земле. Она меня вознаградила за все лишения.
     Руфь:    А может быть, редактор был прав, исправляя ваши «Песни моря»? Если бы редактор не умел правильно оценивать литературное произведение, он не был бы редактором.
     Мартин:    Вот лишнее доказательство устойчивости общепринятых мнений. То, что существует, считается не только правильным, но и лучшим. Конечно, рядовой человек верит в эту чепуху только благодаря своему закоснелому невежеству.
     Я вам говорю, что, по крайней мере, девяносто девять процентов редакторов – это просто неудачники. Это неудавшиеся писатели. Не думайте, что им приятнее тянуть лямку в редакции и сознавать свою рабскую зависимость от распространения журнала и от оборотливости издателя, чем предаваться радостям творчества. Они пробовали писать, но потерпели неудачу. И вот тут-то и получается нелепейший парадокс: все двери к литературному успеху охраняются этими сторожевыми собаками, литературными неудачниками. Редакторы, их помощники, рецензенты, вообще все те, кто читает рукописи, – это всё люди, которые некогда хотели стать писателями, но не смогли. И вот они-то, последние, казалось бы, кто имеет право на это, являются вершителями литературных судеб и решают, что нужно и что не нужно печатать. Они, заурядные и бесталанные, судят об оригинальности и таланте. А за ними следуют критики, обычно такие же неудачники. Не говорите мне, что они никогда не мечтали и не пробовали писать стихи или прозу, – пробовали, только у них ни черта не вышло. От журнальных критически статей тошнит, как от рыбьего жира. Впрочем, вы знаете мою точку зрения на всех этих рецензентов и так называемых критиков. Есть, конечно, великие критики, но они редки, как кометы. Если из меня не выйдет писателя, пойду в редакторы. В конце концов, это кусок хлеба. И даже с маслом.
     Руфь:    Ну, хорошо, Мартин, если это так и для талантливых людей все двери закрыты, то как же выдвинулись великие писатели?
     Мартин:    Они совершили невозможное, они создали такие пламенные, блестящие произведения, что все их враги были испепелены и уничтожены. Они достигли успеха благодаря чуду, выпадающему на долю одного из тысячи. И я сделаю то же. Я добьюсь невозможного.
     Руфь:    Но если вы потерпите неудачу? Вы должны подумать и обо мне, Мартин!
     Мартин:    Если я потерплю неудачу? Тогда я стану редактором и вы будете редакторской женой! (Целует её.)
     Руфь:    Ну, ну, довольно. Я говорила с папой и с мамой. Я ещё никогда так с ними не воевала. Я требовала, я была непочтительна и непослушна. Они оба настроены против вас, но я так твёрдо говорила им о любви к вам, что папа наконец согласился принять вас к себе в контору. Он даже решил положить вам сразу приличное жалованье, чтобы мы могли пожениться и жить самостоятельно где-нибудь в маленьком коттедже. Это очень великодушно с его стороны, не правда ли, Мартин?
     Откровенно говоря, – только, пожалуйста, не обижайтесь, я просто хочу, чтобы вы знали, как обстоит дело, – папе очень не нравятся ваши радикальные взгляды, и, кроме того, он считает вас лентяем. Я-то знаю, конечно, что вы не лентяй. Я знаю, как вы много работаете.
     Мартин (в сторону):    Нет, этого даже и она не знает.
     Руфь:    В конце концов ваше творчество было для вас игрушкой, вы достаточно долго забавлялись ею. Пора теперь отнестись серьёзно к жизни, к нашей жизни, Мартин. До сих пор вы жили только для себя.
     Мартин:    Вы хотите, чтобы я поступил на службу?
     Руфь:    Да. Папа предлагает вам…
     Мартин:    Знаю, знаю, но скажите мне прямо: вы в меня больше не верите?
     Руфь:    Не в вас… в ваше сочинительство, мой милый.
     Мартин:    Вы прочли почти все мои произведения, что вы о них думаете? Вам кажется, что это очень плохо? Хуже того, что пишут другие?
     Руфь:    Другие получают деньги за свои произведения.
     Мартин:    Это не ответ на мой вопрос. Считаете ли вы, что литература не моё призвание?
     Руфь:    Ну, хорошо, я вам отвечу. Я не думаю, что вы можете стать писателем. Не сердитесь на меня, дорогой! Вы же сами меня спросили. А ведь вы знаете, что я больше вашего понимаю в литературе.
     Мартин:    Да, вы бакалавр искусств, вы должны понимать… Но этим ещё не всё сказано. Я знаю, в чём моя сила. Никто не может знать этого лучше меня. Я знаю, что добьюсь успеха. Я преодолею все препятствия. Во мне так и кипит всё то, что должно найти отражение в стихах, статьях, рассказах. Но я вас не прошу верить в это. Не верьте ни в меня, ни в мой литературный талант. Единственное, о чём я вас прошу, – это верить в мою любовь и любить меня по-прежнему. Год тому назад я просил вас дать мне два года сроку. Один год уже прошёл, но я твёрдо верю, что, прежде чем пройдёт второй год, я добьюсь успеха.
     Когда-то я хотел прославиться. Теперь слава для меня ничего не значит. Я хочу только вас. Вы мне нужнее пищи, нужнее одежды, нужнее признания. Я мечтаю только о том, чтоб уснуть наконец, положив голову к вам на грудь. И меньше чем через год мечта эта сбудется.
     И вот ведь ещё что. Вы меня любите. Но почему вы меня любите? Ведь именно то, что заставляет меня писать, заставляет вас любить меня. Вы любите меня потому, что я не похож на людей, которые вас окружают и одному из которых вы могли бы подарить свою любовь. Я не создан для конторы, для бухгалтерских книг, для мелкого крючкотворства. Заставьте меня делать то же, что делают все эти люди, дышать одним с ними воздухом, разделять их взгляды, – и вы уничтожите разницу между мною и ими, уничтожите меня, уничтожите то, что вы любите. Самое живое, что только есть во мне, – это страсть к творчеству. Будь я какой-нибудь заурядный олух, я не мечтал бы стать писателем, но и вы вряд ли бы захотели стать моей женой.
     Руфь:    Но почему же. Ведь бывали и раньше чудаки-изобретатели, которые всю жизнь бились над изобретением какого-нибудь вечного двигателя, обрекая свою семью на нужду и лишения. Их жёны, разумеется, любили их и страдали вместе с ними, но не за их чудачества, а скорее несмотря на эти чудачества.
     Мартин:    Верно. Но ведь были и другие изобретатели, не чудаки, те, кто всю жизнь бились над изобретением вполне реальных и полезных вещей и в конце концов добивались своего. Я стремлюсь, в сущности говоря, достичь того, чего достигли до меня очень и очень многие: писать и жить литературным трудом.
     Стало быть, вы считаете, что это такая же химера, как и вечный двигатель?
     Руфь:    Но, поймите, Мартин, мои родители настроены враждебно к вам.
     Мартин:    Но ведь вы-то меня любите?
     Руфь:    Люблю, люблю!
     Мартин:    И я вас люблю, и ничего они мне не могут сделать. Раз я верю в вашу любовь, то мне нет дела до их ненависти. Всё в мире непрочно, кроме любви. Любовь не может сбиться с пути, если только это настоящая любовь, а не хилый уродец, спотыкающийся и падающий на каждом шагу.
     Руфь:    Ах! Мне пора уходить, Мартин. Брат меня ждёт.
     Мартин (вслед):    Ну, конечно, я в её глазах немножко виноват в том, что отказался от места на почте и не желаю идти в контору к её отцу. И потом ей не понравился «Вики-Вики».
                Картина четвёртая
                (В гостиной Морзов.)
     Мистер Морз:    А я вот знаю, что Мартин Иден у нас сторонник социалистического учения.
     Судья Блоунт:    Это у вас пройдёт, молодой человек, детские болезни лучше всего излечиваются временем! Я никогда не спорю в таких случаях: это только возбуждает в пациенте упрямство.
     Мистер Морз:    Совершенно справедливо, но иногда всё же полезно бывает предупредить пациента о возможных последствиях болезни.
     Мартин:    Несомненно, вы превосходные доктора, но если вы хоть немножко интересуетесь мнением пациента, позвольте ему сказать вам, что вы ошиблись в диагнозе. На самом деле это вы оба страдаете той болезнью, которую приписываете мне. Я же совершенно невосприимчив к ней. Социалистическая философия, которая вас так волнует, меня никак не затронула.
     Судья Блоунт:    Ловко, ловко, прекрасный приём в споре – обращать обвинения против обвинителя.
     Мартин:    А я говорю на основании ваших слов! Видите ли, господин судья, я слышал ваши предвыборные речи. Так что в этой комнате я единственный индивидуалист. Я ничего не жду от государства. Только сильная личность, всадник на коне может спасти государство от неизбежного разложения. Ницше был прав. Я не буду терять время и объяснять вам, кто такой Ницше, но он был прав! Мир принадлежит сильным, которые так же благородны, как и могучи, и которые не барахтаются всю жизнь в болоте купли и продажи. Мир принадлежит исинным аристократам, белокурым зверям, тем, кто не идёт ни на какие компромиссы и всегда говорит только «да». И они поглотят вас – вас, социалистов, боящихся социализма и воображающих себя индивидуалистами. Ваша рабья мораль золотой середины не спасёт вас! Ну, конечно, всё это для вас китайская грамота, и я не буду больше надоедать вам. Но помните одно! В Окленде не наберётся и полдюжины настоящих индивидуалистов, но один из них – ваш покорный слуга Мартин Иден.
     (К Руфи.) Я сегодня устал, мне хочется любви, а не разговоров.
     Мистер Морз:   Вы меня не убедили. Все социалисты – иезуиты. Это их отличительный признак.
     Судья Блоунт:    Ничего! Мы ещё сделаем из вас доброго республиканца.
     Мартин:    Всадник на коне явится раньше, чем это случится.
     Судья Блоунт:    «Нет Бога, кроме Непознаваемого, и Герберт Спенсер пророк его».
     Мартин:    Дешёвая острота, впервые я услыхал её в Сити-Холл-парке из уст одного рабочего, которому следовало, пожалуй, быть умнее. С тех пор я часто слышал эти слова, и всякий раз меня тошнило от их пошлости. Как вам не стыдно! Имя великого и благородного человека среди ваших словоизлияний – словно капля росы в стоячей луже. Вы внушаете мне отвращение!
     (Воцаряется зловещее молчание. Руфь шокирована и подходит ближе к Мартину. Остальные, сидящие в гостиной, не слышат их переговоров.)
     Руфь (вполголоса):    Вы невозможный человек. Вы оскорбили судью.
     Мартин:    Чем же я его, по-вашему, оскорбил? Тем, что сказал правду?
     Руфь:    Мне всё равно, правда это или нет, есть известные границы приличий, и вам никто не давал права оскорблять людей!
     Мартин:    А кто дал судье Блоунту право оскорблять истину? Оскорбить истину гораздо хуже, чем оскорбить какого-то жалкого человечишку. Но он сделал ещё хуже! Он очернил имя величайшего и благороднейшего мыслителя, которого уже нет в живых. Ах, скоты! Ах, скоты!
     Я больше не буду портить вам званых обедов, дорогая. Ваши друзья не любят меня, и я не хочу им навязываться. Они так же противны мне, как я им. Фу! Они просто отвратительны! Подумать только, что я когда-то смотрел снизу вверх на людей, которые занимают важные посты, живут в роскошных домах, имеют университетский диплом и банковский счёт! Я по своей наивности воображал, что они в самом деле достойны уважения.
                Картина пятая
                (В коморке Мартина.)
      Мартин:    Читали утреннюю газету? Оказывается, я являюсь виднейшим лидером оклендских социалистов. Или это писал пьяный, или за этим скрывается какой-то преступный умысел. Но репортёр этот, писавший статью, не лишён литературного дара. Свирепые длинноволосые люди, неврастеники и дегенераты, потрясающие кулаками и издающие злобные возгласы под нестройный гул разъярённой толпы изображены у него очень живописно.
     Бриссенден:    А вам не всё ли равно? Неужели вы придаёте значение мнению буржуазных свиней, которые читают газеты?
     Мартин:    Конечно, мне нет до них никакого дела. Я только боюсь, чтобы это не осложнило моих отношений с семьёю Руфи. Её отец уверен, что я социалист, а эта писанина послужит подтверждением. Мне наплевать, что он думает, но всё-таки… А впрочем, какая разница? Я хочу прочесть вам то, что я сегодня написал. Всё тот же «Запоздалый», конечно. Уже около половины готово.
     (В комнату входит прилично одетый молодой человек, который быстро оглядывается по сторонам, задерживает свой взгляд на керосинке и кухонном ящике, затем обращает его на Мартина.)
     Бриссенден:    Садитесь! (Мартин двигается, чтобы дать гостю место на кровати.)
     Репортёр:    Я слышал вашу вчерашнюю речь, мистер Иден, на собрании в социалистическом клубе. Я бы хотел проинтервьюировать вас. (Бриссенден хохочет.) Собрат-социалист?
     Мартин (задумчиво):    И он написал этот отчёт, такой мальчишка?
     Бриссенден:    Почему вы не вздуете его? Я бы дал сейчас тысячу долларов за то, чтобы на пять минут вернуть себе здоровые лёгкие.
     Репортёр:    Вы не возражаете, если мы вас сфотографируем, мистер Иден? Я захватил с собой фотографа, и он говорит, что нужно поторопиться. А то солнце сядет. Мы можем побеседовать с вами после.
     Бриссенден:    Фотограф? Ну, что же вы, Мартин? Вздуйте его!
     Мартин:    Старею я, видно. Вот знаю, что его нужно вздуть, но как-то энергии не хватает. Да и ради чего?
     Бриссенден:    Ради его бедной матери.
     Мартин:    Пожалуй, это веское соображение, но оно не вызывает у меня прилива энергии. Ведь для того, чтобы вздуть кого-нибудь, необходима затрата энергии. Да и стоит ли?
     Репортёр:    Вот именно, не стоит.
     Мартин:    Конечно, в том, что он написал, не было ни слова правды.
     Репортёр:    Видите ли, это было как бы описание в общих чертах… Но для вас это, между прочим, великолепная реклама… Согласитесь сами.
     Бриссенден:    Учтите, Мартин, это для вас реклама!
     Мартин:    Да, да!.. И я должен с этим согласиться.
     Репортёр:    Разрешите узнать, мистер Иден, где вы родились?
     Бриссенден:    Заметьте, он ничего не записывает, он всё запоминает.
     Репортёр:    Для меня этого вполне достаточно. Опытный репортёр обходится без всяких записей.
     Мартин:    Это сразу видно… по вашему вчерашнему отчёту.
     Бриссенден:    Мартин! Если вы не изобьёте его, то я изобью! Умру, но изобью!
     Мартин:    Отшлёпать, пожалуй, будет достаточно?
     (Бриссенден кивает, и Мартин бросает репортёра лицом вниз на свои колени.)
     Только не кусаться, не то я должен буду разбить вашу симпатичную мордочку. А это будет жаль. (Шлёпает его.)
     Бриссенден:    Дайте мне тоже разок ударить.
     Мартин:    К сожалению, я больше не в состоянии. Рука совсем онемела.
     (Хватает репортёра за шиворот, встряхивает и садит на кровать.)
     Репортёр:    Я заявлю в полицию. Вас арестуют! Вы ответите за это. Берегитесь!
     Мартин:    Вот тебе и раз, он так и не понимает, что пошёл по скользкой дорожке. Ведь нечестно, неприлично, недостойно мужчины лгать про своего ближнего так, как он это сделал, а он всё не понимает.
     Бриссенден:    Ну что ж, вот он пришёл к вам, чтобы вы ему это объяснили.
     Мартин:    Да, он пришёл ко мне, оклеветав и осрамив меня предварительно. Теперь мой лавочник наверняка откажет мне в кредите. Но хуже всего, что бедный мальчик никогда уже не сойдёт с этого пути, пока из него не выработается первоклассный журналист и первоклассный негодяй.
     Бриссенден:    Ещё есть время. Может быть, именно вам суждено обратить его на путь истинный. Ах, почему вы мне не дали ударить его хоть разочек. Мне хотелось бы принять участие в этом добром деле.
     Репортёр:    Вас обоих посадят в тюрьму! С-с-скоты!
     Мартин:    У него слишком смазливая рожица, боюсь, что я зря натрудил себе руку. Этого молодого человека не исправишь. Он, несомненно, станет первоклассным журналистом. У него совершенно нет совести! Одно это поможет ему выдвинуться.
     (Репортёр стремительно покидает сцену, а когда возвращается, держится на почтительном расстоянии от Мартина и Бриссендена.)
     Репортёр (зачитывая свою новую статью):    «Да, мы враги общества, – сказал мистер Иден в беседе с представителем прессы, – но мы не анархисты! Мы – социалисты!» Когда тот заметил ему, что между этими двумя школами нет особой разницы, Мартин пожал плечами в знак молчаливого согласия.
     Лицо его резко ассиметричное и носит все признаки вырождения. Особенно характерны узловатые руки и кровожадно сверкающие глаза. Почти каждый вечер он выступает на рабочих митингах в Сити-Холл-парке и из всех анархистов и агитаторов, отравляющих там умы народа, пользуется наибольшим успехом, так как произносит наиболее революционные речи. Его ближайший приятель – бродяга с лицом мертвеца, весь вид которого наводит на мысль, что его только что выпустили из тюрьмы после двадцатилетнего заключения.
     Мартин (Бриссендену):    Слыхали? Это про вас.
     Репортёр (продолжает, не обращая внимания на Мартина):    А вот родственник его почтенный и здравомыслящий коммерсант, который не только не разделяет социалистических взглядов своего шурина, но и вообще не желает иметь с ним ничего общего. По его словам, Мартин Иден просто лентяй, бездельник, который не хочет работать, хотя ему не раз делали выгодные предложения, и, без сомнения, должен рано или поздно угодить в тюрьму.
     Герман фон Шмидт, жених его сестры, назвал Идена «уродом в семье» и тоже отказался от всякой родственной связи с ним. «Он хотел было сесть мне на шею, но этот номер не прошёл. Я отучил его шляться сюда. От такого бездельника нельзя ожидать ничего путного!»
                Картина шестая
     (Из темноты сцены софиты выхватывают стоящих посередине Руфь и Мартина. Их лица обращены к зрителям, друг на друга они не смотрят.)
     Руфь (читает своё письмо):    Вы не оправдали моих надежд. Я думала, вы покончили со своими ужасными замашками, что ради любви ко мне в самом деле готовы зажить скромной и благопристойной жизнью. А теперь папа и мама решительно потребовали, чтобы помолвка была расторгнута. И я не могу не признать их доводы основательными. Ничего хорошего из наших отношений не может выйти. Это с самого начала было ошибкой. Если бы вы захотели поступить на службу, постарались найти себе какое-то место в жизни! Но это было невозможно. Вы слишком привыкли к разгульной и беспорядочной жизни. Я понимаю, что вы не виноваты. Вы действовали согласно своей природе и своему воспитанию. Я не виню вас, Мартин, помните это. Папа и мама оказались правы: мы не подходим друг другу, и надо радоваться, что это обнаружилось не слишком поздно… Не пытайтесь увидеться со мной, это свидание было бы тяжело и для нас обоих, и для моей мамы. Я и так чувствую, что причинила ей немало огорчений и не скоро мне удастся загладить это.
     Мартин (пытаясь написать своё письмо):    Эта газета самым бессовестным образом оклеветала меня. Ответьте мне непременно, напишите только одно – любите вы меня или нет? Это самое главное.
     Руфь:    Вы так опозорили меня, что мне стыдно встречаться со знакомыми. Все теперь толкуют обо мне. Вот всё, что я могу вам сказать. Вы сделали меня несчастной, и я больше не хочу вас видеть.
     Мартин:    Знакомые! Сплетни! Газетное враньё! Такие вещи не могут оказаться сильнее любви! Значит, вы просто меня никогда не любили.
     Руфь:    После всего того, что произошло? Мартин, вы сами не знаете, что говорите! За кого вы меня принимаете? (Софит над Руфью гаснет.)
     (Мартин бредёт в задумчивости, пока из темноты ему навстречу не выплывает Человек.)
     Мартин:    Разве мистер Бриссенден уехал?
     Человек:    Да разве вы ничего не слыхали?
     Все газеты писали об этом. Его нашли мёртвым в постели. Самоубийство! Выстрелил себе в голову!
     Мартин:    Его уже похоронили?
     Человек:    Нет. После следствия тело было отправлено на Восток. Адвокаты, приглашённые его родными, уладили всё это дело.
     Мартин:    А почему они так спешили?
     Человек:    Как спешили? Да ведь это произошло пять дней тому назад!
     Мартин:    Пять дней тому назад?
     Человек:    Да, пять дней.
     Мартин:    А! (Разворачиваясь в противоположную сторону, начинает декламировать.)
     Лира, прочь!
     Я песню спел!
     Тихо песни отзвучали,
     Словно призраки печали,
     Утонули в светлой дали!
     Лира, прочь!
     Я песню спел!
     Я когда-то пел под клёном,
     Пел в лесу тёмно-зелёном,
     Я был счастлив, юн и смел.
     А теперь я петь бессилен,
     Слёзы горло мне сдавили,
     Молча я бреду к могиле!
     Лира, прочь!
     Я песню спел!... (Софит над Мартином гаснет.)


                Действие четвёртое

     (Мартин в отличном костюме, но во всех его действиях чувствуется безразличие и какая-то леность.)
                Картина первая
     (Апартаменты гостиницы «Метрополь». Мартин сидит в кресле и смотрит прямо перед собой. Перед ним стоит Мария.)
     Мартин:    Эту книгу сочинил я. Я написал её в вашей коморке и думаю, что ваш суп сыграл тут немаловажную роль. Возьмите её и сохраните. Будете смотреть на неё и вспоминать меня.
     Мария, хоть я и уехал от вас, вы и сами скоро уедете из вашего домика. Можете теперь сдавать его кому-нибудь и получать за него помесячную плату. У вас, кажется, живёт какой-то родственник в Сан-Леандро, который занимается молочным хозяйством? Так вот, верните клиентам бельё нестираным – понимаете, нестираным! – и поезжайте в Сан-Леандро, – одним словом, к родственнику… Скажите ему, что мне надо поговорить с ним. Я буду здесь, в Окленде, в «Метрополе». Может быть, у него есть на примете подходящая молочная ферма.
     (Мария уходит, и сразу после её ухода к Мартину входит его сестра.)
     Мартин:    Я бы сам пришёл к тебе, но я не хотел ругаться с мистером Хиггинботамом! А без этого, наверное, не обошлось бы!
     Гертруда:    Ничего, он скоро успокоится. Но только ты поскорей поступай на службу. Бернард любит, чтобы люди занимались честным трудом. Та статья в газете его совсем взбесила. Я никогда не видела его в таком остервенении.
     Мартин:    Я не хочу поступать на службу, можешь ему это передать от моего имени. Мне никакая служба не нужна. Вот тебе доказательство. (Высыпает деньги ей на колени.)
     Помнишь, ты мне дала пять долларов, когда у меня не было на трамвай? Вот тебе эти пять долларов и ещё девяносто девять братьев, разного возраста, но одинакового достоинства.
     Это всё твоё!
     Гертруда:    Бедный мой мальчик! Бедный мой мальчик!
     Мартин:    Да ты что, Гертруда?! Это мой аванс в издательстве «Мередит-Лоуэл» за «Запоздалого».
     Гертруда:    Значит, ты получил эти деньги честным трудом?
     Мартин:    Ещё бы! Я даже не выиграл их, а заработал. Но я в них не нуждаюсь, так что эти деньги принадлежать тебе.
     Гертруда:    Я положу их в банк на твоё имя.
     Мартин:    Нет! Если ты не возьмёшь их, я отдам их Марии. Она сумеет их использовать. Я требую, чтобы ты наняла служанку и отдохнула как следует.
     Гертруда:    Пойду расскажу Бернарду.
     Мартин:    Расскажи, расскажи. Может быть, теперь он меня пригласит обедать.
     Гертруда:    Конечно, пригласит! То есть я просто уверена в этом!
     (Гертруда отходит к дверям, немного приоткрывает её и шушукается с Хиггинботамом. Ей удаётся заставить его предстать перед очами Мартина, который всё это время пребывает в оцепенении.)
     Хиггинботам:    Да, я был бы рад видеть тебя на нашем воскресном обеде, Мартин. Если между нами и были какие-то недоразумения, то теперь это всё в прошлом, да? Видишь ли, я – Бернард Хиггинботам – добился всего сам и горжусь этим. Никто не помогал мне, и я никому ничем не обязан. Я добропорядочный гражданин, содержу большую семью. А эта лавка, «Розничная торговля Хиггинботама», – венец моих усилий и добродетелей. Я люблю «Розничную торговлю Хиггинботама», как иной муж любит свою жену. Чего мне стоило оборудовать лавку и поставить дело на рельсы. А кроме того, у меня есть планы, широкие планы. Население в квартале увеличивается. Лавка не может обслуживать всех. Будь у меня побольше помещение, я мог бы ввести некоторые новшества и увеличить доход. И я это сделаю, но прежде всего мне необходимо купить соседний участок и построить ещё один двухэтажный дом. Верхний этаж я буду сдавать, а нижний присоединю к лавке. Представляю, какова будет новая вывеска, которая протянется через оба фасада.
     Мартин:    Сколько ты сказал, это должно стоить?
     Хиггинботам:    Я вовсе и не говорил о том, сколько это будет стоить, но если тебе интересно, я могу сказать. У меня всё высчитано. По теперешним ценам, это обошлось бы тысячи в четыре.
     Мартин:    Включая вывеску?
     Хиггинботам:    Вывески я не считал. Был бы дом, а вывеска будет!
     Мартин:    А земля?
     Хиггинботам:    Ещё тысячи три.
     (Мартин поднимается, подходит к столу и выписывает чек. Хиггинботам облизывается и нервно шевелит пальцами.)
     Я… я могу предложить тебе не более шести процентов.
     Мартин:    А сколько это будет?
     Хиггинботам:    А вот сейчас подсчитаем. Шесть процентов… шестью семь – четыреста двадцать.
     Мартин:    Значит, в месяц придётся тридцать пять долларов?
     Ну-с, если ты не возражаешь, то мы сделаем так. Можешь оставить себе основную сумму безвозвратно, но с условием тратить тридцать пять долларов в месяц на кухарку и прачку. Одним словом, семь тысяч твои, если ты гарантируешь мне, что Гертруда не будет больше делать всю грязную работу в доме. Согласен?
     Хиггинботам:    Чтобы жена не работала!
     Мартин:    Как хочешь. Тогда эти тридцать пять долларов буду платить я, но… (Собирается разорвать чек, но Хиггинботам поспешно накрывает его рукой.)
     Хиггинботам:    Я согласен! Согласен! (Кланяясь, уходит с Гертрудой.)
     Мартин (возвращаясь в кресло, вслед):    Вот ты теперь кланяешься мне, а когда-то ты предоставлял мне умирать с голоду, отказывал мне от дома, знать меня не хотел только за то, что я не шёл служить. А все мои вещи уже тогда были написаны. Теперь, когда я говорю, ты почтительно молчишь, не спускаешь с меня благоговейного взора, ловишь каждое моё слово. Я скажу тебе, что твоя партия состоит из взяточников и проходимцев, а ты, вместо того чтобы возмутиться, сочувственно покиваешь головой, чуть ли не поддакивая мне. А почему? Потому что я знаменит! Потому что у меня много денег! А вовсе не потому, что я – Мартин Иден, славный малый и не совсем дурак! Если бы я сказал, что луна сделана из зелёного сыра, ты бы немедленно согласился с этим, во всяком случае не стал бы противоречить, потому что у меня есть целые груды золота. А ведь работа, за которую я их получил, была сделана давным-давно, в те самые дни, когда ты не ставил меня ни в грош и плевал на меня.
     (Его размышления прерывает стук в дверь. К Мартину вваливаются Мэриен и Герман Шмидт.)
     Мэриен:    Мы решили явиться лично, Март, без приглашения, потому что у нас потрясающие новости!
     Герман:    Когда в «Журнале Макинтоша» появилась твоя «Гадалка», украшенная рисунками первоклассных художников, я рассказывал всем и каждому, что стихотворение было написано в честь моей жены, и мои слова не миновали ушей газетного репортёра, который не замедлил явиться в сопровождении фотографа и зарисовщика.
     Мартин (в сторону):    Ах, самодовольная германская рожа! Как-то ты резко вдруг забыл, что некогда называл это стихотворение непристойным.
     Мэриен:    Это произвело фурор во всей округе, и все окрестные домохозяйки теперь гордятся знакомством со мной, сестрой великого писателя, а те, которые до сих пор не удостоились такого знакомства, торопятся восполнить этот пробел!
     Герман:    Я даже заказал новый станок для мастерской. Это лучше всякой рекламы, и денег не стоит.
     Мэриен:    И Герман подумал, что стоило бы пригласить тебя обедать.
     Герман:    Да. Я также пригласил мясоторговца-оптовика и его супругу – это важные люди, которые могут оказаться очень полезными мне. Я уже пообещал им за обедом присутствие знаменитого писателя. И ещё придёт главный управляющий агентством Тихоокеанской велосипедной компании, от которого я надеюсь получить представительство в Окленде.
     Мартин:    Я вот-вот собираюсь уехать, поэтому вряд ли мне удастся прийти, однако вместо присутствия на обеде я готов профинансировать оборудование лучшего в Окленде магазина по продаже велосипедов и принадлежностей к ним, а заодно можешь присмотреть себе гараж и автомобильную мастерскую, так как ты, несомненно, отлично справишься и с двумя предприятиями.
     Мэриен (обнимая Мартина):    Я так тебя люблю, Март, и всегда любила. Прости, что когда-то сомневалась в тебе и убеждала поступить на службу.
     Герман:    Я не смогу выплачивать особо большие проценты…
     Мартин:    Мне и капитала не нужно, не то что процентов. В отличие от Хиггинботама ты всё же нанимаешь служанку, чтобы облегчить Мэриен домашнюю работу. И если ты ещё раз заговоришь об этом, я расшибу твою германскую башку.
     Герман (в сторону):     Ну, у него деньги долго не удержатся. (Мартину.) Но ты всё-таки молодец, хотя и не деловой человек. А главное – ты здорово выручил меня.
                Картина вторая   
     (Гуляние в парке. Молодые люди танцуют в павильоне, а на открытом воздухе пьют.)
     Мартин (смотря издали на танцующих, задумчиво):    Судья Блоунт пригласил меня к себе обедать! Ведь я оскорбил его, разговаривал с ним непозволительным образом, а теперь он пригласил меня обедать. Почему же он никогда и не думал приглашать меня, когда я так часто встречался с ним в доме Морзов? Ведь я ничуть не изменился. Я всё тот же Мартин Иден. В чём же дело? Только в том, что мои произведения теперь напечатаны? Но ведь написал я их ещё тогда. С тех пор я ничего не написал. Всё лучшее из созданного мной было создано именно тогда, когда он высмеивал моё увлечение Спенсером. Итак, он пригласил меня не ради настоящих моих заслуг, а ради того, что является, в сущности, их отражением.
     Человек (подходя к Мартину):    Я читал ваш «Колокольный звон», ещё когда он первый раз был напечатан. Прекрасно! Это не хуже Эдгара По! Я и тогда, прочтя, сказал: прекрасно!
     Мартин (в сторону):    Да? А вы в ту пору два раза встретились со мною на улице и даже не узнали меня. Оба раза я, голодный, бежал закладывать свой единственный костюм! Вы меня не узнавали! А все мои вещи были уже тогда написаны. Почему же вы теперь узнали меня?
     Человек:    Я как раз на днях говорил жене, что было бы очень хорошо, если бы вы пришли к нам обедать, и она очень просила меня пригласить вас. Да, очень, очень просила.
     Мартин (выкрикивая неожиданно резко):    Обедать?
     Человек:    Да… да… обедать, запросто, знаете… со старым учителем… Ах вы, плут этакий! (Робко хлопает Мартина по плечу, стараясь придать этому вид шутливой фамильярности.)
     Мартин (вслед):    Чёрт знает что! Я, кажется, здорово напугал его!
     (К Мартину приближается компания молодых людей.)
     Джим:    Да ведь это Март! Где тебя носило, старина? В плаванье ты был, что ли? Ну, садись, разопьём бутылочку!
     (Его спутница начинает ластиться к Мартину, чтобы потанцевать с ним. Мартин, вальсируя, уводит её в павильон.)
     (Остальным.) А с ним всегда так! Я даже и не сержусь. Уж очень рад опять его повидать! Ну и ловко же он танцует, чёрт его побери! Тут никакая девчонка не устоит!
     (Мартин возвращает подружку Джиму и замечает Лиззи Конолли. Махает ей, подзывая.)
     Мартин (в сторону):    Красавица, настоящая красавица! Стоит мне только позвать – и она пойдёт со мной хоть на край света.
     (Получает неожиданный удар по голове от влетевшего на сцену незнакомца. От второго удара уклоняется и сшибает противника с ног.)
     Незнакомец:    Она дожидалась меня! Она дожидалась меня, а этот нахал увёл её! Пустите! Я покажу ему, где раки зимуют!
     Джим:    Да ты спятил! Ведь это же Март Иден! Ты лучше с ним не связывайся. Он тебе так всыплет, что от тебя мокрое место останется.
     Незнакомец:    А зачем он увёл её?
     Джим:    Он побил Летучего Голландца, а ты помнишь, что это был за парень! И он побил его на пятом раунде! Ты и минуты не выстоишь против него. Понял?
     Незнакомец:    Что-то не верится.
     Джим:    Вот и Летучему Голландцу не верилось. Пойдём! Брось это дело! Что, других девчонок здесь нет, что ли?
     (Вся компания удаляется за сцену.)
     Мартин (к Лиззи):    Кто это? И чего он разбушевался?
     Лиззи:    Да так, один парень, я с ним гуляла последнее время.
     Просто мне скучно было… но я никогда не забывала… Я бы на него и не взглянула при вас!..
     Вы здорово отделали его.
     Мартин:    Он парень крепкий. Если бы его не увели, мне бы, пожалуй, пришлось с ним повозиться.
     Лиззи:    Кто была та молодая дама, которая ждала вас в тот раз?
     Мартин:    Так, одна знакомая.
     Лиззи:    Давно это было, как будто тысячу лет назад!
     Я ждала все эти годы.
     Мартин:    Я не гожусь в мужья, Лиззи.
     Лиззи:    Я не хотела сказать… Во всяком случае, мне это всё равно. Да, да, мне всё равно. Я горжусь вашей дружбой. Я на всё готова для вас. Такая уж я, верно, уродилась.
     Не будем говорить об этом.
     Мартин:    Вы хорошая, благородная девушка, это я должен гордиться вашей дружбой. Я и горжусь, да, да! Вы для меня точно луч света в тёмном и мрачном мире, и я буду с вами так же честен, как и вы были со мною.
     Лиззи:    Мне всё равно, честны вы со мной или нет. Вы можете делать со мной всё, что хотите. Вы можете швырнуть меня в грязь и растоптать, если хотите. Но это можете только вы, недаром я с детских лет привыкла сама собой распоряжаться!
     Мартин:    Вот потому-то я и должен быть честен с вами. Вы такая славная и благородная, что и я должен поступить с вами благородно. Я не могу жениться и не могу… ну да, и я не могу любить просто так, хотя прежде это со мной бывало. Я очень жалею, что повстречал вас сегодня. Но теперь ничего не поделаешь. Не думал я, что это всё так получится. Я ведь к вам очень хорошо отношусь, Лиззи, вы даже не представляете, как хорошо. Больше того, я восхищаюсь и преклоняюсь перед вами. Вы замечательная, поистине замечательная девушка! Но что пользы говорить вам об этом? Мне бы хотелось сделать только одно. Ваша жизнь была тяжела. Позвольте мне облегчить её!
     Мне бы хотелось дать вам денег. Вы можете поступить на курсы, изучить какую-нибудь профессию. Можете стать стенографисткой. Я помогу вам в этом. А может быть, у вас ещё живы родители? Я бы мог, например, купить им бакалейную лавку. Скажите только, чего вы хотите, и я всё для вас сделаю.
     Лиззи:    Не будем говорить об этом. Пора идти! Я устала!
     (Мимо проходит красивая, хорошо одетая дама и одаривает Мартина пристальным взглядом.)
     (Ей вслед.) Вот нахалка!
     Мартин:    О ком это вы?
     Лиззи:    Да так. Неужто вы не заметили, как она на вас посмотрела?
     Мартин:    А, бросьте! Я давно уже привык к таким взглядам и они меня не трогают.
     Лиззи:    Этого быть не может! Значит, вы больны!
     Мартин:    Я здоров, как никогда. Даже прибавил в весе пять фунтов. Послушайте, что мне доктор сказал.
     Голос доктора:    У вас нет никакой болезни, мистер Иден, положительно никакой. Ваш организм изумителен. Я вам просто завидую. У вас великолепное здоровье. Какая грудная клетка! При вашем могучем желудке – это залог несокрушимого здоровья и силы. Такой человеческий экземпляр попадается один на тысячу, даже на десять тысяч. Вы можете прожить до ста лет, если не какой-нибудь несчастный случай.
     Лиззи:    Я не говорю, что вы телом больны; я говорю про вашу душу. У вас внутри что-то неладно! Я и то вижу! А что я такое!
     Я бы очень хотела, чтобы это у вас поскорее прошло! Не может этого быть, чтобы такого мужчину, как вы, не трогало, когда женщины на него так смотрят. Это неестественно. Вы ведь не маленький мальчик. Честное слово, я была бы рада, если бы явилась наконец женщина, которая расшевелила бы вас.
     Мартин:    Помиритесь с ним.
     Лиззи:    Не могу… теперь.
     Мартин:    Пустяки! Вам стоит только свистнуть, и он прибежит.
     Лиззи:    Не в этом дело. (Тянется к нему, Мартин целует её.)
     Боже мой. Я с радостью умерла бы за вас!.. Умерла бы за вас! (Вырывается и убегает.)
     Мартин:    Мартин Иден, ты не зверь и ты никудышный ницшеанец. Ты бы должен жениться на ней и дать ей то счастье, к которому она так рвётся. Но ты не можешь. И это стыд и позор! Да, наша жизнь – ошибка и позор!
     Не надо было заводить этого разговора. То, что я предлагал, было так ничтожно в сравнении с тем, что она готова была отдать мне, не боясь ни позора, ни греха, ни вечных мук.
     Возьми её с собой. Ведь так легко быть великодушным, а она была бы безмерно счастлива. Нет, мой милый, ты слишком тяжко болен.
                Картина третья
     (В апартаментах «Метрополя». Мартин сидит в кресле спиной к двери. Стучат.)
     Мартин:    Войдите! (Оборачиваясь.) Руфь!
     Руфь:    Никто не знает, что я здесь.
     Мартин:    Что вы сказали?
     Руфь:    Никто не знает, что я здесь.
     Мартин:    О!
     Руфь:    Я видела, как вы вошли в гостиницу; я подождала немного и вошла тоже.
     Мартин:    О!
     Значит, немного подождали и вошли.
     Руфь:    Я сначала видела вас на улице с той девушкой…   
     Мартин:    Да, я провожал её в вечернюю школу.
     Руфь:    Разве вы не рады меня видеть?
     Мартин:    Рад, рад, но благоразумно ли, что вы пришли сюда одна?
     Руфь:    Я проскользнула незаметно. Никто не знает, что я здесь. Мне очень хотелось вас видеть. Я пришла сказать вам, что я понимаю, как я была глупа. Я пришла, потому что я не могла больше, потому что моё сердце приказывало мне прийти… потому что я хотела прийти! (Торопливо жмётся к нему, а он просто обхватывает её руками.)
     Мартин:    Почему вы так дрожите? Вам холодно? Не затопить ли камин?   
     Руфь:    Это нервное, я сейчас овладею собой. Мне уже лучше.
     Мама хотела, чтобы я вышла за Чарли Хэпгуда.
     Мартин:    Чарли Хэпгуд? Это тот молодой человек, который всегда говорит пошлости? А теперь ваша мама хочет, чтобы вы вышли за меня.
     Руфь:    Мама не будет теперь противиться.
     Мартин:    Она считает меня подходящим мужем для вас?
     А ведь я не стал лучше с тех пор, как она расторгла нашу помолвку. Я не переменился. Я всё тот же Мартин Иден. Я даже стал хуже, я теперь опять курю. Вы чувствуете, как от меня пахнет дымом?
     Я не переменился. Я не поступил на службу. Я и не ищу службы. И даже не намерен её искать. И я по-прежнему утверждаю, что Герберт Спенсер – великий и благородный человек, а судья Блоунт – пошлый осёл. Я вчера обедал у него, так что имел случай убедиться.
     Руфь:    А почему вы не приняли папиного приглашения?
     Мартин:    Откуда вы знаете? Кто подослал его? Ваша мать?
     Ну конечно, она! Я так и думал. Да и вы теперь, наверно, пришли по её настоянию.
     Руфь:    Никто не знает, что я здесь. Неужели вы думаете, что моя мать позволила бы мне такую вещь?   
     Мартин:    Ну, что она позволила бы вам выйти за меня замуж, в этом я не сомневаюсь.
     Руфь:    О Мартин, не будьте жестоким! Вы даже ни разу не поцеловали меня. Вы точно камень. А подумайте, на что я решилась! Подумайте, куда я пришла!
     Голос Лиззи:    Я с радостью умерла бы за вас! Умерла бы за вас!
     Мартин:    Отчего же вы раньше на это не решились? Когда я жил в каморке. Когда я голодал. Ведь тогда я был тем же самым Мартином Иденом – и как человек, и как писатель. Этот вопрос я задавал себе за последнее время очень часто, и не только по отношению к вам, но и по отношению ко всем. Вы видите, я не переменился, хотя моё внезапное возвышение заставляет подчас меня самого сомневаться в этом. Но я тот же! У меня та же голова, плечи, те же десять пальцев на руках и на ногах. Никакими новыми талантами или добродетелями я не могу похвалиться. Мой мозг остался таким же, как был. У меня даже не появилось никаких новых литературных или философских взглядов. Ценность моей личности не увеличилась с тех пор, как я жил безвестным и одиноким. Так почему же теперь я вдруг стал всюду желанным гостем? Несомненно, что нужен людям не я сам по себе, – потому что я тот же Мартин Иден, которого они прежде знать не хотели. Значит, они ценят во мне нечто другое, что вовсе не относится к моим личным качествам, что не имеет со мной ничего общего. Сказать вам, что во мне ценится? То, что я получил всеобщее признание. Но ведь это признание вне меня. Оно существует в чужих умах. Кроме того, меня уважают за деньги, которые у меня теперь есть. Но и деньги эти тоже вне меня. Они лежат в банках, в карманах всяких Джонов, Томов и Джеков. Так что же, вам я тоже стал нужен из-за этого, из-за славы и денег?
     Руфь:    Вы надрываете мне сердце. Вы знаете, что я люблю вас, что я пришла сюда только потому, что люблю вас!
     Мартин:    Я боюсь, что вы меня не совсем поняли. Скажите мне вот что: почему вы любите меня теперь сильнее, чем в те дни, когда у вас хватило решимости от меня отказаться?
     Руфь:    Простите и забудьте! Я всё время любила вас! Слышите – всё время! Вот почему я здесь, в ваших объятиях.
     Мартин:    Я теперь стал очень недоверчив, всё взвешиваю на весах. Вот и вашу любовь я хочу взвесить и узнать, что это такое.
     Хотите знать, что я об этом думаю? Когда я уже стал тем, кто я есть теперь, никто не хотел знать меня, кроме людей моего класса. Когда книги мои были уже написаны, никто из читавших рукописи не сказал мне ни одного слова одобрения. Наоборот, меня бранили за то, что я вообще пишу, считая, что я занимаюсь чем-то постыдным и предосудительным. Все мне говорили только одно: «Иди работать».
     Да, да, только вы говорили не о работе, а о «карьере». Слово «работа», так же как и то, что я писал, не нравилось вам. Оно, правда, грубовато! Но, уверяю вас, ещё грубее было, с моей точки зрения, то, что все вокруг убеждали меня идти работать, словно хотели направить на путь истинный какого-то закоренелого преступника. И что же? Появление моих книг в печати и признание публики вызвали перемену в ваших чувствах. Тогда вы отказались выйти замуж за Мартина Идена, хотя все его произведения уже были написаны. Ваша любовь к нему была недостаточно сильна, чтобы вы решились стать его женой! А теперь ваша любовь оказалась достаточно сильна, и, очевидно, объяснения этому удивительному факту надо искать именно в пришедшей ко мне славе. О моих доходах в данном случае я не говорю, вы, может быть, не думали о них, хотя для ваших родителей, вероятно, это главное. Всё это не слишком для меня лестно! Но хуже всего, что это заставляет меня усомниться в любви, в священной любви! Неужели любовь должна питаться славой и признанием толпы? Очевидно, да! Я так много думал об этом, что у меня наконец голова закружилась.
     Руфь (проводя рукой по его волосам):    Бедная голова! Пусть она больше не кружится. Начнём сначала, Мартин! Я знаю, что проявила слабость, уступив настояниям мамы. Я не должна была уступать. Но ведь вы так часто говорили о снисхождении к человеческим слабостям. Будьте же ко мне снисходительны. Я совершила ошибку. Простите меня!
     Мартин:    О, я прощаю! Легко простить, когда нечего прощать! Ваш поступок не нуждается в прощении. Каждый поступает, как ему кажется лучше. Ведь не стану же я просить у вас прощения за то, что не захотел поступать на службу.
     Руфь:    Я ведь желала вам добра. Я не могла не желать вам добра, раз я любила вас.
     Мартин:    Верно, но вы чуть не погубили меня, желая мне добра. Да, да! Чуть не погубили моё творчество, моё будущее! Я по натуре реалист, а буржуазная культура не выносит реализма. Буржуазия труслива. Она боится жизни. Вы стремились запереть меня в тесную клетку, навязать мне неверный, ограниченный, пошлый взгляд на жизнь. Вы хотели вытравить из меня живую душу, сделать меня одним из ваших, внушить мне ваши классовые идеалы, классовую мораль, классовые предрассудки.
     Вы и теперь меня не понимаете. Вы придаёте моим словам совсем не тот смысл, который я в них вкладываю. В лучшем случае вас забавляет и изумляет, что вот неотёсанный малый, вылезший из грязи, из низов, осмеливается критиковать ваш класс и называть его пошлым.
     А теперь вы хотите возродить нашу любовь! Вы хотите, чтобы мы стали мужем и женой. Вы хотите меня! А ведь могло случиться так, – постарайтесь понять меня, – могло случиться, что мои книги не увидели бы свет и не заслужили бы признания, и тем не менее я был бы тем, что я есть! Но вы бы никогда не пришли ко мне! Только эти книги… чтоб их чёрт…
     Руфь:    Не бранитесь.
     Мартин:    Вот, вот! В тот миг, когда на карту поставлено всё счастье вашей жизни, вы боитесь услыхать грубое слово. Вы по-прежнему боитесь жизни.
     Руфь:    Я признаю, что многое из того, что вы говорите, верно. Я действительно боялась жизни. Я недостаточно сильно любила вас. Но теперь я научилась сильнее любить. Я люблю вас за то, что вы есть, за то, чем вы были, за то, что вас сделало таким, какой вы есть. Я люблю вас за всё то, чем вы отличаетесь от людей моего класса. Пусть ваши взгляды иногда непонятны мне. Я научусь их понимать. Я сделаю всё, чтобы научиться их понимать! Ваше курение, ваша брань – всё это часть вашего существа, и я люблю вас и за это. Я многому научусь. За последние десять минут я уже многому научилась. Разве когда-нибудь раньше я бы решилась прийти сюда к вам? О Мартин!..
     Мартин (ласково обнимая её):    Слишком поздно. Я болен, Руфь… нет, не телом. Душа у меня больна, мозг. Всё для меня потеряло ценность. Я ничего не хочу. Если бы вы пришли полгода тому назад, всё могло быть по-другому. Но теперь уже поздно, слишком поздно! 
     Руфь:    Нет, не поздно! Я докажу вам это. Я вам докажу, что моя любовь теперь сильна, что она мне дороже всего, что мне до сих пор было дорого в жизни! Я готова отречься от всего, что так ценится буржуазией. Я больше не боюсь жизни. Я покину отца и мать, отдам своё имя на поношение. Я готова остаться с вами здесь, сейчас же, и пусть это будет свободный союз любви, если вы хотите, я сумею найти в этом гордость и радость. Если я раньше предала любовь, сейчас я готова ради любви предать то, что тогда толкнуло меня на измену.
     Я жду! Я жду, Мартин, чтобы вы сказали «да». Взгляните на меня.
     Мартин (в сторону):    Как это прекрасно, она искупила все свои прежние ошибки, она сделалась настоящей женщиной, сорвала с себя наконец железные цепи буржуазных условностей. Всё это прекрасно, великолепно, благородно… Но что же такое со мной?
     (Руфи) Я болен, очень болен. Я даже не подозревал до сих пор, что так сильно болен. Что-то во мне иссякло. Я никогда не боялся жизни, но никогда не мог себе представить, что потеряю вкус к ней. А теперь я оказался пресыщен жизнью. Во мне не осталось никаких желаний. Я даже вас не хочу! Видите, как я болен! Скоро я уеду на острова Тихого океана. (Откидывает голову на спинку кресла и закрывает глаза.)
     Руфь:    Как мне выйти отсюда? Я боюсь. 
     Мартин (вскакивая и проводя рукою по лбу):    О, простите меня. Я сам не знаю, что со мною! Я забыл, что вы здесь.
     Вы видите, я совсем нездоров. Мы можем пройти чёрным ходом. Никто нас не заметит. Только опустите вуаль. Я провожу вас до дому.
     Руфь:    Нет, нет, не нужно! Простите меня за мой неожиданный приход. Спокойной ночи! (Жмёт ему руку.)
     Мартин:    Покойной ночи! (Руфь уходит, Мартин подходит к окну.) Она солгала. Она хотела уверить меня, что поступила решительно и смело, а между тем её брат всё время ожидал её, чтобы отвести обратно домой. Ах, эти буржуа! Когда я был беден, я не смел даже приблизиться к его сестре. А когда у меня завёлся текущий счёт в банке, он сам приводит её ко мне! (Открывает окно.)
     Доусон (за сценой):    Одолжите четвертак, сударь! За ночлег заплатить.
     Мартин:    Джо! Заходи, поднимайся!
     (Мартин крепко пожимает руку Доусона, как только тот входит.)
     Доусон:    Помнишь, я тебе сказал, что мы встретимся. Я предчувствовал это. Вот мы и встретились!
     Мартин:    Ты смотришь молодцом! Даже как будто пополнел.
     Доусон:    Так оно и есть. С тех пор как я стал бродягой, я понял, что значит жить! Тридцать фунтов прибавил и чувствую себя великолепно! Ведь в прежние времена я до того доработался, что от меня остались кожа да кости. Видно, бродячая жизнь по мне! 
     Мартин:    Однако ты просишь на ночлег, а ночь не очень тёплая!
     Доусон (вытаскивая из кармана горсть мелочи):    Гм! Прошу на ночлег! Мне бы этого хватило, да у тебя был очень уж располагающий вид. Вот я тебя и взял на прицел.
     Мартин:    Да тут у тебя ещё и на выпивку хватит.
     Доусон:    Не по моей части! Я теперь не пью. Нет охоты. Я только раз был пьян после того, как мы с тобой расстались, да и то потому, что сдуру хлебнул на пустой желудок. Когда я зверски работал, я и пил зверски. Теперь, когда я живу по-человечески, я и пью по-человечески! Иногда перехвачу стаканчик – и баста!
     Мартин:    Так вот какое дело, Джо, есть тут один француз на Двадцать восьмой улице. Он сколотил деньжонок и собирается возвращаться во Францию. У него прекрасная маленькая, отлично оборудованная паровая прачечная. Для тебя это просто находка, если только ты хочешь вернуться к осёдлому образу жизни, а я как раз думал о тебе, как только обнаружил этого парня. Я дам тебе денег; купи себе приличный костюм и ступай по адресу, который я напишу. Это комиссионер, который выполняет для меня всякие поручения. Он с тобой пойдёт и тебе всё покажет. Если прачечная тебе понравится и ты найдёшь, что она стоит того, что за неё просят, – двенадцать тысяч, – скажи мне, и она твоя. А теперь проваливай! Мы с тобой после потолкуем.
     Доусон:    Вот что, Март, я пришёл сюда для того, чтобы с тобой повидаться. Понял? А вовсе не затем, чтобы получать от тебя в подарок прачечную! Я к тебе как к другу, по старой памяти, а ты мне прачечную суёшь! Я тебе на это вот что скажу. Возьми свою прачечную и катись вместе с ней к дьяволу!
     Мартин:    Вот что, Джо, если ты мне будешь откалывать такие штуки, я тебя так вздую по старой памяти, что ты своих не узнаешь! Понял? Ну! Хочешь? (Вцепляются друг в друга и кружатся по сцене, ломают по дороге стул, валятся на пол. Джо лежит на спине, а Мартин сидит на нём, упираясь ему в грудь коленом.)
     Ну вот, теперь можно разговаривать. Как видишь, со мной лучше не связываться. Я хочу в первую голову покончить с прачечной. А потом уж придёшь, и мы поговорим о чём-нибудь другом, по старой памяти. Я же тебе сказал, сейчас я занят. Посмотри сам. (Отпускает его.)
     Разве можно и читать всё это и разговаривать? Пойди завтра выясни дело с прачечной и возвращайся сюда.
     Доусон:    Ладно. Я думал, что ты просто от меня откупиться хочешь, но теперь вижу, что ошибся. Только в боксе тебе меня не побить, Март. Ставлю что угодно.
     Мартин:    Хорошо, мы потом наденем перчатки и попробуем.
     Доусон:    Непременно! Как только я куплю прачечную. Видал? Я тебя уложу в два счёта.
     Мартин:    Только помни, Джо! Ты должен завести в своей прачечной те самые порядки, о которых ты говорил в Горячих Ключах. Никаких сверхурочных. Никакой работы по ночам. Приличная плата. И ни в коем случае не нанимай детей! Ни под каким видом!
     И имей в виду, что тебя ничто не привязывает к этой прачечной. В любой момент можешь продать её и развеять деньги по ветру. Как только тебе всё это надоест и захочется опять бродяжничать – собирайся и уходи. Старайся жить так, как тебе нравится!
     Доусон:    Нет уж, больше я не стану колесить по большим дорогам. Бродягой быть хорошо во всех отношениях, за исключением одного – это я насчёт девушек. Не могу без них! Что хочешь, то и делай. А бродить, сам понимаешь, надо одному. Иногда проходишь мимо дома, где играет музыка; заглянешь в окошко – барышни танцуют, хорошенькие, в белых платьях, улыбаются! Ах, чтоб тебе! Прямо жизнь не мила становится. Я ведь люблю пикники, танцы, прогулки под луной и всё прочее. То ли дело прачечная, приличный костюм, горсточка долларов в кармане на всякий случай! Я тут повстречал вчера одну девицу. Вот, кажется, так бы сейчас и женился, честное слово. Целый день, как вспомню, на душе веселей становится. Глаза такие ласковые, а голос – просто музыка. Ах, Март, ну какого чёрта ты не женишься? С такими-то деньгами – да ты можешь жениться на первейшей красавице!
                Картина четвёртая
(Сцена-пантомима. Мартин стоит на палубе «Марипозы» перед самым отплытием, а толпу провожающих составляют все действующие лица. Они весело кричат и машут ему, а он отходит от борта и не проявляет никаких чувств.)
                (Занавес.)