Силки для ласточек

Священная римская католическая церковь и её карательный аппарат – инквизиция. Первые алхимики (или последние)
могли находиться под её защитой. Им выдавалась особая грамота, что-то наподобие индульгенции, что им разрешено заниматься магией, с условием, если то, что было создано
их руками, шло на благо церкви. Если об индульгенции к нам дошла информация, то об этой практике почти ничего
не известно.

Право на такую бумагу имели только те, кто своими действиями укреплял процветание церкви. На их дела церковь
закрывала глаза, идя наперекор традиции.

Эти бумаги давались не только людям, но в некоторых случаях целым школам и закрытым сообществам, о которых мало что было известно.

Когда по той или иной причине алхимики лишались этого права, гнев её служителей был страшен. И отступник карался
очень сурово – изгнанием, лишением всяческих прав и привилегий и самым страшным — смертью на костре.

***

На столе горела восковая свеча в медном подсвечнике.

За столом напротив друг друга сидели мужчина и женщина. Их руки лежали рядом.

Мужчина говорил. Слушая его, красивая женщина с чёрными кудрями опустила голову, и по её лицу текли слёзы.

Он протянул ей кружевной платок с ласточками, и она невольно улыбнулась, вытирая глаза.

— Франческа, послушай меня, — в тщетной попытке успокоить её продолжал он.

Он взял её руки в свои. Те были холодны, как лёд.

— Я понимаю, что моё решение сейчас кажется тебе чудовищным.

Франческа покачала головой, высвобождая руки из его ладоней.
Она порывисто встала и отошла к окну, закрыв лицо ладонями и пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами.

Наконец, молодая женщина повернулась к нему, и на миг её лицо исказилось, и стало почти уродливым. Но она взяла себя в руки, и тень страдания исчезла.

Она печально кивнула.

— Я ведь знала, — почти беззвучно сказала она. — Знала. Ещё тогда у моста, когда ты разговаривал с тем человеком в сером плаще.

— Они всё-таки нас выследили, — продолжила женщина. — Кто? Те люди, которые шантажировали меня? Или те, кто повинен в смерти моего отца? Кто?

Мужчина кивнул.

— Люди из тайного совета.

Она застонала, закрывая руками лицо, а потом подошла к нему и тихо спросила:

— Мы ведь могли уехать. Даже сейчас ещё не всё потеряно. Мы можем уехать. Вдвоём?

— Они меня нашли. Думаю, один из них уже спешит с депешей в Ватикан… Для меня всё кончено.

— Ты решил за нас, да? Ты продал наше счастье взамен на мою безопасность?

Её слова прозвучали как пощёчина. Скулы его лица на миг сжались.

— Нет, — в отличие от неё, его голос звучал отрешённо, пугающе буднично. — Я просто хочу, чтобы ты спаслась.

Он встал и подошёл к окну.

По мостовой шёл ночной дозор. Вдали зазвонил колокол, залаяли собаки. Из дома напротив донёсся сердитый женский
окрик, и с гулким стуком захлопнулась дверь.

Он потёр переносицу и вернулся за стол.

— Если ты не уедешь сейчас, тебя схватят. Понимаешь? Бросят в темницу как соучастницу. Или, того хуже, сожгут как ведьму. Ты этого хочешь?

— Мне всё равно, — глядя ему прямо в глаза, ответила Франческа.

Мужчина обречённо вздохнул.

— Если тебе не жалко себя, подумай обо мне, Ческа. Я буду виноват в твоей гибели и буду нести этот крест даже после
того, как меня сожгут.

Франческа отвернулась.

— Мне всё равно, — сказала она. — Я не смогу без тебя. А обо мне ты подумал? Как я буду жить после того, как эти изверги убьют тебя?

Он хотел что-то сказать, но она перебила его:

— И, пожалуйста, даже не смей просить меня ничего не делать.

Теперь они снова смотрели друг на друга, и их ладони переплелись. В её глазах плескалась ярость, в его — холодная решимость.

Словно читая его мысли, она сказала:

— Ты ведь понимаешь: ты сейчас не меня предаёшь — ты себя предаёшь, отказываясь от меня. Ты почему-то решил, что твоя жизнь не связана с моей. Но это не так.

Мужчина промолчал. Если бы он любил её меньше, он, конечно, согласился бы с ней.

Но перед его глазами вдруг возникло видение: Ческу приговаривают вместе с ним и проводят через все круги
ада инквизиции, что сулило полное расследование священной римско-католической церкви: допросы, пытки, и вновь допросы, лица её палачей. Это было выше его сил.

Он судорожно вздохнул и на миг закрыл глаза.

Она посмотрела на него и всё поняла.

— Хорошо. Если ты этого хочешь, я уеду.

Он коснулся её лица, а та не отвернулась, не отвела взгляд. Он посмотрел на неё с нежной благодарностью, а потом встал
из-за стола и медленно подошёл к ней, и когда она была совсем близко, он обнял её.

Тут Франческа не выдержала и вновь расплакалась у него в объятиях.

— Господи, как же я тебя сейчас ненавижу! Я ведь знала где-то в глубине души, что если случится нечто подобное,
ты поступишь именно так.

Они ещё долго шептались, пока свеча не догорела.

Потом уснули, крепко обнявшись, словно были одним существом.

***

Рано утром Арун осторожно поднялся, чтобы не разбудить
Ческу, быстро написал письмо с распоряжениями и прощальную
записку. Оставил кошелёк с золотом. Денег должно было хватить
на расходы по дому и на дорогу. Он очень надеялся, что она
всё-таки не передумает и не натворит глупостей в попытках
спасти его.

Уже после допроса и признания он сидел один в башне и всё
вспоминал красивые руки своей возлюбленной Чески, черты
её лица, а в мыслях у него звучали слова его старого учителя
о том, что тот должен передать знания дальше. Об этом он уже
не думал, все его мысли были о ней, о Ческе.

Где она, что делает? Он закрыл глаза, и видение женщины
в утреннем платье из синего атласа промелькнуло перед его
глазами: как она читает его письма, как делает распоряжения
по дому.

Он хотел верить, что она не стоит сейчас на площади
и не разглядывает окна в чёрной башне, кусая губы
от напряжения. Было бы лучше, если бы она действительно
согласилась с его доводами и была сейчас в пути, подальше
от этого злосчастного города.

Здесь они были счастливы, и их счастье теперь так внезапно
обрывается. Ведь он твёрдо верил, что то письмо в знак
благодарности за исцеление его племянницы от епископа
защитит их. Но те, с кем они столкнулись в Венеции, были
людьми загадочнее и опаснее.

Впрочем, зачем теперь об этом думать, когда всё кончено
и теперь ничто не отгородит его от костра и смерти. Только бы
Ческе удалось спастись, о большем он и не мечтал.

Арун прикрыл глаза руками. Если только она всё-таки послушает
его и убежит из города до его казни на главной городской
площади. До этого оставался ещё один день…

«Целая вечность».

На следующий день ему передали записку через одного
из надзирателей, который появлялся у пленника дважды в сутки
и приносил скудную пищу: кусок хлеба, похлёбку из какой-то
бурды и стакан воды.

Тюремщика Арун знал. По странному стечению судьбы, Арун
спас его жену, когда все другие лекари отказались её лечить.
В дом к тому времени пригласили священника, но Аруну удалось
совершить чудо, и этот стражник по доброй памяти старался
передавать ему новости, а сегодня вручил ему эти два письма.
И, конечно, оба были от Франчески.

«Здравствуй, мой дорогой!

Ты хотел меня прогнать, и у тебя это почти получилось.
Но я не уехала, как ты хотел. Я ещё в городе. Те деньги,
что ты дал мне, я истратила на то, чтобы попытаться вызволить
тебя. Увы, ты действительно своей помощью людям разозлил тех,
кого не надо злить. Я и Гораций пытаемся договориться, чтобы
казнь если не отменили, то хотя бы отсрочили. Я молюсь за тебя,
за нас. Пожалуйста, не теряй надежды. Может быть, всё ещё
обойдётся.

С любовью,
Твоя Ческа

22 апреля»

Арун невольно улыбнулся её почти детской наивности, а потом
порывисто смял кусок пергамента и выругался.

«Не послушалась, хотя другого он от неё не ожидал». Он тоже
знал её и боялся именно этого, что на все его уговоры
и аргументы она всё равно сделает по-своему.

Он распечатал второе письмо. Это был не тот ровный красивый
почерк, к которому он привык. Буквы скакали по листу, верно,
когда она писала, её руки дрожали, и письмо писалось в спешке:

«Мой дорогой,

Я теперь всё знаю. Я говорила с твоими палачами, и они
действительно безжалостны. Я знаю, ты сделал так, чтобы они
не подозревали меня. Теперь я знаю о твоём признании и всём
том, с чем ты решил со мной не делиться. Я знаю, что твоей
стороной сделки было то, что они не тронут меня.

Я уже не прошу тебя ни о чём, но, послушай, хоть я и зла
на тебя за то, что ты не был со мной честен до конца,
ты не должен умирать там один.

Если бы ты захотел, ты бы ещё смог спасти себе жизнь.
Но, так как я знаю тебя лучше порой, чем ты знаешь самого
себя, ты предпочтёшь смерть, чем подвергать опасности меня
или ещё кого-нибудь, кто тебе дорог.

Зачем ты только говорил всем этим людям правду. Какой смысл
в том, чтобы быть правым перед теми, кто всю свою жизнь
построил на лжи?

Это твои мысли, идеалы, которым ты принёс в жертву свою
собственную жизнь.

Но прошу тебя! Я буду на площади. Все деньги, что у меня
остались, я отдам стражнику, что доставит тебе мои послания.

Напиши мне, пожалуйста. Мне передадут твоё письмо лично в руки.
Я люблю тебя и, конечно, прощаю тебя, даже за то, что ты сам
решил нашу судьбу.

Франческа Гавальти, 23 апреля, 1423 год»

Она подписалась своим девичьим именем, а не тем, что они
носили здесь.

В конце послания стояла её подпись и символ ласточки.
Он поцеловал последнюю страницу.

Он долго ходил взад и вперёд по камере, не зная, как ей
ответить, пока стражник не выдержал и резко спросил:

— Ответ будете передавать?

Арун кивнул.

— Тогда вот, — стражник вручил ему кусок пергамента и перо
с бутылочкой чернил. — Пишите быстро. Моя смена скоро
закончится.

Арун взял протянутый пергамент и канцелярские инструменты
и быстро начертал ответ:

«Ческа, я люблю тебя, ты это знаешь.

Обвинения в чернокнижестве и другие, всё это ложь, конечно.
Тот доминиканец в сером плаще у моста пригрозил мне
твоей жизнью. У меня не было выбора.

Поверь, если бы я мог бежать, я так бы и поступил, но дела
зашли слишком далеко, и мы знали, что такое может с нами
произойти, и плату за всё беру я. Это моя ошибка и только моя.

Заклинаю тебя, Ческа. Беги из города! Тебе не следует
присутствовать на казни, не подвергай себя такой опасности.
Верь, мы всегда с тобой вместе, в жизни и после смерти.
По сути, мы одно.

Твой вечно любящий тебя, Алтей»

Он хотел зачеркнуть последнюю фразу, но передумал.

— Передайте эту записку ей лично, — ровным голосом сказал он.

И, чуть замешкавшись, добавил:

— И вот ещё. Мне нужно написать ещё одно послание. Это письмо
надо вручить лично в руки адресату. Тайно.

Страж кивнул:

— Хорошо.

Арун очень быстро и по-деловому составил второе письмо.
Времени это заняло вдвое меньше, чем короткая записка к Ческе.
Он сложил лист вдвое и скрепил его печатью:

— Вот, передайте его по этому адресу, лично в руки.
Он заплатит вам два золотых за службу. А в залог вот вам
моё кольцо. Его также следует вручить этому человеку.

Арун снял с пальца тяжёлый перстень с рубином и протянул
его охраннику.

Мужчина уже хотел уходить, но Арун остановил его и добавил
шёпотом:

— Главное, передайте это письмо как можно скорее. Оно должно
быть вручено до моей казни.

Тот кивнул и шаркающей походкой вышел из камеры.

Когда он ушёл, Арун вновь посмотрел на свои руки: впервые
на его левом безымянном не было кольца. Оно было единственным,
что они оставили из его личных вещей, и со дня своего
посвящения в орден хранителей он никогда его не снимал.
Теперь с этим кольцом, как и с его тайным именем, пришло время
прощаться.

Он вздохнул и почувствовал, что вместе с ними ушла и большая
часть его самого.

И теперь Аруну ничего более не оставалось, как ждать своего
последнего утра.

***

Утро окрасило башню и главную городскую площадь в ярко-оранжевые полоски света. Солнце, как зареванное личико новорождённого младенца, взирало на чёрную башню, шпили домов и площадь перед ратушей. Там уже был приготовлен столб, под которым ровными стопками были уложены вязанки с хворостом.

Городские глашатаи с утра оповещали горожан о том, что ровно в полдень состоится казнь над чернокнижником и колдуном, чьё богомерзкое искусство неугодно Богу, и с благословения самого Папы Римского и святой католической церкви с этим человеком должно быть покончено.

Арун не вслушивался в окрики глашатаев, в громкие возгласы толпы, собравшейся внизу, чтобы своими глазами увидеть его казнь. По сути, внешний мир теперь ничего не значил для него. Он лечил, учил, жил среди этих людей, а теперь они будут равнодушно, а кто-то и с откровенным глумлением, смотреть, как его сожгут на костре.

Он всего лишь хотел нести добро, искренне исполнял свой долг, как умел. А теперь… Впрочем, все эти горькие думы он уже отпустил, и последние его мысли были только о Ческе. Как она там? Дойдёт ли письмо до адресата вовремя? Успеет ли он спасти хотя бы её…

Было бы злой насмешкой судьбы, что он сумел вылечить её тогда, а теперь из-за него она вновь подвергается опасности. Это было бы жестоко и несправедливо, если бы она погибла сейчас вместе с ним.

Часы пробили без четверти двенадцать. Послышалось лязганье ключей, тяжёлые шаги, и дверь отворили. Угрюмый стражник грубо связал ему руки и велел следовать за собой. Арун двигался уже как неживой.

Он не был трусом, но отчаяние и какая-то ему самому необъяснимая тоска сковали его изнутри. Всё, что происходило дальше, он воспринимал как через завесу тумана. Лица собравшихся смешались в яркий калейдоскоп красок. Кричащие, пронзительные голоса, улюлюканье и свист отдавали в висках жуткой какофонией.

Арун сжал челюсть и старался не думать об этом.

Священник хотел протянуть ему Библию.

— Не желаете ли перед смертью исповедаться в своих грехах? — шёпотом спросил тот.

Арун отрицательно покачал головой и произнёс:

— Нет, в этом нет необходимости.

— Что ж, — резко ответил священник. — Поступайте, как знаете.

Приговор зачитали. Аруна привязали к толстой деревянной балке, подали сигнал, чтобы зажечь под ним хворост. Огонь разгорелся не сразу и сильно дымил. Послышался треск, когда Арун каким-то внутренним чутьём почувствовал на себе взгляд Чески.

Он посмотрел над головами толпы. И точно, у дверей ратуши стояла женщина в лиловом и смотрела на него. Он видел только её глаза. Они смотрели на него с таким отчаянием, с такой любовью…

Костёр заполыхал уже в полную силу. Он почувствовал острую боль. Ну что ж, пусть так. Но Ческа была там. В толпе. Она не должна была этого видеть, она не должна была быть здесь. Слава Богу, она была там. Её глаза — вот то единственное, что останется с ним, когда наступит агония.

В последний момент, когда чувства стали покидать его, он увидел, как мужчина в чёрном плаще обхватил за талию Ческу, готовую вот-вот сорваться к нему, и увёл прочь из толпы зевак.

Арун в душе вознёс благодарственную молитву Богу. Всё-таки его письмо успели передать вовремя.

***

Время перевалило далеко за полночь. Город уже спал.

В комнате было темно, и, как и в тот вечер, единственным
светом был свет свечи, неровный и зыбкий. Но теперь эта
комната больше не казалась убежищем, и неяркий фитилёк
освещал собранные вещи. Франческа была одета в тёмно-бордовое
дорожное платье.

Напротив неё сидел Гораций, старый друг Аруна. Именно ему
тот написал накануне своей казни.

Рубиновое кольцо, что он передал, всё ещё было при нём.
Он вернёт его главе тайного общества, когда удостоверится,
что Франческа доберётся в сохранности до безопасного места,
где её смогут укрыть родственники.

Для Франчески оставаться в городе было опасно. Да и сам
дом, неуютный и пустой, теперь ей самой казался берегом,
от которого она отталкивалась, уплывая в новую жизнь.

— У вас остались его записи? — наконец разорвал гнетущую
тишину её голос.

— Все записи были уничтожены, как он и просил. Ты же сама
знаешь.

Женщина больше не плакала. Наоборот, её глаза теперь смотрели холодно и отстранённо. Бледное, уставшее лицо
ничего не выражало. Словно радость навсегда покинула эту ещё молодую и очень красивую женщину. И это пугало Горация ещё больше.

— Почему он велел их уничтожить?

— Он сказал, что теперь это опасно. Что этим мыслям ещё не наступило время. Люди боятся говорить открыто о том, что написано в его книгах. Когда-нибудь, может быть, это изменится.

— Да, — невесело улыбнулась Ческа. — Когда-нибудь… Когда люди совсем разучатся верить. Спасибо вам за всё, что вы сделали для него и для меня.

— Мне очень жаль, что нам не удалось его спасти. Я скорблю так же, как и ты, может быть, меньше, чем ты. Но поверь, если бы это было возможно…

— Я знаю. Я вас ни в чём не виню. Это и его воля.

Она чуть вздрогнула.

— Если бы всё сложилось так, как хотел он, то меня бы не было на площади во время его казни. Впрочем, это уже не имеет значения. Я была там, и он, по крайней мере, не умер один среди всех тех, кто пришёл посмеяться над ним.

— Люди просто боятся, — мягко заметил Гораций. — Многие будут помнить всё доброе, что он сделал. И если верить тому, что он говорил, то мы все связаны, и когда-нибудь вы ещё встретитесь. Здесь, на Земле.

— Да, — улыбнулась уже искренне Ческа. — В это я не могу не верить. Живя с ним столько лет, невольно сама начинаешь верить в чудеса. Прощайте.

— Куда ты теперь? Домой? В Венецию?

— Нет. На Сицилию. Там живёт моя старая кормилица. Лучшей повитухи мне не найти.

Франческа улыбнулась сквозь слёзы.

— Так ты беременна?

— Да. Срок небольшой, всего около полутора месяцев, может быть, чуть больше. Я узнала об этом совсем недавно — за несколько дней до того, как его схватили. Не успела сказать. Вернее, он добровольно ушёл. Если бы не ребёнок, я бы не стала так осторожничать на площади.

— Я дам тебе в дорогу своего человека и экипаж, чтобы ты благополучно добралась.

— Благодарю вас, Гораций. Вы настоящий друг.

Её глаза потеплели, и, вздохнув, она добавила:

— Вы ведь знаете… Мало того что его сожгли, хотя он не был виновен в том, в чём его обвиняли, я даже не смогу его похоронить.

Гораций тронул её за руку.

— Об этом не беспокойся. Я положу камень рядом с тем местом, где он любил бывать за городом.

— Лучше посадить там дерево. Ясень — это те деревья, что росли в тех местах, где он вырос, — вновь улыбнулась сквозь слёзы Ческа.

— А ведь и правда, — кивнул Гораций. — Так и поступим.