Пять безумных дней инсценировка по первому тому Се

     Действующие лица:
     Дон Кихот Ламанчский, Рыцарь Печального Образа
     Санчо Панса, его оруженосец
     Священник
     Цирюльник
     Хозяин постоялого двора
     Хозяйка, жена его
     Дочка их
     Мариторнес, служанка на постоялом дворе
     Мальчик Андрес
     Различный испанский люд, как то: сельчане, монахи-бенедиктинцы, погонщики мулов, стражники, лица, сопровождающие похоронные дроги, каторжники, конвойные, а также знатная дама, бискаец, лиценциат и цирюльничек
     Два бродячих менестреля или трубадура

                Действие первое
                Картина I   
     Бродячий менестрель (кланяясь зрителям, весело напевает):    Сонет Дон Кихоту Ламанчскому.    
     Хоть с головой, сеньор мой Дон Кихот,
     У вас от чтенья вздорных книг неладно,
     Никто на свете дерзко и злорадно
     В поступке низком вас не упрекнёт.

     Деяньям славным вы забыли счёт,
     С неправдою сражаясь беспощадно,
     За что порой вас колотил изрядно
     Различный подлый и трусливый сброд.

     И если Дульсинея, ваша дама,
     За верность вас не наградила всё ж
     И прогнала с поспешностью обидной

     Утешьтесь мыслью, что она упряма,
     Что Санчо Панса в сводники негож.
     А сами вы – любовник незавидный.
     Второй бродячий менестрель (кланяясь первому):    Сонет Санчо Пансе.
     Вот Санчо Панса. Хоть он ростом мал,
     Но доблестью велик, и мир покуда –
     В чём, если нужно, я порукой буду, –
     Верней оруженосца не видал.

     Он возведенья в графы ожидал,
     Но не дождался, что отнюдь не чудо:
     С ним во вражде был свет, а свет – Иуда.
     Об острове напрасно также он мечтал.

     Едва где-либо относились к  путникам приветно,
     Хотя Ламанчский рыцарь вёл себя учтиво,
     И сыпались на двух всё чаще камни, тумаки, –

     Так за своим сеньором безответно
     Повсюду следовал сей малый незлобивый,
     А вслед неслись им палки и пинки.
     (Оба менестреля кланяются зрителям и удаляются.)
     (Тихие жалобы, стоны. Привязанный к дереву голый до пояса мальчуган, которого дюжий сельчанин стегает ремнём. Появляется Дон Кихот.)
     Дон Кихот:    Хвала небесам за ту милость, которую они мне явили, – за то, что так скоро предоставили они мне возможность исполнить мой рыцарский долг и пожать плоды моих благих желаний! Не подлежит сомнению, что это стонет какой-нибудь беззащитный, нуждающийся в помощи моей и защите.
     Сельчанин:    Смотри в оба, а язык держи за зубами.
     Андрес:    Больше не буду, хозяин, Христом-богом клянусь, не буду, обещаю вам глаз не спускать со стада.
     Дон Кихот:    Неучтивый рыцарь! Как вам не стыдно нападать на того, кто не в силах себя защитить! Возьмите копьё, и я вам докажу всю низость вашего поступка.
     Сельчанин:    Сеньор кавальеро! Я наказываю мальчишку, моего слугу, который пасёт здесь отару моих овец; из-за этого ротозея я каждый день недосчитываюсь овцы. И наказываю я его за разгильдяйство, вернее, за плутовство, а он говорит, что я из скупости возвожу на него напраслину, чтобы не платить ему жалованья, но я клянусь богом и спасением души, что он врёт.
     Дон Кихот:    Как вы смеете, мерзкий грубиян, говорить в моём присутствии, что он врёт? Клянусь солнцем, всех нас освещающим, что я сию минуту этим самым копьём проткну вас насквозь. Без всяких разговоров уплатите ему, не то, да будет мне свидетелем всевышний, я с вами разделаюсь и уложу на месте. Ну, отвязывайте его, живо!
     (Понурив голову, сельчанин отвязывает мальчика.)
     Сколько тебе должен этот человек?
     Андрес:    Всего за девять месяцев, считая по семи реалов за месяц.
     Дон Кихот:    В сумме это составляет шестьдесят три реала, так что немедленно раскошеливайтесь, если вам дорога жизнь.
     Сельчанин:    Долг мальчишки вовсе не так велик, ибо надлежит принять в расчёт и сбросить со счетов стоимость трёх пар обуви, которые он износил, да ещё один реал за два кровопускания, которые были ему сделаны, когда он занемог.
     Дон Кихот:    Это всё так, однако вы ни за что ни про что отхлестали его ремнём, – пусть же это пойдёт в уплату за обувь и кровопускания: ведь если он порвал кожу на башмаках, которые вы ему купили, то вы, в свою очередь, порвали ему собственную его кожу. И если цирюльник пускал ему кровь, когда он был болен, то вы пускаете ему кровь, когда он находится в добром здравии. Таким образом, тут вы с ним в расчёте.
     Сельчанин:    Беда в том, сеньор кавальеро, что я не взял с собой денег, – придётся Андресу пойти со мной, и дома я уплачу ему всё до последнего реала.
     Андрес:    Чтобы я с ним пошёл? Час от часу не легче! Нет, сеньор, ни за что на свете. Если я останусь с ним наедине, то он сдерёт с меня кожу, вроде как со святого Варфоломея или с кого-то там ещё.
     Дон Кихот:    Он этого не сделает, я ему прикажу, и он не посмеет меня ослушаться. Пусть только он поклянётся тем рыцарским орденом, к которому он принадлежит, и я отпущу его на все четыре стороны и поручусь, что он тебе заплатит.
     Андрес:    Помилуйте, сеньор, что вы говорите! Мой хозяин – вовсе не рыцарь, и ни к какому рыцарскому ордену он не принадлежит, – это Хуан Альдудо, богатый крестьянин из деревни Кинтанар.
     Дон Кихот:    Это ничего не значит, и Альдудо могут быть рыцарями. Тем более что каждого человека должно судить по его делам.
     Андрес:    Это верно, но в таком случае как же прикажете судить моего хозяина, коли он отказывается платить мне жалованье, которое я заработал в поте лица?
     Сельчанин:    Брат мой Андрес, да разве я отказываюсь? Сделай милость, пойдём со мной, – клянусь всеми рыцарскими орденами, сколько их ни развелось на свете, что уплачу тебе, как я уже сказал, всё до последнего реала, с радостью уплачу.
     Дон Кихот:    Можно и без радости, уплатите лишь ту сумму, которую вы ему задолжали: это всё, что от вас требуется. Но бойтесь нарушить клятву, иначе, клянусь тою же самою клятвою, я разыщу вас и накажу: будь вы проворнее ящерицы, я всё равно вас найду, куда бы вы ни спрятались. Если же вы хотите знать, от кого получили вы этот приказ, дабы тем ревностнее приняться за его исполнение, то знайте, что я – доблестный Дон Кихот Ламанчский, заступник обиженных и угнетённых, засим оставайтесь с богом и под страхом грозящей вам страшной кары не забывайте обещанного и скреплённого клятвою.
     (Удаляется с довольным видом и весело насвистывая. Сельчанин убеждается, что он ушёл.)
     Сельчанин:    Поди-ка сюда, сынок! Сейчас я исполню повеление этого заступника обиженных и уплачу тебе долг.
     Андрес:    Я в этом нимало не сомневаюсь, ваша милость. В ваших же интересах исполнить повеление доброго рыцаря, дай бог ему прожить тысячу лет; он такой храбрый и такой справедливый, что, если вы мне не уплатите, клянусь святым Роке, он непременно вернётся и приведёт угрозу свою в исполнение.
     Сельчанин (хватая мальчугана за руку, начинает привязывать его к дереву):    Теперь зовите заступника обиженных, сеньор Андрес, посмотрим, как он за вас заступится. Полагаю, впрочем, что я вас ещё недостаточно обидел, – у меня чешутся руки спустить с вас шкуру, чего вы как раз и опасались. (Снова принимается стегать его ремнём.)

                Картина II
     Дон Кихот:    По праву можешь ты именоваться счастливейшею из всех женщин, ныне живущих на земле, о из красавиц красавица Дульсинея Тобосская! Судьбе угодно было превратить в послушного исполнителя всех прихотей твоих и желаний столь отважного и столь славного рыцаря, каков есть и каким будет всегда Дон Кихот Ламанчский; всем известно, что только вчера вступил он в рыцарский орден, а сегодня уже искоренил величайшее зло и величайшее беззаконие, какие когда-либо вкупе с жестокостью творила неправда, – ныне он вырвал бич из рук этого изверга, что истязал ни в чём не повинного слабого отрока.
     (К Дон Кихоту приближается Санчо Панса. Появляются ветряные мельницы.)
     Дон Кихот:    Судьба руководит нами как нельзя лучше. Посмотри, друг Санчо Панса: вон там виднеются тридцать, если не больше, чудовищных великанов, – я намерен вступить с ними в бой и перебить их всех до единого, трофеи же, которые нам достанутся, явятся основою нашего благосостояния. Это война справедливая: стереть дурное семя с лица земли – значит верой и правдой послужить богу.
     Санчо Панса:    Где вы видите великанов?
     Дон Кихот:    Да вон они, с громадными руками. У некоторых из них длина рук достигает почти двух миль.
     Санчо Панса:    Помилуйте, сеньор, то, что там виднеется, вовсе не великаны, а ветряные мельницы; то же, что вы принимаете за их руки, – это крылья: они кружатся от ветра и приводят в движение мельничные жернова.
     Дон Кихот:    Сейчас видно неопытного искателя приключений, это великаны. И если ты боишься, то отъезжай в сторону и помолись, а я тем временем вступлю с ними в жестокий и неравный бой.
     Стойте, трусливые и подлые твари! Ведь на вас нападает только один рыцарь. Машите, машите руками! Если б у вас их было больше, чем у великана Бриарея, и тогда пришлось бы вам поплатиться! О, Дульсинея Тобосская, помоги же мне выдержать столь тяжкое испытание!
     (Вонзает копьё в крыло ближайшей мельницы. Крыло разбивает копьё, подхватывает Дон Кихота и сбрасывает на землю.)
     Санчо Панса (подбегая к Дон Кихоту):    Ах ты, господи! Не говорил ли я вашей милости, чтобы вы были осторожнее и что это всего-навсего ветряные мельницы? Их никто бы не спутал, разве тот, у кого ветряные мельницы кружатся в голове.
     Дон Кихот:    Помолчи, друг Санчо. Должно заметить, что нет ничего изменчивее военных обстоятельств. К тому же, я полагаю, и не без основания, что кто-то из злых волшебников превратил великанов в ветряные мельницы, дабы лишить меня плодов победы, – так они меня ненавидят. Но рано или поздно злые их чары не устоят пред силою моего меча.
     Санчо Панса:    Это уж как бог даст. Только сядьте прямее, а то вы всё как будто съезжаете набок – верно, оттого, что ушиблись, когда падали.
     Дон Кихот:    Твоя правда, и если я не стону от боли, то единственно потому, что странствующим рыцарям в случае какого-либо ранения стонать не положено, хотя бы у них вываливались кишки.
     Санчо Панса:    Коли так, то мне возразить нечего, но одному богу известно, как бы я был рад, если б вы, ваша милость, пожаловались, когда у вас что-нибудь заболит. А уж доведись до меня, так я начну стонать от самой пустячной боли, если только этот закон не распространяется и на оруженосцев странствующих рыцарей.
     Дон Кихот:    Ты волен стонать, когда и сколько тебе вздумается, как по необходимости, так и без всякой необходимости, ибо в рыцарском уставе ничего на сей предмет не сказано.
     Санчо Панса:    Тогда не пора бы нам закусить, сеньор?
     Дон Кихот:    Мне пока не хочется, а ты, Санчо, можешь есть, когда тебе заблагорассудится. (Продолжает рассуждать, пока Санчо уплетает еду за обе щеки.)
     Дальше, брат Санчо, мы, что называется, по локоть запустим руки в приключения. Но упреждаю: какая бы опасность мне ни грозила, ты не должен браться за меч, разве только ты увидишь, что на меня нападают смерды, люди низкого звания: в сём случае ты волен оказать мне помощь. Если же это будут рыцари, то по законам рыцарства ты не должен и не имеешь никакого права за меня вступаться, пока ты ещё не посвящён в рыцари.
     Санчо Панса:    Насчёт этого можете быть уверены, сеньор: я из повиновения не выйду. Тем более нрав у меня тихий: лезть в драку, затевать перепалку – это не моё дело. Вот если кто-нибудь затронет мою особу, тут уж я, по правде сказать, на рыцарские законы не погляжу: ведь и божеские и человеческие законы никому не воспрещают обороняться.
     Дон Кихот:    С этим я вполне согласен. Тебе придётся сдерживать естественные свои порывы только в том случае, если на меня нападут рыцари.
     Санчо Панса:    Непременно сдержу, для меня это установление будет священно, как воскресный отдых.
     (Появляются два монаха-бенедиктинца в дорожных очках и под зонтиками; карета, в которой сидит знатная дама из Бискайи, и её сопровождение.)
     Дон Кихот:    Если я не ошибаюсь, нас ожидает самое удивительное приключение, какое только можно себе представить. Вон те чёрные страшилища, что показались вдали, – это, само собой разумеется, волшебники: они похитили принцессу и увозят её в карете, мне же во что бы то ни стало надлежит расстроить этот злой умысел.
     Санчо Панса:    Как бы не вышло хуже, чем с ветряными мельницами. Полноте, сеньор, да ведь это братья-бенедиктинцы, а в карете, уж верно, едут какие-нибудь путешественники. Право, ваша милость, послушайте вы меня и одумайтесь, а то вас опять лукавый попутает. 
     Дон Кихот:    Я уже говорил тебе, Санчо, что ты ещё ничего не смыслишь в приключениях. Я совершенно прав, и сейчас ты в этом удостоверишься.
     (Становится на пути кареты.) Бесноватые чудища! Сей же час освободите благородных принцесс, которых вы насильно увозите в карете! А не то готовьтесь принять скорую смерть как достойную кару за свои злодеяния!
     Монах:    Сеньор кавальеро! Мы не бесноватые чудища, мы бенедиктинские иноки, едем по своим надобностям, и есть ли в карете похищенные принцессы или нет – про то мы не ведаем.
     Дон Кихот:    Сладкими речами вы меня не улестите. Знаю я вас, вероломных негодяев. (Бросается на одного из монахов и валит его с ног, другой убегает. Дон Кихот направляется к карете, а Санчо бросается к лежащему и начинает снимать с него одеяния.)
     Погонщик:    Зачем ты раздеваешь этого человека?
     Санчо Панса:    Эти трофеи по праву принадлежат мне, ибо сражение выиграл мой господин Дон Кихот.
     (Два погонщика мулов бросаются на Санчо, сшибают его с ног и начинают награждать пинками. Совершенно не замечая этого, Дон Кихот заговаривает со знатной дамой.)
     Дон Кихот:    Сеньора! Ваше великолепие теперь может располагать собою, как ему заблагорассудится, ибо заносчивость ваших похитителей сметена и повержена в прах мощной моей дланью. А дабы вы не мучились тем, что не знаете имени своего избавителя, я вам скажу, что я – Дон Кихот Ламанчский, странствующий рыцарь и искатель приключений, прельщённый несравненною красавицей Дульсинеей Тобосскою. И в награду за оказанную вам услугу я хочу одного: поезжайте в Тобосо к моей госпоже, скажите ей, что вы от меня, и поведайте ей всё, что я совершил, добиваясь вашего освобождения.
     Бискаец (появляясь из кареты):    Ходи прочь, кавальеро, чтоб тебе нет пути! Клянусь создателем: не выпускать карету, так я тебя убьёшь, не будь я бискаец!
     Дон Кихот:    Если б ты был не жалкий смерд, а кавальеро, я бы тебя наказал за твоё безрассудство и наглость.
     Бискаец:    Я не кавальеро? Клянусь богом, ты врёшь, как христианин. А ну, бросай копьё, хватай меч – будем смотреть, кого кто! Бискаец – он тебе и на суше, и на море, и чёрт его знает где идальго. Наоборот скажешь – враль будешь.
     Дон Кихот:    Ну, это мы ещё посмотрим. (Выхватывает меч, заграждается щитом. Бискаец тоже достаёт меч, а вместо щита вытаскивает из кареты подушку.)
     Бискаец:    Если мне не дадут сразиться, я убью себя, свою госпожу и всех, кто встанет поперёк дороги, не будь я бискаец.
     Дон Кихот (получив первый удар по плечу):    О Дульсинея, владычица моего сердца, цвет красоты! Придите на помощь вашему рыцарю, который в угоду несказанной доброте вашей столь суровому испытанию себя подвергает!
     (После второго удара с него слетает часть доспехов. Сжимая обеими руками меч, наотмашь ударяет по подушке, бискаец падает, и Дон Кихот угрожает мечом перед его лицом.)
     Сдавайся, жалкий смерд, не то я отрублю тебе голову.
     Знатная дама (высовываясь из кареты):    Пощадите! Пощадите!
     Дон Кихот:    Прекрасная сеньора! Разумеется, я весьма охотно исполню вашу просьбу, но с одним условием и оговоркой: рыцарь этот должен мне обещать, что он отправится в город, именуемый Тобосо, к несравненной донье Дульсинее, и скажет, что это я послал его к ней, а уж она поступит с ним, как ей заблагорассудится.
     Знатная дама:    Мой слуга непременно в точности исполнит ваше приказание, сеньор кавальеро.
     Дон Кихот:    Ну, хорошо, верю вам на слово. Больше я не причиню ему зла, хотя он этого вполне заслуживает.
     (Карета с сопровождением удаляется. Санчо Панса опускается перед Дон Кихотом на колени и целует его руку.)
     Санчо Панса:    Будьте так добры, сеньор Дон Кихот, сделайте меня губернатором острова, который достался вам в этом жестоком бою. Как бы ни был велик этот остров, всё же я сумею на нём губернаторствовать ничуть не хуже любого губернатора, какой только есть на свете.
     Дон Кихот:    Имей в виду, брат Санчо, что это приключение, равно как и все ему подобные, суть приключения дорожные, но не островные, и здесь ты всегда можешь рассчитывать на то, что тебе проломят череп или же отрубят ухо, но ни на что больше. Дай срок, будут у нас и такие приключения, которые дадут мне возможность сделать тебя не только губернатором острова, но и вознести ещё выше.
     Санчо Панса:    Вот что я вам скажу, сеньор: не мешало бы нам укрыться в какой-нибудь церкви. Ведь мы оставили человека, с которым вы сражались, в самом бедственном положении, так что, того и гляди, нагрянет Святое братство, и нас с вами схватят. А пока мы выйдем на свободу, у нас, честное слово, глаза на лоб вылезут.
     Дон Кихот:    Помолчи. Где ты видел или читал, чтобы странствующего рыцаря привлекали к суду за кровопролития, сколько бы он их ни учинил?
     Лучше скажи мне по совести: встречал  ли ты где-нибудь в известных нам странах более отважного рыцаря, чем я?  Читал ли ты в книгах, чтобы какой-нибудь рыцарь смелее, чем я, нападал, мужественнее оборонялся, искуснее наносил удары, стремительнее опрокидывал врага?
     Санчо Панса:    По правде сказать, я за всю свою жизнь не прочёл ни одной книги, потому как не умею ни читать, ни писать. Но могу побиться об заклад, что никогда в жизни не служит я такому храброму господину, как вы, ваша милость, – вот только дай бог, чтобы вам не пришлось расплачиваться за вашу храбрость в одном малоприятном месте.
     Дон Кихот:    Оставим этот разговор, посмотри лучше, нет ли у тебя в сумке чего-нибудь поесть: я закушу и сей же час мы с тобой отправимся на поиски замка, где бы нам можно было переночевать
     Санчо Панса:    У меня есть луковица, немного сыру и несколько сухих корок, но столь доблестному рыцарю как вы, ваша милость, такие яства вкушать не пристало.
     Дон Кихот:    Как мало ты в этом смыслишь! Да будет тебе известно, Санчо, что странствующие рыцари за особую для себя честь почитают целый месяц не принимать пищи или уж едят что придётся. Само собой разумеется, не могли же они совсем ничего не есть и не отправлять всех прочих естественных потребностей, ибо, в сущности говоря, это были такие же люди, как мы, но, с другой стороны, они почти всю жизнь проводили в лесах и пустынях, а поваров у них не было, – следственно, с таким же успехом можно предположить, что обычною их пищей была пища грубая, вроде той, которую ты мне сейчас предлагаешь. А потому да не огорчает тебя, друг Санчо, то, что доставляет удовольствие мне, не заводи ты в чужом монастыре своего устава и не сбивай странствующего рыцаря с пути истинного.
     Санчо Панса:    Прошу прощения, ваша милость, но ведь я уже вам говорил, что я ни читать, ни писать не умею, и правила рыцарского поведения – это для меня тёмный лес. (Вынимает из дорожной сумы луковицу и передаёт ему.)

                Картина III
     (Постоялый двор. Санчо Панса едва справляется, затаскивая Дон Кихота внутрь.)
     Хозяин:    Что стряслось с этим благородным человеком?
     Санчо Панса:    Ничего особенного, просто мой господин упал со скалы и слегка повредил бока.
     Хозяйка:    Пойдём-ка, дочка, поможешь мне в уходе за новым постояльцем.
     (Хозяйка и дочка отходят к чулану неподалёку от стойла, где начинают готовить ложе, накидывая на скамью тонкий тюфяк и одеяло. Дон Кихот охает, пока его доводят до места. Затем женщины начинают облеплять его пластырями.)
     Хозяйка:    Синяки эти, по всей вероятности, от побоев, а не от ушибов.
     Санчо Панса:    Нет, не от побоев. Беда в том, что скала попалась острая, вся в выступах, и каждый такой выступ оставил на теле по синяку. Смею вас уверить, сеньора, что если у вас останется хоть немного этой пакли, то охотники на неё найдутся: у меня самого что-то ломит поясницу
     Хозяйка:    Значит, вы тоже, наверно, упали?
     Санчо Панса:    Нет, я не падал. Но я был так напуган падением моего господина, что у меня до сих пор всё тело болит, словно меня отколотили палками.
     Дочка:    Это бывает. Мне самой часто снится, будто я падаю с башни и всё никак не могу долететь до земли, а когда проснусь, то чувствую себя такой разбитой и такой измученной, точно я и правда упала.    
     Санчо Панса:    В том-то и дело, сеньора, что я отнюдь не во сне, но будучи ещё свежее и бодрее, нежели сейчас, испытал такое чувство, будто мне наставили почти столько же синяков, сколько моему господину Дон Кихоту.
     Мариторнес:    Как зовут этого кавальеро?
     Санчо Панса:    Дон Кихот Ламанчский. Он странствующий рыцарь, один из самых отважных и могучих рыцарей, каких когда-либо видел свет.
     Мариторнес:    Что такое странствующий рыцарь?
     Санчо Панса:    Да вы что, только вчера родились? Странствующий рыцарь – это, знаете ли, сестрица, такая штука! Только сейчас его избили – не успеешь оглянуться, как он уже император. Нынче беднее и несчастнее его нет никого на свете, а завтра он предложит своему оруженосцу на выбор две, а то и три королевские короны.
     Хозяйка:    Почему же вы у такого доброго господина, как видно, даже графства и того не заслужили?
     Санчо Панса:    Больно скоро захотели. Мы всего только месяц ищем приключений, и пока что ни одного стоящего приключения у нас не было. Бывает ведь и так, что пойдёшь за одним, а найдёшь совсем другое. Но если только мой господин, Дон Кихот, оправится от ран, то есть от ушибов, и я сам не останусь на всю жизнь калекой, то даю вам слово, что я на самого знатного испанского вельможу не захочу смотреть.
     Дон Кихот:    Поверьте, прелестная сеньора, вы должны быть счастливы, что приютили у себя в замке такую особу, как я, ибо если я себя и не хвалю, то единственно потому, что, как говорится, самовосхваление унижает, но мой оруженосец расскажет вам обо мне. Я же скажу лишь, что услуга ваша никогда не изгладится из моей памяти и что я буду вам благодарен до конца моих дней. И когда бы, по воле всемогущих небес, законы любви ещё не приобрели надо мною такой неодолимой власти и очи жестокой красавицы, которой имя я произношу сейчас мысленно, меня ещё не поработили, то свободою моею завладели бы очи этой прелестной девушки.
     Хозяйка и дочка (вместе):    Благодарим вас, сеньор кавальеро, за столь учтивые речи! (Удаляются.)
     (Мариторнес налепляет пластырь на Санчо и тоже уходит, потушив за собой свет. Санчо Панса ложится чуть поодаль от Дон Кихота. Всё затихает и погружается во мрак. Только у стойла горит фонарь. Тихонько прокрадывается к сёдлам погонщик. Босая, в одной сорочке и сетке на голове к трём постояльцам направляется Мариторнес. Дон Кихот, услышав её шаги, садится на постели и раскрывает объятия. Мариторнес, вытянув руки и пробираясь к погонщику, натыкается на Дон Кихота. Тот хватает её, притягивает к себе и усаживает на кровать.)
     Дон Кихот:    О, если бы я был в силах отплатить вам, прелестная и благородная сеньора, за великую милость, какую вы мне явили, дозволив созерцать дивную красоту вашу! Однако ж судьбе, неустанно преследующей добрых людей, угодно было, чтобы я, истерзанный и разбитый, возлёг на это ложе и чтобы я при всём желании не мог исполнить ваше желание. Кроме этого препятствия, существует и другое, совершенно непреодолимое, а именно моя клятва в верности несравненной Дульсинее Тобосской, единственной владычице сокровеннейших моих помыслов. Так вот, если бы между вами и мною не стояли эти преграды, то я, конечно, не ударил бы в грязь лицом и не упустил благоприятного случая, дарованного мне вашею безграничной добротой.
     (Всё то время что Дон Кихот говорит, Мариторнес молча пытается высвободиться, а погонщик подходит к ним всё ближе и ближе. После последнего слова он наносит удар Дон Кихоту, при этом его ложе с грохотом рушится. Шум будит хозяина, который зажигает светильник и направляется к ним. Мариторнес забирается на кровать к Санчо Пансе и сворачивается клубком.)
     Хозяин:    Эй, девка, ты где? Бьюсь об заклад, что всё это твои штучки.
     (Санчо Панса пробуждается и начинает сражаться с Мариторнес. К ним присоединяется погонщик, а затем и хозяин. Все мутузят друг друга, и в этой схватке хозяйский светильник гаснет.)
     Стражник (вбегает в одной сорочке, с платком на голове, но зато с полужезлом и жестяной коробкой с бумагами):    Именем правосудия, остановитесь! Остановитесь, именем Святого братства! (Натыкается на неподвижного Дон Кихота и ощупывает его лицо.) На помощь правосудию! Заприте ворота! Не выпускайте отсюда никого, здесь человека убили!
     (Каждый замирает в той самой позе, в которой его застала последняя реплика стражника. Затем все потихоньку отправляются по своим местам, кроме Дон Кихота и Санчо Пансы. Стражник подбирает упавший потухший фонарь и отправляется искать огня.)
     Дон Кихот:    Друг Санчо, ты спишь? Ты спишь, друг Санчо?
     Санчо Панса:    Как же, заснёшь тут, прах меня возьми, когда нынче ночью словно все черти на меня насели!
     Дон Кихот:    У тебя есть все основания думать так, потому что я или ничего не понимаю, или это очарованный замок. Надобно тебе знать… Нет, прежде ты должен поклясться, что и после моей смерти будешь хранить в тайне всё, что я сейчас скажу.
     Санчо Панса:  Клянусь.
     Дон Кихот:    Я потому требую от тебя клятвы, что мне дорога честь каждого человека.
     Санчо Панса:    Да ведь я уж поклялся в том, что буду молчать и после вашей кончины, но дай-то бог, чтобы я проговорился завтра же!
     Дон Кихот:    Верно, я причинил тебе зло, если ты желаешь мне столь скорой смерти?
     Санчо Панса:    Вы тут ни при чём. Просто-напросто не любитель я что бы то ни было долго хранить в себе: хранишь-хранишь, глядь, а оно уже и прогоркло, – вот я чего боюсь.
     Дон Кихот:    Как бы то ни было, порукой мне твоя преданность и твоё благородство. Итак, знай же, что сегодня ночью со мной случилось одно из самых удивительных происшествий, какими я могу похвалиться. Коротко говоря, да будет тебе известно, что ко мне только что приходила дочь владельца этого замка, такая очаровательная и такая изящная девушка, какой на всём свете не сыщешь. Кто возьмётся описать её наряд? Остроту её ума? Её скрытые прелести, которые я, будучи верен госпоже моей Дульсинее Тобосской, принуждён оставить в покое и обойти молчанием? Одно могу сказать: то ли небо позавидовало блаженству, которое счастливый случай послал мне, а быть может, – даже наверное, – как я уже сказал, мы находимся в очарованном замке, только в то время, как мы в самых нежных выражениях изъяснялись друг другу в любви, невидимая и неизвестно откуда взявшаяся рука некоего чудовищного великана с такой силой ударила меня по челюсти, что у меня всё ещё полон рот крови, а затем так меня избила, что я сейчас чувствую себя хуже, чем вчера. Это наводит меня на мысль, что сокровище красоты этой девушки охраняет какой-нибудь заколдованный мавр и что предназначено оно не мне.
     Санчо Панса:    И не мне, меня четыреста с лишним мавров колотили, да. Но скажите мне, сеньор, можно ли назвать этот случай счастливым и редким, коли мы оба не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой? Вашей милости ещё повезло: у вас хоть в руках была несравненная красавица, о чём вы мне только что рассказали. Ну, а я? Я получил столько тумаков, сколько, надеюсь, не получу теперь до самой смерти. Видно, уж я таким несчастным уродился: ведь я не странствующий рыцарь и, надеюсь, никогда им не буду, а почти все шишки валятся на меня!
     Дон Кихот:    Значит, тебя тоже отколотили?
     Санчо Панса:    А разве я вам про это не говорил, нелёгкая побери всю мою родню?
     Дон Кихот:    Не кручинься, друг мой. Сейчас я приготовлю драгоценный бальзам, и мы с тобой выздоровеем в мгновение ока.
     (Появляется стражник с зажжённым светильником и ищет мнимого мертвеца.)
     Санчо Панса:    Сеньор! А это часом не заколдованный мавр, – ну как он собирается нас доконать?
     Дон Кихот:    Не может быть, чтобы мавр, очарованных видеть нельзя.
     Санчо Панса:    Видеть-то, может, и нельзя, а чувствовать можно. Об этом вам могут рассказать мои бока.
     Дон Кихот:    Да и мои также. Однако это ещё не даёт  повода думать, что человек, коего мы видим перед собой, – заколдованный мавр.
     (Стражник приближается к ним и замирает от удивления.)
     Стражник:    Ну как дела, горемыка?
     Дон Кихот:    Нельзя ли повежливее? Или, быть может, местные обычаи таковы, что всякий болван имеет право так разговаривать со странствующими рыцарями?
     (Стражник в бешенстве запускает в Дон Кихота светильником и поспешно отступает.)
     Санчо Панса:    Сомнений нет, сеньор, это заколдованный мавр, и сокровище своё, должно полагать, он бережёт для других, а для нас с вами приберегает одни лишь тумаки, а то и светильником засветит.
     Дон Кихот:    Твоя правда, однако ж обращать внимание на всякие там чародейства нам не следует, и не следует гневаться и выходить из себя: ведь это всё призраки и невидимки, – следственно, мстить некому, как бы мы этого не желали. Вставай-ка лучше, Санчо, если только это тебе не трудно, да сходи к коменданту крепости и постарайся достать у него немного масла, вина, соли и розмарину, чтобы я мог приготовить целебный бальзам: сказать по совести, он мне теперь совершенно необходим, ибо рана, которую нанёс мне этот призрак, сильно кровоточит.
     Санчо Панса (обращаясь ко всё ещё подслушивающему стражнику):    Кто бы вы ни были, сеньор, сделайте нам такую милость и одолжение, дайте немного розмарину, масла, соли и вина, – всё это требуется для лечения одного из лучших странствующих рыцарей, какие только есть на свете, каковой рыцарь лежит сейчас на кровати, раненный заколдованным мавром, который пребывает на вашем постоялом дворе.

                Картина IV
(Рассвет. Все выходят провожать Дон Кихота и Санчо Пансу. У Дон Кихота в руках засохший сук с железным наконечником – своего рода копьецо.)
     Дон Кихот (хозяину):    Благодеяния, которые вы, сеньор алькайд, в этом замке мне оказали, столь велики и многообразны, что я чувствую себя перед вами в долгу и век этого не забуду. В благодарность я желал бы отомстить за вас какому-нибудь гордецу, который вас чем-либо обидел, ибо знайте, что моя прямая обязанность в том именно и состоит, чтобы помогать беззащитным, мстить за обиженных и карать вероломных. Поройтесь в памяти, и если с вами что-нибудь подобное случилось, то вы смело можете обратиться ко мне: клянусь рыцарским орденом, к коему я принадлежу, что вы будете удовлетворены и вознаграждены согласно вашему желанию.
     Хозяин:    Сеньор кавальеро! Я вовсе не нуждаюсь в том, чтобы ваша милость мстила моим обидчикам, я и сам в случае чего сумею им отомстить. Я хочу одного – чтобы ваша милость уплатила мне за ночлег на моём постоялом дворе, то есть за ужин и за две постели.
     Дон Кихот:    Как, разве это постоялый двор?
     Хозяин:    И притом весьма почтенный.
     Дон Кихот:    Значит, я до сего времени заблуждался. Откровенно говоря, я думал, что это замок, и к тому же не из последних, но если это не замок, а постоялый двор, то единственно, что я могу сделать, это обратиться к вам с просьбой не брать с меня ничего: ведь я не имею права нарушить устав странствующих рыцарей, а между тем я знаю наверное, – и в доказательство могу сослаться на какой хотите роман, – что на постоялых дворах они никогда не платили ни за ночлег, ни за что-либо ещё, ибо все должны и обязаны оказывать им радушный приём за неслыханные муки, которые они терпят, ища приключений, ищут же они их денно и нощно, зимою и летом, в стужу и зной, пешие и конные, алчущие и жаждущие, не защищённые от стихийных бедствий и изнывающие под бременем земных тягот.
     Хозяин:    Это меня не касается. Платите денежки – вот вам мой сказ, а сказки про рыцарей расскажите кому-нибудь другому. Моё дело получить с вас за постой.
     Дон Кихот:    Вы тупоумный и грубый трактирщик. (Беспрепятственно покидает сцену, не оглядываясь.)
     Хозяин (к Санчо):    Тогда платите вы.
     Санчо Панса:    Если мой господин не пожелал платить, то и я не заплачу, ибо я являюсь оруженосцем странствующего рыцаря и обязан придерживаться тех же правил и установлений, что и мой господин, то есть ровно ничего не платить как в трактирах, так и на постоялых дворах.
     Хозяин:    Если вы мне не заплатите, так я всё равно своё возьму, но только прибегну к такому способу, что вы не обрадуетесь.
     Санчо Панса:    Следуя уставу рыцарского ордена, к коему принадлежит мой господин, я не заплачу ни гроша, хоть бы это стоило мне жизни. Я не намерен ломать славный и древний обычай странствующих рыцарей и не желаю, чтобы будущие оруженосцы роптали на меня и упрекали в нарушении столь справедливого закона.
     (Погонщики мулов и сельчане вместе с хозяином хватают Санчо, валят на одеяло и начинают резвиться и подбрасывать его. Санчо истошно вопит. Его дорожную суму подбирает хозяин и отходит в сторону. Когда Санчо отпускают, только Мариторнес подходит к нему и подаёт кувшин воды.)

                Картина V
     Дон Кихот:    Теперь, добрый мой Санчо, я совершенно удостоверился, что этот замок, то есть постоялый двор, действительно очарован. В самом деле, те, что так жестоко над тобой насмеялись, – разве это не привидения и не выходцы с того света? Говорю я это на том основании, что когда я глядел через забор и наблюдал за ходом мрачной твоей трагедии, то не мог перескочить через ограду, оттого что, по всей вероятности, был заколдован. Клянусь честью, будь я в состоянии перескочить через забор, я бы за тебя отомстил этим грубиянам и лиходеям, да так, что раз навсегда отбил бы у них охоту издеваться над людьми.
     Санчо Панса:    Всё-таки я стою на том, что те, кто надо мной потешался, – это не бесплотные призраки, а такие же люди, как мы с вами, и у каждого из них есть имя. Так что, государь мой, перескочить через забор вам помешало не колдовство, а что-то другое. Всё это ясно показывает, что приключения, которых мы ищем, в конце концов приведут нас к таким злоключениям, что мы своих не узнаем. И лучше и спокойнее было бы нам, по моему слабому разумению, вернуться домой: теперь самая пора жатвы, самое время заняться хозяйством, а мы с вами скитаемся как неприкаянные и, что называется, кидаемся из огня да в полымя.
     Дон Кихот:    Как плохо ты разбираешься в том, что касается рыцарства, Санчо! Молчи и наберись терпения: придёт день, когда ты воочию убедишься, сколь почётно на этом поприще подвизаться. Нет, правда, скажи мне: что может быть выше счастья и что может сравниться с радостью выигрывать сражения и одолевать врага? Разумеется, ничто.
     Санчо Панса:    Положим, что так, хотя я этого на себе не испытывал. Я знаю одно: с тех пор, как мы стали странствующими рыцарями, или, вернее, вы, ваша милость, – ведь у меня-то нет никаких прав на столь высокий сан, – мы ещё не выиграли ни одного сражения, если не считать сражения с бискайцем, да и то ваша милость потеряла в этом бою пол-уха и часть доспехов. Так вот с той поры мы беспрерывно принимаем побои и получаем тумаки, а меня вдобавок ещё и подбрасывали – и, как назло, какие-то заколдованные личности: ведь я им даже отомстить не могу и так никогда и не узнаю, велико ль подлинное удовольствие от победы над врагом, как уверяет ваша милость.
     Дон Кихот:    Не унывай, Санчо, скоро небо сжалится и над тобой. (К чему-то присматривается.)
     Настал день, когда обнаружится благодеяние, которое намерена оказать мне судьба. В этот день, говорю я, как никогда проявится вся мощь моей длани и я совершу подвиги, которые будут вписаны в книгу славы на все времена. Видишь ли ты, Санчо, облако пыли? Так вот, эту пыль поднимает многочисленная и разноплеменная рать, что идёт нам навстречу.
     Санчо Панса:    Уж если на то пошло, так не одна, а целых две рати, потому с противоположной стороны поднимается точно такое же облако пыли.
     Дон Кихот:    Твоя правда. А теперь слушай меня внимательно и смотри сюда, – я хочу назвать тебе главных рыцарей, которые находятся в рядах этих войск, и их противников, злобных и ужасающих великанов. Дабы ты их получше рассмотрел и приметил, я предлагаю удалиться вон на тот бугорок, и оба войска, уж верно, откроются нашему взору.
     Санчо Панса:    Сеньор! Верно, чёрт унёс всех ваших великанов и рыцарей, я, по крайней мере, их не вижу: они тоже, поди, заколдованы не хуже вчерашних привидений.
     Дон Кихот:    Как ты можешь так говорить! Разве ты не слышишь ржанья коней, трубного звука и барабанного боя?
     Санчо Панса:    Я слышу только блеянье овец и баранов.
     Дон Кихот:    Страх, овладевший тобою, Санчо, ослепляет и оглушает тебя, в том-то и заключается действие страха, что он приводит в смятение наши чувства и заставляет нас принимать все предметы не за то, что они есть на самом деле. И вот если ты так напуган, то отъезжай в сторону и оставь меня одного, я и один сумею сделать так, чтобы победа осталась за теми, кому я окажу помощь. (Удаляется в глубину сцены.)
     Санчо Панса (крича ему вслед):    Воротитесь, сеньор Дон Кихот! Клянусь богом, вы нападаете на овец и баранов. Воротитесь! Господи, и зачем только я на свет родился! В уме ли вы, сеньор? Оглянитесь, нет тут никаких рыцарей, ни черта тут нет. Да что же он делает? Вот грех тяжкий! (Следует за господином за кулисы и выводит его на сцену.)
     Не говорил ли я вам, сеньор Дон Кихот, чтобы вы не вступали в бой, а возвращались назад, потому это не войско, а стадо баранов?
     Дон Кихот:    Вот на какие ухищрения и подделки способен этот гнусный волшебник, мой враг. Знай, Санчо, что таким, как он, ничего не стоит ввести нас в обман, и вот этот преследующий меня злодей, позавидовав славе, которую мне предстояло стяжать в бою, превратил вражескую рать в стадо овец.
     Да не огорчают тебя случившееся со мною несчастья, тем более что тебя они не коснулись.
     Санчо Панса:    Как так не коснулись? А тот, кого подбрасывали на одеяле? А ещё у меня пропала сумка со всеми драгоценностями, – что же, она чужая, а не моя?
     Дон Кихот:    Как, Санчо, разве у тебя пропала сумка?
     Санчо Панса:    Ну да, пропала.
     Дон Кихот:    Значит, нам придётся сегодня поголодать.
     Санчо Панса:    Пришлось бы, когда бы на этих лугах не росли травы, которые, как уверяет ваша милость, вам хорошо известны и которые в таких случаях вполне удовлетворяют столь незадачливых странствующих рыцарей, как вы, ваша милость.
     Дон Кихот:    Однако я предпочёл бы всем травам ломоть хлеба, даже целый каравай, и две сардинки. Как бы то ни было, мой добрый Санчо, следуй за мной, – господь, который всех на свете питает, не оставит и нас.
     Санчо Панса:    Ну ладно, пусть будет по-вашему. Давайте тронемся в путь и поищем пристанища, только дай бог, чтобы там, где мы остановимся, не было ни одеял, ни мастеров по части подбрасывания на одеяле, ни привидений, ни очарованных мавров – словом, всей этой чертовщины, а иначе пропадай всё пропадом.
     Дон Кихот:    Помолись об этом богу, сын мой, и веди меня, куда хочешь.
     (К ним приближается бесчисленное множество огней, похожих на движущиеся звёзды.)
     Сомнений нет, Санчо: это одно из величайших и опаснейших приключений, и я должен буду напрячь все свои силы и выказать всё своё мужество.
     Санчо Панса:    Что я за несчастный! По всему видно, что это опять призраки, а коли так, то где же я возьму рёбра, чтобы расплатиться и за это приключение?
     Дон Кихот:    Пусть это даже из призраков призрак, всё равно я не позволю им коснуться ворса на твоём платье. Прошлый раз они надругались над тобою единственно потому, что я не в силах был перескочить через забор, но теперь мы в открытом поле, и я могу предоставить моему мечу полную свободу действий.
     Санчо Панса:    А если они его заколдуют и прикуют к месту, как прошлый раз, то какой нам будет прок от того, что мы в открытом поле?
     Дон Кихот:    Во всяком случае, не теряй самообладания, Санчо, прошу тебя, а я не замедлю показать тебе пример.
     Санчо Панса:    Бог даст, не потеряю.
     (Появляются фигуры в тёмных балахонах, сопровождающие похоронные дроги, которые переговариваются между собой тихими жалобными голосами.)
     Дон Кихот:    Рыцари вы или не рыцари, – всё равно, остановитесь и доложите мне, кто вы такие, откуда и куда путь держите и кого везёте вы на этой колеснице. По всем признакам вы являетесь обидчиками или же, наоборот, обиженными, и мне должно и необходимо это знать для того, чтобы наказать вас за совершённое вами злодеяние или же отомстить тем, кто свершил по отношению к вам какую-либо несправедливость.
     Один из балахонов:    Мы торопимся, а до постоялого двора далеко, и нам недосуг давать столь подробные объяснения.
     Дон Кихот:    Остановитесь, будьте повежливее и отвечайте на мои вопросы, не то я всех вас вызову на бой. (Начинает нападать и обращать вспять всех подряд.)
     Санчо Панса (в сторону):    Стало быть, мой господин и на деле так же храбр и силён, как на словах.
     Дон Кихот (приближая острие копья к лицу одного из балахонов):    Сдавайся, иначе в противном случае я тебя убью.
     Лиценциат (откидывая капюшон):    Куда ж мне ещё больше сдаваться, коли я не могу сдвинуться с места: ведь у меня сломана нога! Умоляю вас, ваша милость: если только вы христианин, то не убивайте меня, ибо это будет величайшее святотатство, – ведь я лиценциат, меня рукоположили.
     Дон Кихот:    Коль скоро вы духовная особа, то какой же чёрт вас сюда занёс?
     Лиценциат:    Что меня сюда занесло, сеньор? Мой горький жребий.
     Дон Кихот:    Он станет ещё горше, если вы не дадите мне удовлетворительных объяснений, коих я у вас с самого начала потребовал.
     Лиценциат:    Сейчас я вам всё объясню. Итак да будет известно вашей милости, что хотя я сперва сказал, что я лиценциат, но на самом деле я всего только бакалавр, а зовут меня Алонсо Лопес; родом я из Алькобендаса; еду из города Баэсы, вместе с другими священнослужителями – теми самыми, что бежали с факелами в руках; едем же мы в город Сеговию: мы сопровождаем мёртвое тело, лежащее на этих дрогах, – тело некоего кавальеро, который умер в Баэсе и там же был похоронен, а теперь, как я уже сказал, мы перевозим его останки в Сеговию, откуда он родом и где находится его фамильный склеп.
     Дон Кихот:    А кто его умертвил?
     Лиценциат:    Господь бог при помощи гнилой горячки, которая его и доконала.
     Дон Кихот:    Значит, господь избавил меня от обязанности мстить за его смерть, обязанности, которую я вынужден был бы принять на себя, в случае если б его убили. Но коли он умер именно так, как вы рассказываете, то мне остаётся лишь молча развести руками, ибо если бы мне самому была послана такая смерть, то я поступил бы точно так же. Надобно вам знать, ваше преподобие, что я рыцарь Ламанчский, а зовут меня Дон Кихот, и мой образ действий заключается в том, что я странствую по свету, выпрямляя кривду и заступаясь за обиженных.
     Лиценциат:    Какой у вас образ действий и как вы там выпрямляете кривду – это мне неизвестно, а меня вы самым настоящим образом искалечили, ибо из-за вас я сломал ногу и теперь мне её не выпрямить до конца моих дней. Заступаясь же за обиженных, вы меня так изобидели, что обиду эту я буду помнить всю жизнь, и потому встреча с искателем приключений явилась для меня истинным злоключением.
     Дон Кихот:    Раз на раз не приходится. Вся беда в том, сеньор бакалавр Алонсо Лопес, что вы ехали ночью, в траурном облачении, с зажжёнными факелами, и что-то бормотали, – ну прямо выходцы с того света, – невольно подумаешь, что тут дело нечисто. Разумеется, я не мог не исполнить своего долга и напал на вас, и я напал бы на вас, даже если бы знал наверное, что вы бесы из преисподней, за каковых я и принимал вас до последней минуты.
     Лиценциат:    Видно, уж такая моя судьба. Но раз уж вы, сеньор странствующий рыцарь, обошлись со мной отнюдь не по-рыцарски, то, по крайней мере, помогите мне, умоляю вас: ведь у меня нога застряла.
     Дон Кихот:    Вот тебе на! Что же вы мне раньше не сказали.
     Санчо, помоги его преподобию подняться. А вы, сеньор бакалавр, отправляйтесь следом за вашими спутниками и принесите им от моего имени извинения за то зло, которое я им сделал по не зависящим от меня причинам.
     Санчо Панса:    В случае, если эти сеньоры пожелают узнать, кто таков этот удалец, который нагнал на них такого страху, то скажите, ваша милость, что это Дон Кихот Ламанчский, по прозванию Рыцарь Печального Образа.
     (Бакалавр удаляется.)
     Дон Кихот:    Что это тебе, друг мой Санчо, вздумалось вдруг, ни с того ни с сего, назвать меня Рыцарем Печального Образа?
     Санчо Панса:    Сейчас вам скажу. Потому я вам дал это название, что когда я взглянул на вас при свете факела, который унёс с собой этот горемыка, то у вас был такой жалкий вид, какого я что-то ни у кого не замечал. Верно, вас утомило сражение, а может, это оттого, что вам выбили зубы.
     Дон Кихот:    Не в этом дело. По-видимому, тот учёный муж, коему вменено в обязанность написать историю моих деяний, почёл за нужное, чтобы я выбрал себе какое-нибудь прозвище, ибо так поступали все прежние рыцари. Вот я и думаю, что именно он, этот учёный муж, внушил тебе мысль как-нибудь меня назвать и подсказал самое название: Рыцарь Печального Образа, и так я и буду именоваться впредь. А для того, чтобы это прозвище ко мне привилось, я при первом удобном случае велю нарисовать на моём щите какое-нибудь весьма печальное лицо.
     Санчо Панса:    Незачем тратить время и деньги на то, чтобы вам рисовали какие-то лица. Вам стоит лишь поднять забрало и выставить на поглядение собственное своё лицо, и тогда безо всяких разговоров и безо всяких изображений на щите каждый назовёт вас Рыцарем Печального Образа. Поверьте, что я не ошибаюсь. Честно слово, сеньор, – не в обиду вам будет сказано, ваша милость, – от голода и отсутствия зубов вы так подурнели, что, повторяю, вы смело можете обойтись без грустного рисунка. (Дон Кихот смеётся.)
     Сеньор! Это опасное приключение окончилось для вашей милости благополучнее, нежели все прочие, коих я был свидетелем, но может статься, что люди, которых вы победили и рассеяли, сообразят, что победили вы их один, и, раздосадованные и устыженные, спохватятся, снова пожалуют сюда и зададут нам жару. Потому давайте-ка бодрым шагом вперёд.

                Картина VI
     Санчо Панса:    Эта трава, государь мой, указывает не на что иное, как на то, что где-нибудь поблизости протекает источник или же ручей, питающий её своею влагой, а потому нам следовало бы пройти чуть подальше: уж верно, мы найдём, где утолить страшную жажду.
     (Слышится шум воды с мерными ударами, как будто бы лязгом цепей и железа, и шелест листьев. Сцена всё больше погружается во мрак.)
     Дон Кихот:    Друг Санчо! Да будет тебе известно, что я по воле небес родился в наш железный век, дабы воскресить золотой. Я тот, кому в удел назначены опасности, великие деяния, смелые подвиги. Обрати внимание, верный и преданный мой оруженосец, как мрачна эта ночь, какая необычайная царит тишина, как глухо и невнятно шумят деревья, с каким ужасающим рёвом вода, на поиски которой мы устремились, падает и низвергается точно с исполинских гор, как режут и терзают наш слух беспрерывные эти удары. Все эти явления, и вместе и порознь, способны вселить боязнь, страх и ужас в сердце того, кто не привык к подобным опасностям и приключениям. Ну, а  я не таков: всё, что я тебе живописал, лишь укрепляет и бодрит мой дух, – у меня даже сердце готово выпрыгнуть из груди, так страстно жажду я этого приключения, какие бы трудности оно ни представляло. Итак, оставайся с богом и жди меня здесь не более трёх дней, и если я за это время не возвращусь, то возвращайся в нашу деревню, а затем, покорнейше тебя прошу, сходи в Тобосо и скажи несравненной моей госпоже Дульсинее, что преданный ей рыцарь пожертвовал жизнью ради того, чтобы совершить подвиг, которым он снискал бы её любовь.
     Санчо Панса (причитая):    Сеньор! Я не могу взять в толк, зачем понадобилось вам это ужасное приключение. Сейчас ночь, никто нас здесь не видит, мы смело можем свернуть с дороги и таким образом избежим опасности, хотя бы для этого нам пришлось три дня подряд терпеть жажду. И коли нас никто не видит, то и некому, стало быть, упрекнуть нас в трусости. Я покинул родные края и ушёл от жены и детей, чтобы служить вам, – я полагал, что останусь скорей в барышах, нежели внакладе. Однако жадность, от которой, как известно, глаза разбегаются, погубила все мои надежды, и точно: как раз, когда во мне особенно сильна была надежда завладеть этим окаянным и злополучным островом, который ваша милость мне обещала, вы взамен и в счёт долга решаетесь расстаться со мной в таком месте, где я живой души не встречу. Ради самого Христа, государь мой, не чините мне столь горькой обиды, а уж если вы во что бы то ни стало намерены совершить этот подвиг, то отложите его, по крайней мере, до утра. (Всё время, что Санчо Панса говорит, он привязывает Дон Кихота за его меч в ножнах к чему-нибудь.)
     Дон Кихот:    Обо мне ни сейчас, ни когда-либо ещё никто не скажет, что слезами и просьбами меня можно удержать от того, к чему обязывают правила рыцарского поведения. (Решительно пробует сделать шаг вперёд, но у него ничего не получается.)
     Санчо Панса:    Глядите, сеньор: небо, растроганное моими слезами и молитвами, велело вам не двигаться. Упорствовать же значит навлекать на себя гнев судьбы и, как говорится, прошибать лбом стену.
     Дон Кихот:    Послушай, Санчо: если уж я не могу двигаться, то я согласен ждать, пока не улыбнётся заря, хотя я и плачу, оттого что она медлит.
     Санчо Панса:    Плакать не стоит. Не угодно ли вам по обычаю странствующих рыцарей лечь и немножко поспать на зелёной травке, а потом, когда настанет день и час ожидающего вашу милость бесподобного приключения, встать со свежими силами?
     Дон Кихот:    Кого призываешь ты улечься и соснуть? Или я, по-твоему, принадлежу к числу рыцарей, которые в минуту опасности наслаждаются отдыхом? Спи сам, коли ты родился для того, чтобы спать, – словом, поступай, как знаешь, а я поступлю сообразно с моими намерениями.
     Санчо Панса:    Не сердитесь, государь мой, ведь это я так, спроста.
     Дон Кихот:    Что это за звук, Санчо?
     Санчо Панса:    Не знаю, сеньор. Уж верно, что-нибудь новое: эти приключения да злоключения как пойдут одно за другим, так только держись.
     Дон Кихот (зажимая нос):    Мне кажется, Санчо, ты очень напуган.
     Санчо Панса:    Да, очень. А почему ваша милость только сейчас это заметила?
     Дон Кихот:    Потому что от тебя никогда так не пахло, как сейчас, и притом, отнюдь не амброй.
     Санчо Панса:    Очень может быть, но виноват в этом не я, а ваша милость: вольно же было вам таскать меня за собой в неурочное время, да ещё по нехоженым тропам.
     Дон Кихот:    Отойди-ка, дружок, шага на три, на четыре, впредь следи за собой и относись к моей особе с должным уважением. Я с тобой на чересчур короткой ноге, вот ты и стал слишком много себе позволять.
     Санчо Панса:    Бьюсь об заклад, что ваша милость думает, будто я сделал… нечто неподобающее.
     Дон Кихот:    Лихо пусть себе лежит тихо, друг Санчо.
     (Светает. Их глазам являются шесть сукновальных молотов, производящие грохот мерными ударами. Санчо разбирает смех, и он упирается руками в бока. К нему присоединяется Дон Кихот.)
     Санчо Панса (передразнивая Дон Кихота):    Да будет тебе известно, друг мой Санчо, что я по воле небес родился в наш железный век, дабы воскресить золотой. Я тот, кому в удел назначены опасности, великие деяния, смелые подвиги…      
     (Дон Кихот свирепеет и дважды ударяет его по спине копьецом.)
     Успокойтесь, ваша милость. Клянусь богом, я пошутил.
     Дон Кихот:    Вы изволите шутить, ну, а мне не до шуток. Послушайте, господин весельчак, неужели вы думаете, что если б вместо сукновальных молотов меня ожидало какое-нибудь опасное приключение, то я не выказал бы твёрдости духа, потребной для того, чтобы начать и кончить дело? И разве я, рыцарь, обязан знать и различать звуки и угадывать, молоты это или не молоты? А что, если я в жизнь свою их не видел? Это вы, скверный мужик, среди них родились и выросли. Вы бы лучше превратили эти шесть молотов в шесть исполинов, и пусть бы они по одному, а то и все сразу сунулись в драку! И вот если бы они все, как один, не полетели у меня вверх тормашками, тогда бы вы и шутили надо мной, сколько влезет.
     Санчо Панса:    Полно, государь мой. Я признаю, что чересчур развеселился. Ну, а теперь, когда мы помирились, – и дай бог, чтобы вы изо всех приключений выходили живым и здоровым, как вышли из этого, – скажите мне, ваша милость: то, что мы натерпелись такого страху, ведь, правда же, это смешно и тут есть о чём рассказать? Я, по крайней мере, натерпелся. Что же касается вашей милости, то мне известно, что вы не знаете и не ведаете ни боязни, ни страха.
     Дон Кихот:    Я не отрицаю, что тут есть чему посмеяться. Однако ж рассказывать о том, что с нами произошло, не следует, ибо не все люди разумны и не все обладают правильным взглядом на вещи.
     Санчо Панса:    У кого правильный взгляд на вещи, так это у вашего копьеца, потому взгляд его был обращён прямо на мою голову, – правда, вы попали мне по спине, но этим я обязан господу богу и той ловкости, с какою я увернулся. Ну, ничего, перемелется – мука будет. Недаром говорится: «Кого люблю, того и бью». Тем более в обычаях знатных господ – сперва обругать слугу, а потом сейчас же подарить ему штаны. Вот только я не знаю, что принято дарить после побоев, – наверно, странствующие рыцари, отколошматив оруженосца, тут же дарят ему остров или королевство где-нибудь на суше.
     Дон Кихот:    Дело может принять столь благоприятный оборот, что всё, о чём ты говоришь, осуществится. Забудь же то, что между нами произошло, – ведь ты неглуп, и ты должен знать, что в первых движениях чувства человек не волен, и пусть это послужит тебе уроком, дабы впредь ты не позволял себе так много болтать. Между тем я не помню, чтобы в рыцарских романах, которые мне довелось прочитать, им же несть числа, кто-нибудь из оруженосцев так много разговаривал со своим господином, как ты. По совести сказать, я вижу тут упущение и с моей и с твоей стороны: твоё упущение в том, что ты был недостаточно со мною почтителен, моё же в том, что я не требовал от тебя большей почтительности.

                Картина VII
     (Дождь. Вдали на сцене цирюльничек с тазом для бритья на голове, сверкающим, точно золото.)
     Дон Кихот:    Ещё вчера случай захлопнул перед нами дверь к приключению, коего мы искали, ибо нас ввёл в обман грохот сукновален, а сегодня он настежь распахивает перед нами другую дверь, ведущую к другому, лучшему и на сей раз бесспорному приключению, и вот если я и в неё не сумею войти, то уж тут я буду кругом виноват и ссылки на ночной мрак и на недостаточно близкое знакомство с сукновальнями мне не помогут. Это я говорю к тому, что, если не ошибаюсь, навстречу нам движется некто со шлемом Мамбрина на голове – тем самым шлемом, насчёт которого, сколько тебе известно, я давал клятву.
     Санчо Панса:    Вдумайтесь, ваша милость, в то, что вы говорите, а главное в то, что вы намерены предпринять. А вдруг это опять сукновальни, но только такие, которые примутся нас с вами валять и изобьют до бесчувствия?
     Дон Кихот:    Пошёл ты к чёрту! Что общего между шлемом и сукновальнями?
     Санчо Панса:    Не знаю. Но только если б мне было позволено говорить, как прежде, то я, честное слово, привёл бы вашей милости такие доводы, что вы, пожалуй, поняли бы вашу ошибку.
     Дон Кихот:    Да в чём же моя ошибка, несносный маловер? Скажи, разве ты не видишь, что навстречу нам идёт рыцарь и что на голове у него золотой шлем?
     Санчо Панса:    Я ничего не вижу и не различаю кроме того, что на голове у этого человека что-то блестит.
     Дон Кихот:    Это и есть шлем Мамбрина. Удались же и оставь меня с ним вдвоём. Ты увидишь, что я, даром времени не теряя, без лишних слов покончу с этим делом, и шлем, о котором я так мечтал, будет мой.
     Санчо Панса:    Да уж я-то непременно удалюсь. А всё-таки меня берёт страх: ну как сукновальни – это цветочки, а ягодки, не дай бог, ещё впереди?
     Дон Кихот:    Я же вам сказал, любезный, чтобы вы не смели валять дурака и морочить мне голову своими сукновальнями. Иначе, клянусь, я вас… одним словом, я из вас душу вытрясу.
     (Цирюльничек подходит ближе, и Дон Кихот направляется ему навстречу и кричит.)
     Обороняйся, презренная тварь, или же добровольно отдай то, что по праву должно принадлежать мне!
     (Цирюльничек убегает, бросая шлем.)
     Подними сей чудесный шлем, Санчо.
     Санчо Панса (вручая таз господину):    Ей-богу, хороший таз: такой должен стоить не меньше восьми реалов, это уж наверняка.
     Дон Кихот (надевая таз на голову и поворачивая его то в одну, то в другую сторону):    У язычника, по мерке которого в своё время выковали этот славный шлем, уж верно, была громадная голова. А хуже всего то, что у этого шлема не хватает половины. (Санчо смеётся.)
     Чего ты смеёшься, Санчо?
     Санчо Панса:    Мне стало смешно, когда я представил себе, какая огромная голова была у язычника, владельца этого шлема: ведь это, ни дать ни взять, таз для бритья.
     Дон Кихот:    Знаешь, что мне пришло на ум, Санчо? Должно думать, что этот на славу сработанный чудодейственный шлем по прихоти судьбы попал в руки человека, который не разобрался в его назначении и не сумел оценить его по достоинству, и вот, видя, что шлем из чистого золота, он, не ведая, что творит, вернее всего, расплавил одну половину, дабы извлечь из этого прибыль, а из другой половины смастерил то самое, что напоминает тебе таз для бритья. Но это несущественно: кто-кто, а уж я-то знаю ему цену, и его превращение меня не смущает. В первом же селе, в котором есть кузнец, я его перекую. А пока что он мне и так пригодится, – всё лучше, чем ничего. Тем более что от камней он вполне может меня защитить.
     Санчо Панса:    Разумеется, при условии, если камни будут выпущены не из пращей.    
     (Появляются каторжники в наручниках и с цепью, обмотанной вокруг их шей, в сопровождении пеших с копьями и мечами.)
     Глядите, сеньор, это каторжники, королевские невольники, их угоняют на галеры.
     Дон Кихот:    Как невольники? Разве король насилует чью-либо волю?
     Санчо Панса:    Я не то хотел сказать. Я говорю, что эти люди приговорены за свои преступления к принудительной службе королю на галерах.
     Дон Кихот:    Словом, как бы то ни было, эти люди идут на галеры по принуждению, а не по своей доброй воле.
     Санчо Панса:    Вот-вот.
     Дон Кихот:    В таком случае, мне надлежит исполнить свой долг: искоренить насилие и оказать помощь и покровительство несчастным.
     Санчо Панса:    Примите в соображение, ваша милость, что правосудие, то есть сам король, не чинит над этими людьми насилия и не делает им зла, а лишь карает их за преступления.
     Дон Кихот (с учтивостью обращаясь к конвойным):    Скажите, любезнейшие, что за причины заставляют вести этих людей таким образом?
     Первый конвойный:    Это каторжники, люди, находящиеся в распоряжении его величества, и отправляются они на галеры. Это всё, что я могу вам сообщить, а больше вам и знать не положено.
     Дон Кихот:    Со всем тем, я бы хотел знать, какая беда стряслась с каждым из них в отдельности?
     Второй конвойный:    Хотя мы и везём с собой дела всех этих горемык, однако нам некогда останавливаться, доставать их и читать. Расспросите их сами, ваша милость, они вам расскажут, если пожелают, а они, уж верно, пожелают, ибо любимое занятие этих молодцов – плутовать и рассказывать о своих плутнях.
     Дон Кихот (первому каторжнику):    За какие грехи ты вынужден был избрать столь неудобный способ путешествия?
     Первый каторжник:    Я путешествую таким образом потому, что был влюблён.
     Дон Кихот:    Только поэтому? Да если бы всех влюблённых ссылали на галеры, так я уже давным-давно должен был бы взяться за вёсла.
     Первый каторжник:    Ваша милость совсем про другую любовь толкует. Моё увлечение было особого рода: мне так приглянулась корзина, полная белья, и я так крепко прижал её к груди, что не отними её у меня правосудие силой, то по своей доброй воле я до сих пор не выпустил бы её из рук. Я был пойман на месте преступления, пытка оказалась не нужна, и мне тут же вынесли приговор: спину мою разукрасили с помощью сотен розог, в придачу я получил ровнёхонько три галочки, и крышка делу.
     Дон Кихот:    Что значит три галочки?
     Первый каторжник:    Это значит три года галер.
     Дон Кихот (второму каторжнику):    А тебя какой грех вынудил оказаться здесь?
     Первый каторжник:    Этого, сеньор, угоняют за то, что он был канарейкой, то есть за музыку и пение.
     Дон Кихот:    Что такое? Разве музыкантов и певцов тоже ссылают на галеры?
     Первый каторжник:    Да, сеньор. Хуже нет, когда кто запоёт с горя.
     Дон Кихот:    Я слышал, наоборот. Кто песни распевает, тот грусть-тоску разгоняет.
     Первый каторжник:    Ну, а тут по-другому. Кто хоть раз запоёт, тот потом всю жизнь плакать будет.
     Дон Кихот:    Ничего не понимаю.
     Второй конвойный:    Сеньор кавальеро! Петь с горя на языке этих нечестивцев означает признаться под пыткой. Этого грешника пытали, и он сознался в своём преступлении, а именно в том, что занимался конокрадством, и как скоро он признался, то его приговорили к шести годам галер и сверх того к двум сотням розог, каковые его спина уже восчувствовала. Задумчив же он и грустен оттого, что другие мошенники, как те, что остались в тюрьме, так и его спутники, обижают и презирают его, издеваются над ним и в грош его не ставят, оттого что он во всём сознался и не имел духу отпереться. Ибо, рассуждают они, в слове не столько же букв, сколько в да, и преступник имеет то важное преимущество, что жизнь его и смерть зависят не от свидетелей и улик, а от его собственного языка. Я же, со своей стороны полагаю, что они недалеки от истины.
     Дон Кихот:    И мне так кажется. (Третьему каторжнику.) Ну, а ты что же скажешь?
     Третий каторжник:    Я отправляюсь на пять лет к сеньорам галочкам за то, что у меня не оказалось десяти дукатов.
     Дон Кихот:    Да я с величайшим удовольствием дам двадцать, лишь бы выручить вас из беды.
     Третий каторжник:    Это всё равно, как если бы кто-нибудь очутился в открытом море, будучи при деньгах, и умирал с голоду, оттого что ему негде купить съестного. Говорю я это к тому, что если бы ваша милость вовремя предложила мне эти самые двадцать дукатов, то я смазал бы ими перо стряпчего и вдохновил на выдумки моего поверенного, так что гулял бы я теперь в Толедо, по площади Сокодевер, а не по этой дороге, будто взятая на свору борзая. Ну да бог не без милости. Терпение, а там видно будет.
     Дон Кихот (четвёртому каторжнику):    А вас за что ведут на галеры?
     Пятый каторжник:    Этот почтенный человек на четыре года отправляется на галеры, а предварительно его, разряженного, торжественно прокатили верхом по многолюдным улицам.
     Санчо Панса:    Стало быть, сколько я понимаю, его выставили на позорище.
     Пятый каторжник:    Именно, и наказание своё он несёт за то, что, помимо разного другого товара, поставлял и живой. То есть, я хочу сказать, что этого кавальеро ссылают, во-первых, за сводничество, а во-вторых, за то, что он грешил по части колдовства.
     Дон Кихот:    Вся беда именно в этом грехе и состоит, а само по себе сводничество даёт ему право не грести на галерах, но предводительствовать и командовать ими. В сводники годятся далеко не все. Впрочем, я отлично знаю, что нет таких чар, которые могли бы поколебать или же сломить нашу волю, как полагают иные простаки, ибо воля наша свободна, и ни колдовские травы, ни чародейство над нею не властны.
     Четвёртый каторжник:    Справедливо. И даю вам слово, сеньор, что в колдовстве я не повинен. Вот насчёт сводничества нечего греха таить. Но мне в голову не могло прийти, что я поступаю дурно. У меня была одна забота: чтобы все люди на свете веселились и жили тихо и мирно, не ведая ни вражды, ни кручины. Однако ж благие мои намерения не спасли меня от похода в такие места, откуда я не надеюсь возвратиться: ведь я уже на склоне лет, а боль в мочевом пузыре не даёт мне ни минуты покоя. (Плачет. Санчо подаёт ему монету.)
     Дон Кихот (пятому каторжнику):    А в чём твоё состоит преступление?
     Пятый каторжник:    Меня ссылают на галеры за то, что уж очень я баловался с двумя моими двоюродными сёстрами и с другими двумя сёстрами, но уже не с моими. И добаловался я с ними со всеми до того, что из этого баловства возникло крайне запутанное родство, так что теперь его сам чёрт не разберёт. Меня припёрли к стене, покровителей не нашлось, денег – ни гроша, и я уже был уверен, что по мне плачет верёвка, но мне дали шесть лет галер, и я согласился: поделом! К тому же я ещё молод, вся жизнь у меня впереди, а живой человек всего добьётся.
     Первый конвойный:    Он изрядный краснобай и весьма недурной латинист.
     Дон Кихот (указывая на шестого):    А почему на этом человеке больше оков, нежели на других?
     Второй конвойный:    Он один совершил больше преступлений, нежели все остальные, вместе взятые, и хотя он и скован по рукам и ногам, однако стража, зная его дерзость и необычайную пронырливость, не может за него поручиться и всё ещё опасается, как бы он от неё не сбежал.
     Дон Кихот:    Какие же такие за ним преступления, если его приговорили всего лишь к ссылке на галеры?
     Второй конвойный:    Да, но к десяти годам, а это всё равно, что гражданская казнь. Довольно сказать, что этот душа-человека есть не кто иной, как знаменитый Хинес де Пасамонте, а ещё его зовут Хинесильо де Ограбильо.
     Шестой каторжник:    Сеньор комиссар! Прикусите язык, не будем перебирать чужие имена и прозвища. Меня зовут Хинес, а не Хинесильо, и я из рода Пасамонте, а не Ограбильо, как уверяет ваше благородие. Не мешает кое-кому оглянуться на себя, – это было бы куда полезнее.
     Второй конвойный:    Сбавьте-ка тон, сеньор первостатейный разбойник, если не хотите, чтобы я силой заставил вас замолчать!
     Шестой каторжник:    Сеньор кавальеро! Если вы намерены что-нибудь нам пожертвовать, то жертвуйте и поезжайте с богом, – вы нам уже опостылели своим назойливым любопытством к чужой жизни. Если же вам любопытно узнать мою жизнь, то знайте, что я Хинес де Пасамонте и что я её описал собственноручно.
     Второй конвойный:    То правда, он и в самом деле написал свою биографию, да так, что лучше нельзя, только книга эта за двести реалов заложена в тюрьме.
     Шестой конвойный:    Но я не премину выкупить её, хотя бы с меня потребовали двести дукатов.
     Дон Кихот:    До того она хороша?
     Шестой конвойный:    Она до того хороша, что по сравнению с ней другие книги ни черта не стоят. Смею вас уверить, ваше высокородие, что всё в ней правда, но до того увлекательная и забавная, что никакой выдумке за ней не угнаться.
     Дон Кихот:    А как называется книга?
     Шестой каторжник:    Жизнь Хинеса де Пасамонте.
     Дон Кихот:    И она закончена?
     Шестой каторжник:    Как же она может быть закончена, коли ещё не кончена моя жизнь? Я начал прямо со дня рождения и успел довести мои записки до той самой минуты, когда меня последний раз отправили на галеры.
     Дон Кихот:    Значит, вы уже там разок побывали?
     Шестой каторжник:    Прошлый раз я прослужил там богу и королю четыре года и отведал и сухарей и плетей. И я не очень жалею, что меня снова отправляют туда же, – там у меня будет время закончить книгу. Ведь мне ещё о многом предстоит рассказать, а у тех, кто попадает на испанские галеры, досуга более чем достаточно, хотя, впрочем, для моих писаний особо длительного досуга не требуется: всё это ещё свежо в моей памяти.
     Дон Кихот:    Ловок же ты, как я посмотрю.
     Шестой каторжник:    И несчастен. Людей даровитых несчастья преследуют неотступно.
     Второй конвойный:    Несчастья преследуют мерзавцев.
     Шестой конвойный:    Я уже вам сказал, сеньор комиссар, чтобы вы прикусили язык. Начальство вручило вам этот жезл не для того, чтобы вы обижали нас, горемычных, а для того, чтобы вы привели и доставили нас к месту, назначенному королём. (Конвойный замахивается на него жезлом.)
     Дон Кихот:    Не обижайте этого человека. Не велика беда, если у человека со связанными накрепко руками слегка развязался язык. (Обращаясь ко всем.)
     Из всего, что вы мне поведали, любезнейшие братья, я делаю вывод, что хотя вы пострадали не безвинно, однако ж предстоящее наказание вам не очень-то улыбается, и вы идёте отбывать его весьма неохотно и отнюдь не по доброй воле. Однако ж, зная, что один из признаков мудрости – не брать силой того, что можно взять добром, я хочу попросить сеньоров караульных об одном одолжении, а именно: расковать вас и отпустить с миром, ибо всегда найдутся другие, которые послужат королю при более благоприятных обстоятельствах, – превращать же в рабов тех, кого господь и природа создали свободными, представляется мне крайне жестоким. Тем более, сеньоры конвойные, что эти несчастные лично вам ничего дурного не сделали. Пусть каждый сам даст ответ за свои грехи. Я говорю об этом с вами мягким и спокойным тоном, дабы, если вы исполните мою просьбу, мне было за что вас благодарить. Если же вы не исполните её по своему хотению, то это копьё и меч с сильною моей мышцею принудят вас к тому силой.
     Первый конвойный:    Что за глупая шутка! До хорошеньких же вещей договорился этот забавник! Он, видите ли, желает, чтобы мы выпустили королевских невольников, как будто мы вправе освобождать их, а он – отдавать надлежащие распоряжения! Час добрый, ваша милость, поправьте на голове таз, поезжайте своей дорогой и перестаньте, сеньор, лезть на стену.
     Дон Кихот:    Я вас самого заставлю на стену лезть, подлец!
     (Решительно нападает на первого конвойного и сражает его копьецом, второго конвойного окружают каторжники, повергают ударами наземь и обчищают его карманы.)
     Санчо Панса:    Надлежит нам как можно скорее отсюда уехать и скрыться в ближайших горах.
     Дон Кихот:    Хорошо, хорошо, я сам знаю, как мне надлежит поступить.
     (Каторжники обступают его.)
     Люди благовоспитанные почитают за должное отблагодарить того, кто сослужил им службу, ибо из всех грехов наиболее гневящий господа – это неблагодарность. Говорю я это к тому, что вы, сеньоры, на собственном опыте воочию убедились, что я сослужил вам службу. И я бы хотел, – и такова моя воля, – чтобы в благодарность за это вы, отягчённые цепью, от которой я вас избавил, сей же час тронулись в путь и, прибыв в городе Тобосо, явились к сеньоре Дульсинее Тобосской, передали ей привет от её рыцаря, то есть от Рыцаря Печального Образа, и во всех подробностях рассказали ей об этом славном приключении вплоть до того, как вы обрели желанную свободу. А засим вы можете отправляться куда вам угодно, на все четыре стороны.
     Шестой каторжник:    Ваша милость, государь и спаситель наш, требует от нас невозможного, ибо не гурьбою надлежит нам ходить по дорогам, но обособленно и порознь, причём все мы будем рады сквозь землю провалиться, лишь бы нас не обнаружило Святое братство, которое, вне всякого сомнения, уже снарядило за нами погоню. Пусть лучше ваша милость – и это будет самое правильное – велит нам, вместо хождения на поклон к сеньоре Дульсинее Тобосской, прочитать столько-то раз «Богородицу» и «Верую», и мы их прочтём с мыслью о вас, – вот это поручение можно исполнять и днём и ночью, и убегая и отдыхая, как в состоянии мира, так и в состоянии войны. Но воображать, будто мы снова хотим вкусить райское блаженство, то есть снова наденем цепи, а потом зашагаем по дороге в Тобосо, – это всё равно, что воображать, будто сейчас ночь, тогда как на самом деле ещё и десяти утра нет, и обращаться к нам с подобной просьбой – это всё равно, что на вязе искать груш.
     Дон Кихот:    В таком случае я клянусь, что вы, дон Хинесильо де Награбильо, или как вас там, мерзавец вы этакий, отправитесь туда один, с поджатым хвостом и влача на себе всю цепь!
     (Каторжники начинают бросаться в Дон Кихота и Санчо Пансу камнями. Пятый каторжник срывает с головы Дон Кихота таз и огревает им его. Затем его и Санчо Пансу обворовывают, каторжники убегают.)
     Мне часто приходилось слышать, Санчо, что делать добро мужланам – это всё равно что воду решетом черпать. Послушайся я твоего совета, я бы избежал этой напасти. Но дело сделано. Терпение, а впредь будем осмотрительнее.
     Санчо Панса:    Скорей я превращусь в турка, нежели ваша милость станет осмотрительнее. Но вы говорите, что если б вы меня послушались, то избежали бы этой беды? Ну так послушайтесь меня теперь, и вы избежите ещё горшей, – смею вас уверить, что Святое братство на ваше рыцарское обхождение не поглядит: ему на всех странствующих рыцарей наплевать.
     Дон Кихот:    Ты трус по природе, Санчо. Впрочем, дабы ты не говорил, что я упрям и никогда не следую твоим советам, на сей раз я намерен поступить так, как ты мне советуешь, и уйти от гнева, коего ты опасаешься.

                Картина VIII
     Дон Кихот:    Да будет тебе известно, что в эти края влечёт меня желание совершить здесь некий подвиг и через то стяжать себе бессмертную славу и почёт во всём мире. И подвиг мой будет таков, что отныне все странствующие рыцари станут смотреть на него как на нечто в своём роде совершенное, как на нечто такое, что может привести их к славе и на чём они могут проявить своё искусство.
     Санчо Панса:    А что, этот подвиг очень опасен?
     Дон Кихот:    Нет. Впрочем, всё зависит от твоего рвения.
     Санчо Панса:    От моего рвения?
     Дон Кихот:    Да, ведь если ты скоро возвратишься оттуда, куда я намерен тебя послать, то и мытарства мои кончатся скоро и скоро начнётся пора моего величия. Однако не должно держать тебя долее в неведении касательно того, что я под всем этим разумею, а посему да будет тебе известно, Санчо, что славный Амадис Галльский был одним из лучших рыцарей в мире. Следственно, друг Санчо, я нахожу, что тот из странствующих рыцарей в наибольшей степени приближается к образцу рыцарского поведения, который больше, чем кто-либо, Амадису Галльскому подражает. Но особое благоразумие, доблесть, отвагу, выносливость, стойкость и силу чувства выказал Амадис, когда, отвергнутый сеньорой Орианой, наложил на себя покаяние и удалился на Бедную Стремнину, дав себе имя Мрачного Красавца. А что касается меня, то мне легче подражать ему в этом, чем рубить великанов, обезглавливать драконов, убивать андриаков, обращать в бегство войска, пускать ко дну флотилии и разрушать злые чары. И раз что это весьма удобное место для таких предприятий, как моё, то и незачем упускать удобный случай.
     Санчо Панса:    А позвольте узнать, что же именно ваша милость намерена совершить в такой глухой местности?
     Дон Кихот:    Разве я тебе не говорил, что я намерен подражать Амадису и делать вид, что я обезумел и впал в отчаяние и неистовство?
     А потому, друг Санчо, не трать времени на то, чтобы отговорить меня от столь своеобразного, столь отрадного и столь необычного подражания. Я безумен и пребуду таковым до тех пор, пока ты не возвратишься с ответом на письмо, которое я намерен послать с тобой госпоже моей Дульсинее. Отдаст она должное моей верности – тут и конец моему безумию и покаянию. Если же нет, то я, и точно, обезумею и, обезумев, уже ничего не буду чувствовать. А что, Санчо, цел ли у тебя шлем Мамбрина? Ведь ты на моих глазах подобрал его, после того как этот неблагодарный чуть было его не разбил, но всё же так и не разбил, из чего явствует, сколь крепкого он закала.
     Санчо Панса:    Клянусь богом, сеньор Рыцарь Печального Образа, с вашей милостью всякое терпение потерять можно, – такие вещи вы иной раз говорите. Потому, если кто узнает, что ваша милость таз для бритья именует шлемом Мамбрина и уже сколько дней находится в этом заблуждении, то что же иное могут о вас подумать, как не то, что человек, который это утверждает и отстаивает, верно, рехнулся? Таз у меня в мешке, весь как есть погнутый, однако дома я его починю и приспособлю для бритья, если только, господь даст, я когда-нибудь увижусь с женой и детьми.   
     Дон Кихот:    Послушай, Санчо, как могло случиться, что, столько странствуя вместе со мной, ты ещё не удостоверился, что все вещи странствующих рыцарей представляются ненастоящими, нелепыми, ни с чем не сообразными и что все они как бы выворочены наизнанку? Вот почему то, что тебе представляется тазом для бритья, мне представляется шлемом Мамбрина. И это было необычайно предусмотрительно со стороны покровительствующего мне чародея – сделать так, чтобы самый настоящий, доподлинный шлем Мамбрина все принимали за таз: ведь это столь великая драгоценность, что на него всякий польстился бы. Береги же его, дружок, а мне он пока не нужен, – напротив того, мне надлежит снять все доспехи и остаться в таком виде, в каком я появился на свет.
     Эти места, о небо, я избираю и предназначаю для того, чтобы выплакать посланное мне тобою несчастье. О Дульсинея Тобосская, день моей ночи, блаженство муки моей, веха моих дорог, звезда судьбы моей! Да наградит тебя небо судьбою счастливою и да пошлёт оно тебе всё, что ты у него ни попросишь; ты же, молю, помысли  о том, в каком месте и в каком состоянии я нахожусь по причине разлуки с тобою, и верности моей воздай по заслугам! О ты, мой оруженосец, милый мой спутник, делящий со мной удачи и невзгоды! Запомни всё, что я сейчас совершу, запомни, дабы рассказать и доложить о том единственной виновнице всего происходящего! Ты уедешь через три дня, ибо я желаю, чтобы за это время ты увидел и услышал всё, что я ради неё свершу и скажу, а затем ты расскажешь об этом ей.
     Санчо Панса:    Да ведь я такого навидался, что после этого что ж мне ещё остаётся увидеть?
     Дон Кихот:    Подумаешь, какой бывалый! Сейчас я разорву на себе одежды, разбросаю доспехи, стану биться головой о скалы и прочее тому подобное, долженствующее привести тебя в изумление.   
      Санчо Панса:    Ради самого Христа, смотрите, ваша милость, поберегите вы свою голову, а то ещё нападёте на такую скалу и на такой выступ, что с первого же раза вся эта возня с покаянием кончится.
     Дон Кихот:    Твоя правда. Как бы это нам, однако ж, написать письмо? Ну да я уже придумал, на чём писать, и это будет более чем прилично: я имею в виду записную книжку, а ты уж позаботься о том, чтобы в первом же селении, которое встретится на твоём пути, тебе переписали письмо на хорошей бумаге и красивым почерком.
     Санчо Панса:    А как же быть с подписью?
     Дон Кихот:    Амадис никогда не ставил своей подписи.
     Санчо Панса:    Хорошо, но только скрепить приказ подписью необходимо, потому как если он будет переписан, то скажут, что подпись подделана, и я останусь без ослят, коих вы мне обещали за верную службу, раз уж наградить меня островом вашей милости всё не выпадает удачи.
     Дон Кихот:    Приказ будет в той же самой книжке за моей подписью. Что же касается любовного послания, то ты вели подписать его так: Ваш до гроба Рыцарь Печального Образа. А что кто-нибудь подпишет за меня, то это несущественно: сколько я помню, Дульсинея не умеет ни читать, ни писать и ни разу в жизни не видела моего почерка и ни одного моего письма, ибо и моё и её чувство всегда было платоническим и далее почтительных взглядов не заходило. Да и взглядами-то мы редко-редко когда обменивались, и я могу клятвенно утверждать, что вот уже двенадцать лет, как я люблю её больше, нежели свет моих очей, и за все эти двенадцать лет я видел её раза три. И притом весьма возможно, что она ни разу и внимания-то не обратила, что я на неё смотрю, – столь добродетельною и стыдливою воспитали её отец, Лоренсо Корчуэло, и мать, Альдонса Ногалес.
     Санчо Панса:    Те-те-те! Стало быть, дочь Лоренсо Корчуэло, – иначе говоря, Альдонса Лоренсо, – и есть сеньора Дульсинея Тобосская?
     Дон Кихот:    Она самая, и она же достойна быть владычицею всей вселенной.
     Санчо Панса:    Да я её прекрасно знаю. Девка ой-ой-ой, с ней не шути, и швея, и жница, и в дуду игрица, и за себя постоять мастерица. А уж глотка, мать честная, а уж голосина! Взобралась она как-то, изволите ли видеть, на нашу деревенскую колокольню и давай скликать отцовских батраков, и хотя они работали в поле, больше чем за полмили от деревни, а слышно им было её, как будто они внизу, под самой колокольней стояли. А главное, она совсем не кривляка – вот что дорого, готова к любым услугам, со всеми посмеётся и изо всего устроит веселье и потеху. Теперь я прямо скажу, сеньор Рыцарь Печального Образа, что вам не только можно и должно безумствовать ради неё, но что у вас есть все основания для того, чтобы впасть в отчаяние и повеситься, и всякий, кто про это узнает, непременно скажет, что вы поступили как должно, хотя бы вас потом утащил к себе дьявол. А я до сей поры искренне и твёрдо верил, что сеньора Дульсинея, в которую ваша милость влюбилась, это какая-нибудь принцесса, вообще какая-нибудь важная особа, достойная тех щедрых даров, которые ваша милость ей посылала.
     Дон Кихот:    Я тебе и прежде много раз говорил, Санчо, что ты превеликий болтун, и хотя от природы ты тупоумен, а всё же вечно пытаешься острить. Так вот, Санчо, в том, что мне надобно от Дульсинеи Тобосской, она не уступит благороднейшей принцессе в мире.
     Санчо Панса:    Должен сознаться, что вы совершенно правы, ваша милость, а я осёл. Ну, готовьте письмецо, а затем счастливо оставаться, я отправляюсь в путь.
     Дон Кихот (доставая записную книжку и записывая):    Всемогущая и бесстрастная сеньора!
     Тот, кого ранило острие разлуки и чья изъязвлена душа, желает тебе, сладчайшая Дульсинея Тобосская, здоровья, коего он сам лишился. Если красота твоя пренебрегает мною, если твои добродетели суть мои супостаты, если твоё презрение усугубляет мою кручину, то, хотя я и много претерпел, однако сей муки мне уже не вынести, она мало того что сильна, а ещё и весьма долговременна. Добрый мой оруженосец Санчо подробно опишет тебе, о неблагодарная красавица, возлюбленная врагиня моя, то состояние, в какое ты меня привела. Если ты рассудишь за благо прийти мне на помощь – я твой, если же нет, поступай, как тебе заблагорассудится, – я же, покончив счёты с жизнью, тем самым утолю и твою жестокость, и свою страсть.
     Твой до гроба Рыцарь Печального Образа.
     Санчо Панса:    Даю голову на отсечение, что ничего более возвышенного я за всю свою жизнь не слыхал. Ах ты, будь я неладен, и как это вы, ваша милость, сумели сказать в этом письме всё, что вам надобно, и как это всё ловко подогнано к подписи Рыцарь Печального Образа! Ей-ей, ваша милость, нет ничего такого, чего бы вы не знали.
     Ну, а теперь черкните на обороте записочку насчёт трёх ослят и подпишитесь как можно разборчивее, чтобы каждый, как взглянет, узнал вашу руку.
     Дон Кихот:    С удовольствием. (Пишет и читает.)
     Благоволите, ваша милость, сеньора племянница, выдать подателю сего первого ослиного векселя, оруженосцу моему Санчо Пансе, трёх ослят из числа пяти, коих я оставил у себя в имении и которые находятся на попечении вашей милости. Вышеозначенных трёх ослят сим повелеваю выдать ему в уплату за трёх других, которых я с него здесь получил наличными и которые в силу настоящего векселя и его, Санчо, расписки долженствуют считаться погашенными. Писано в сердце Сьерры Морены двадцать второго августа сего года.
     Санчо Панса:    Отлично. Подпишитесь, ваша милость.
     Дон Кихот:    Подписываться не обязательно, требуется только мой росчерк, – ведь это всё равно, что подпись, и этого не то что для трёх, а то и для целых трёхсот ослов будет довольно.
     Санчо Панса:    Я вам верю, ваша милость. А теперь позвольте я прямо сейчас и в дорогу и на ваши дикие выходки и глядеть не стану, – я их столько, скажу, видел, что уж больше невмоготу.
     Дон Кихот:    Во всяком случае, мне угодно, Санчо, – ибо так нужно, – мне угодно, говорю я, чтобы ты посмотрел, как я в голом виде раз двадцать пять побезумствую, причём всё это я в каких-нибудь полчаса сумею проделать.
     Санчо Панса:    Ради всего святого, государь мой, не раздевайтесь при мне, а то мне станет очень жаль вашу милость, и я непременно расплачусь. А коли вашей милости угодно, чтобы я поглядел на некоторые безумства, то безумствуйте одетый, да поскорее, и притом как попало. Тем более, мне всё это ни к чему, и, как я уже сказал, желательно ускорить моё возвращение. Но скажите лучше, чем ваша милость намерена питаться впредь до моего возвращения?
     Дон Кихот:    Об этом ты не беспокойся, если бы даже у меня и было что поесть, я питался бы одними травами и плодами, коими сии деревья и луг меня наделят, – необычность моего предприятия в том именно и состоит, чтобы ничего не есть и терпеть прочие тому подобные лишения. Ну, с богом!
     Санчо Панса:    А знаете, ваша милость, чего я опасаюсь? Что не попаду я опять на то же самое место, – уж больно здесь глухо.
     Дон Кихот:    Запоминай окрестные предметы, а я постараюсь далеко отсюда не уходить и даже не поленюсь взбираться на самые высокие скалы и посматривать, не едешь ли ты обратно. Кроме того (и это будет самое правильное), чтобы ты меня не потерял и не заблудился, советую тебе нарезать дроку – его здесь гибель – и разбрасывать его по дороге до тех пор, пока не выедешь на ровное место, и по этим вехам и приметам, словно по Тезеевой нити в лабиринте, ты и отыщешь меня на возвратном пути.
     Санчо Панса:    Так я и сделаю. (Уходит за кулисы, но через мгновение снова возвращается.)
     Я хочу сказать, сеньор, что вы совершенно правы: чтобы я мог со спокойной совестью поклясться, что видел ваши безумства, не худо было бы поглядеть хоть на какое-нибудь из них, – впрочем, одно то, что вы здесь остались, есть уже изрядное с вашей стороны безумие.
     Дон Кихот:    А что я тебе говорил? Погоди, Санчо, ты оглянуться не успеешь, как я уже что-нибудь сотворю. (Дважды делает «колесо» в одних подштанниках. Санчо мгновенно исчезает. Убедившись, что он ушёл, Дон Кихот поёт в одиночестве.)
     О кусты, деревья, травы,
     Одеянье гор нагих,
     Ледяных вершин оправа!
     Пусть напеву с уст моих
     Вторит хор ваш величавый,
     Чтобы горестная весть –
     В мире нет её грустнее! –
     Разнеслась повсюду здесь:
     Дон Кихот рыдает весь
     От тоски по Дульсинее
     Из Тобосо.

     Здесь, страдая беспримерно
     Без владычицы своей,
     Дни влачит любовник верный,
     Коего в край дикий сей
     Бог любви, мальчишка скверный,
     Хитростью сумел завлечь.
     И поэтому, худея,
     Как бурдюк, где дырка есть,
     Дон Кихот рыдает весь
     От тоски по Дульсинее
     Из Тобосо.

     Бранной славы многотрудной
     На несчастие своё
     Возжелал он, безрассудный,
     И дерзнул искать её
     В этой местности безлюдной.
     Тут Амур его и хвать
     По хребту, лопаткам, шее.
     И, плетей не посчитать,
     Дон Кихот рыдает здесь
     От тоски по Дульсинее
     Из Тобосо.


                Действие второе
                Картина I
                (Постоялый двор из первого действия.)
     Цирюльник:    Послушайте, сеньор лиценциат! Вот этот человек – не Санчо ли это Панса, тот самый, который, по рассказам ключницы нашего искателя приключений, отправился вместе со своим господином в качестве его оруженосца?
     Священник:    Так, это он, но идёт он почему-то в одиночку, без нашего Дон Кихота.
     Друг Санчо Панса! Где твой господин?
     Санчо Панса (подходя к ним):    Господин мой кое-где занят чрезвычайно важным делом, а каким именно, этого я, лопни мои глаза, открыть не могу.
     Цирюльник:    Нет, нет, Санчо Панса, если ты нам не скажешь, где он, мы подумаем, – да уже и начинаем думать, – что ты убил его и ограбил. В самом деле, верни нам своего хозяина, а то я тебе задам.
     Санчо Панса:    Вы мне не грозите, я не такой человек, чтоб кого-нибудь грабить и убивать, пусть их убивает судьба или же создатель. Мой господин в своё довольствие катается сейчас в горах. А меня он отправил с письмом к сеньоре Дульсинее Тобосской, то есть к дочери Лоренсо Корчуэло, в которую мой господин влюбился по уши.
     Священник:    Ты уж будь любезен, дружок, покажи нам послание это.
     Санчо Панса:    Оно написано на одном из листков в памятной книжке и сеньор мой велел отдать его переписать в первом же селении.
     Священник:    Так ты и покажи нам письмо. Я его отличным почерком перепишу.
     (Санчо Панса весьма поспешно себя ощупывает, а затем бьёт по лицу.)
     Священник и цирюльник (одновременно):    Что случилось? За что ты так на себя напустился?
     Санчо Панса:    Что со мной случилось? А то, что в одно, как это говорится, мановение, я ахнуть не успел, – у меня уже не стало трёх ослят, из коих каждый стоит целого замка.
     Цирюльник:    Как так?
     Санчо Панса:    Я потерял записную книжку, с письмом к Дульсинее Тобосской и с приказом за подписью моего господина, в котором он велит племяннице выдать мне трёх из тех четырёх или пяти ослят, что остались у него в имении, коих пообещал мне мой господин за верную службу.
     Священник:    Ничего страшного. Когда ты снова разыщешь своего господина, он напишет другой приказ, но уже на большом листе бумаги, согласно существующим правилам и законам, ибо вексель, написанный на листке из записной книжки, никто не примет и не оплатит.
     Санчо Панса:    Коли так, то и пропажа письма к госпоже Дульсинее не очень меня огорчает, тем более что я знаю письмо почти наизусть, и с моих слов вы можете записать его, когда и где вам заблагорассудится.
     Цирюльник:    Говори же, Санчо, а мы будем записывать.
     Санчо Панса (почёсывая затылок и переминаясь с ноги на ногу):    Ей-богу, сеньор лиценциат, видно, черти утащили всё, что оставалось у меня в памяти от этого письма. Впрочем, начиналось оно так: «Всемогущая и безотказная сеньора».
     Цирюльник:    Да не безотказная, а вернее всего: «бесстрастная» или же «всевластная сеньора».
     Санчо Панса:    Вот-вот. А дальше, если только память мне не изменяет, было так… если только мне не изменяет память: «Язвительный, и бессонный, и раненый целует вашей милости руки, неблагодарная и никому не известная красавица», и что-то ещё насчёт здоровья и болезни, коих он ей желает, – одним словом, много всего было подпущено, а кончалось так: «Ваш до гроба Рыцарь Печального Образа».
     В общем, Дон Кихот в одной сорочке, исхудалый, бледный, голодный, вздыхает о госпоже своей Дульсинее, и хотя я ему сказал, что ему лучше покинуть эти места и самому ехать в Тобосо, где она ожидает его, а не какое-то там письмецо, он объявил, что не предстанет пред её великолепием, пока не свершит подвигов, милости её достойных. И если так будет продолжаться, Дон Кихот рискует остаться без империи, завоевать которую он обязался, а посему во что бы то ни стало надлежит вызволить его оттуда.
     Священник:    Раз так, необходимо обсудить, как нам избавить твоего господина от этого бессмысленного покаяния, о котором ты нам рассказал. Мы его непременно вызволим. Нам остаётся только приняться за дело. И дабы обдумать, как это осуществить, и дабы подкрепиться, – ведь уже время, – не худо было бы зайти на постоялый двор.
     Санчо Панса:    Вы заходите, а я здесь подожду. Я потом объясню, почему мне не следует туда заходить, но вы вынесите мне чего-нибудь горячего. (Уходит.)
     Священник (цирюльнику):    Я переоденусь странствующей девицею, а вы приложите все старания, чтобы как можно лучше вырядиться моим слугою, и в таком виде мы отправимся к Дон Кихоту, и я попрошу его об одном одолжении, в котором тот, как подобает доблестному странствующему рыцарю, мне не откажет. Допустим, он должен последовать за девицей и отомстить за оскорбление, неким злым рыцарем ей нанесённое. Дон Кихот при таких условиях пойдёт на всё, и таким образом мы вызволим его оттуда и доставим в родную деревню, а там уж отыщем средство от столь необычайного помешательства. (Сзади подходит хозяйка постоялого двора и внимательно слушает.)
     Цирюльник:    На постоялом дворе можно попытаться раздобыть женское платье и головной убор, а в залог оставить вашу новенькую сутану.
     Хозяйка:    А зачем столь почтенным господам подобные вещи?
     Священник:    Весь этот маскарад нам нужен для того, чтобы вызволить одного сумасшедшего, который в настоящее время находится в горах.
     Хозяйка:    Не об одном ли вы говорите нашем бывшем постояльце, изобретателе бальзама, господине того самого оруженосца, который летал тут у нас на одеяле? Заходите, заходите, я расскажу вам обо всём, что происходило у нас на постоялом дворе в недавнюю пору. (Манит их за собой.)
     Священник (удерживая цирюльника):    Как бы не поступил я дурно, вырядившись девицею, ибо неприлично священнослужителю так наряжаться, хотя бы и для благой цели. Лучше поменяться нам ролями, ибо правильнее будет, если вы изобразите беззащитную девицу, а я – вашего слугу: при этом условии я не так оскверню свой сан; если вы на это не согласны, то я дальше не поеду, хотя бы Дон Кихота утащил к себе чёрт
     Цирюльник:    Я не против.
     Священник:    Тогда за трапезой я изъясню вам свой замысел, как вам должно себя вести и что говорить Дон Кихоту, чтобы побудить и заставить его последовать за нами и покинуть ту трущобу, которую он избрал местом своего бесплодного покаяния.
     Цирюльник:    Я и без наставлений в лучшем виде обделаю это дело.
     Мариторнес (прыская со смеху, им вслед):    Хоть я и грешница, а всё же обещаю помолиться, чтобы господь послал им удачу в этом представляющем такие трудности и истинно христианском начинании.

                Картина II
     ((Цирюльник в женском платье, шляпе, напоминающей зонт, и в накидке, надетой на дамский манер.)
     Священник:    Здравствуйте, зерцало рыцарства, добрый мой земляк Дон Кихот Ламанчский, верх и предел благородства, прибежище и оплот обездоленных, цвет странствующих рыцарей! Эта прелестная сеньора является прямою наследницею по мужской линии великого королевства Микомиконского, а разыскивала вас она, дабы обратиться к вам с просьбой о заступлении и об отмщении за нанесённые ей неким злым великаном обиду и оскорбление, слава же о столь добром рыцаре, каковым вы являетесь, идёт по всей земле, и принцесса сия прибыла из Эфиопии, дабы вас сыскать.
     Цирюльник (бросаясь перед Дон Кихотом на колени):    Я не встану с колен, о доблестный и могучий рыцарь, до тех пор, пока доброта и любезность ваши не явят мне милость, каковая вашей особе послужит к чести и украшению, а самой неутешной и самой обиженной девице во всём подлунном мире на пользу. И если доблесть мощной вашей длани равновелика гласу вашей бессмертной славы, то ваш долг оказывать покровительство несчастной, пришедшей из далёких стран на огонь славного вашего имени просить вас помочь её горю.
     Дон Кихот:    Я не отверзну уст своих, великолепная сеньора, и не приклоню слуха к вашим мольбам до тех пор, пока вы не встанете.
     Цирюльник:    Я встану, сеньор, не прежде, нежели ваша любезность окажет мне просимую услугу.
     Дон Кихот:    Я согласен вам её оказать, если только от этого не будет вреда и ущерба моему королю, моей отчизне, а также той, кто владеет ключами от сердца моего и свободы.
     Цирюльник:    Ни вреда, ни ущерба им от этого не будет, добрый мой сеньор.
     Санчо Панса:    Сеньор! Ваша милость смело может обещать сделать ей это одолжение, потому убить какого-то там великанишку – это для вас пустяк, а просит об том благородная принцесса Микомикона, королева великого королевства Микомиконского в Эфиопии.
     Дон Кихот:    Кто бы она ни была, я поступлю так, как я обязан поступить и как мне велит моя совесть, в полном соответствии с данным мною обетом.
     Великая красота ваша да восстанет, – я согласен оказать просимую вами услугу.
     Цирюльник:    Я прошу о том, чтобы ваша самоотверженность последовала за мною немедля, предварительно обещав мне не искать никаких других приключений и не исполнять ничьих просьб, пока не отмстит предателю, который, поправ законы божеские и человеческие, захватил моё королевство.
     Дон Кихот:    Повторяю: я исполню вашу просьбу, а потому, сеньора, вам сей же час надлежит сбросить с себя гнетущее бремя скорби и вдохнуть новые силы и мужество в изнемогшую вами надежду, ибо с помощью божией и с помощью длани моей вам скоро будет возвращено королевство и вы воссядете на древнем и великом престоле вашего государства – назло и наперекор наглецам, осмелившимся его оспаривать. И – за дело, ибо промедление, как говорится, опаснее всего.
     Итак, господи благослови, двинемся на защиту этой знатной сеньоры.
     Ваше величие, госпожа моя! Ведите меня, куда вам будет угодно.
     Священник:    В какое королевство нас поведёт ваша светлость? Уж не в Микомиконское ли? Вернее всего, что туда, или я ничего не смыслю в королевствах.
     Цирюльник:    Да, сеньор, путь мой лежит к этому королевству.
     Священник:    А коли так, то мы проедем через мою деревню, оттуда ваша милость направит путь в Картахену, и там вы с божьей помощью сядете на корабль, а уж оттуда немногим более ста дней пути до нужного королевства.
     Дон Кихот:    Я обязан служить госпоже принцессе, не щадя собственной жизни. Но всему свой черёд, а теперь я попрошу вас, сеньор лиценциат, объяснить мне, как вы очутились в этих краях, один, налегке и без слуг, – право, мне это странно.
     Священник:    На это я отвечу вам кратко. Да будет известно вашей милости, сеньор Дон Кихот, что я и маэсе Николас, наш общий друг и наш общий цирюльник, держали путь в Севилью за деньгами, которые мне прислал мой родственник, назад тому много лет переселившийся в Америку, и деньгами немалыми: шестьдесят тысяч полновесных песо – это вам не кот наплакал. И вот, когда мы вчера здесь проезжали, на нас напали разбойники и отняли всё, даже бороды. И так они нас обчистили, что цирюльника и вовсе пустили, можно сказать, голеньким, вот почему его сейчас нет с нами. Но это ещё не всё: местные жители говорят в один голос, что ограбили нас каторжники, которых якобы освободил, и чуть ли не на этом самом месте, некий человек, столь дерзкий, что, невзирая на стражу, он отпустил их на все четыре стороны. И, разумеется, это какой-нибудь сумасшедший или такой же отпетый негодяй, как и они, вообще человек, у которого ни стыда, ни совести: ведь он пустил волка на овец, лису на кур, муху на мёд. Видно, задумал он обойти правосудие и встать мятежом на короля, природного своего господина, коли нарушил мудрые его распоряжения. Видно, говорю, задумал он лишить галеры гребцов и всполошить Святое братство, которое уже много лет назад почило от дел своих. Словом, за таковой поступок и душе его не миновать погибели, да и телу придётся несладко. (Дон Кихот меняется в лице при каждом его слове, но не сознаётся.) Вот кто нас ограбил. Ты же, господи, по милосердию своему, прости того, кто отвёл от них должную кару.
     Санчо Панса:    По чести, сеньор лиценциат, подвиг этот совершил мой господин, а ведь я его упреждал и внушал ему, чтоб он подумал о том, что делает, и что грешно выпускать их на свободу, ибо угоняют их туда как отъявленных негодяев.
     Дон Кихот:    Глупец! В обязанности странствующих рыцарей не входит дознаваться, за что таким образом угоняют и так мучают тех оскорблённых, закованных в цепи и утесняемых, которые встречаются им на пути, – за их преступления или же за их благодеяния. Дело странствующих рыцарей помогать обездоленным, принимая в соображение их страдания, а не их мерзости. Мне попалась целая связка несчастных и изнывающих людей, и я поступил согласно данному мною обету, а там пусть нас рассудит бог. И я утверждаю, что кому это не нравится – разумеется, я делаю исключение для священного сана сеньора лиценциата и его высокочтимой особы, – тот ничего не понимает в рыцарстве и лжёт, как последний смерд и негодяй. И я ему это докажу с помощью моего меча так, как если бы этот меч лежал передо мной.
     Цирюльник:    Сеньор рыцарь! Помыслите о той услуге, которую вы обещали мне оказать, а также о том, что согласно данному обещанию вы не имеете права участвовать в других приключениях, хотя бы участие ваше было крайне необходимо. Смените же гнев на милость: ведь если бы сеньор лиценциат знал, что каторжники освобождены необоримою вашею дланью, он трижды прошил бы себе рот и трижды прикусил язык, прежде чем вымолвить слово, которое вам не придётся по нраву.
     Священник:    Клянусь. Я бы ещё и ус себе вырвал.
     Дон Кихот:    Я замолчу, госпожа моя, и подавлю праведную злобу, поднявшуюся в моей душе, и пребуду тих и миролюбив, пока не исполню своего обещания.

                Картина III
             (Привал возле родника. Дон Кихот и Санчо Панса одни.)
     Дон Кихот:    С тех пор как ты возвратился, у меня не было времени и случая подробно расспросить тебя ни о посольстве, с коим ты выехал, ни об ответе, который тебе надлежало привезти, но теперь, когда по милости судьбы у нас есть для этого и время и место, ты не вправе лишать меня счастья услышать добрые вести.
     Санчо Панса:    Спрашивайте, ваша милость, хотя, впрочем, сеньору Дульсинею я отродясь не видел.
     Дон Кихот:    Как так не видел, кощунствующий еретик? Да ведь ты только что привёз мне от неё привет?
     Санчо Панса:    Я хотел сказать, что мне не удалось во всех подробностях рассмотреть её красоту и каждую из её прелестей особо, но ежели оценить её на глазок, то она недурна собой единственно потому, что она – утеха вашей милости.
     Дон Кихот:    Итак, друг Панса, скажи: где, как и когда видел ты Дульсинею? Чем она была занята? Что ты ей сказал? Что она тебе ответила? Какое у неё было лицо, когда она читала моё послание? Кто тебе его переписал?
     Санчо Панса:    Сеньор! Сказать по совести, никто мне ничего не переписывал, потому никакого письма я с собою не брал.
     Дон Кихот:    То правда, записную книжку я обнаружил спустя два дня после твоего отъезда, и это меня весьма огорчило, ибо я не знал, что ты будешь делать, когда увидишь, что письма нет, и я всё думал, что ты воротишься, как скоро заметишь свою оплошность.
     Санчо Панса:    Так бы оно и было, если б я не запомнил его наизусть, когда ваша милость мне его читала, так что я пересказал его псаломщику, и тот слово в слово мне его записал, да ещё прибавил, что хоть и много приходилось ему читать посланий об отлучении, но такого прекрасного послания он за всю свою жизнь не видел и не читал.
     Дон Кихот:    И ты всё ещё помнишь его, Санчо?
     Санчо Панса:    Нет, сеньор, я его пересказал, а потом вижу, что оно мне больше не понадобится, – ну и стал забывать, я только и помню, что безотказная, то бишь бесстрастная сеньора, и потом в конце: Ваш до гроба Рыцарь Печального Образа. А в середину я вставил штук триста всяких там «душ», «жизней», да «очей моих».
     Дон Кихот:    Пока что я доволен, продолжай. Вот ты пришёл, – чем в это время была занята царица красоты? Вернее всего, низала жемчуг или же золотыми нитками вышивала девиз для преданного ей рыцаря?
     Санчо Панса:    Никак нет, она просеивала зерно у себя во дворе.
     Дон Кихот:    Так вот знай же, что зёрна, к коим прикасались её руки, превращались в жемчужины. Но продолжай. Когда ты вручил ей моё послание, поцеловала ли она его? Возложила ли себе на главу? Совершила ли приличествующие моему письму церемонии, – словом, что она сделала?
     Санчо Панса:    Когда я передавал ей письмо, она с увлечением трясла решето, в коем было изрядное количество пшеницы, и сказала мне (имитируя женский голос): «Положи-ка, милый человек, письмо на мешок, – пока всего не просею, я его читать не стану».
     Дон Кихот:    О мудрая сеньора! Уж верно, это она для того, чтобы прочитать на досуге и получить полное удовольствие. Дальше, Санчо. А пока она занималась своим делом, какие вела она с тобою речи? Спрашивала ли обо мне? И что ты ей ответил?
     Санчо Панса:    Она меня ни о чём не спрашивала, но я ей всё рассказал: так, мол, и так, мой господин, чтобы угодить вам, забрался в горы, ровно дикарь, и, голый до пояса, кается; спит на земле, во время трапезы обходится без скатерти, бороды не чешет, плачет и клянёт судьбу.
     Дон Кихот:    Насчёт того, что я кляну судьбу, это ты неудачно выразился. Напротив, я её благословляю и буду благословлять всю жизнь за то, что оказался достойным полюбить столь высокую особу, какова Дульсинея Тобосская.
     Санчо Панса:    Она высокая, вершка на три с лишком выше меня будет, клянусь честью.
     Дон Кихот:    Как так, Санчо? Разве ты с ней мерился?
     Санчо Панса:    Вот как я мерился, я вызвался помочь ей взвалить на осла мешок с зерном и стал с нею рядом, – тут-то я и заметил, что она выше меня на добрую пядь.
     Дон Кихот:    И кто посмеет утверждать против очевидности, что высокому её росту не соответствует и не украшает её бездна душевных красот? Но ты, уж верно, не станешь отрицать, Санчо, одну вещь: когда ты подошёл к ней вплотную, не почувствовал ли ты некий упоительный аромат, некое благоухание, нечто необычайно приятное, для чего я не могу подобрать подходящего выражения? Словом, что от неё пахнет, как в лучшей из модных лавок?
     Санчо Панса:    На это я могу только сказать, что я вроде как мужской душок почувствовал, должно полагать, она много двигалась, ну и вспотела, и от неё попахивало кислятиной.
     Дон Кихот:    Полно врать, у тебя, наверно, был насморк, или же ты почувствовал свой собственный запах. Я же знаю, как благоухает эта роза без шипов, эта полевая лилия, этот раствор амбры.
     Итак, она уже просеяла зерно и отправила на мельницу. Что она сказала, когда прочитала послание?
     Санчо Панса:    Послание она не прочла, она сказала, что не умеет ни читать, ни писать. Она разорвала его в клочки и сказал, что боится, как бы кто в деревне его не прочёл и не узнал её секретов, – с неё, мол, довольно и того, что я передал ей на словах насчёт любви, которую ваша милость к ней питает, и того из ряду вон выходящего покаяния, которые вы ради неё на себя наложили. А затем она велела передать вашей милости, что она целует вам руки и что ей больше хочется с вами повидаться, нежели писать вам письма, а потому она, дескать, просит и требует, чтобы по получении настоящего распоряжения вы перестали дурачиться и, выбравшись из этих дебрей, нимало не медля направили путь в Тобосо, потому она страх как хочет повидаться с вашей милостью. Она от души смеялась, когда я ей сказал, что ваша милость называет себя Рыцарем Печального Образа. Спросил я, заходил ли к ней достопамятный бискаец, – она сказала, что заходил и что он малый хороший. Ещё я спросил её про каторжников, но она сказала, что пока ещё никто из них к ней не заходил.
     Дон Кихот:    Пока всё идёт хорошо. Но скажи мне, какую драгоценную вещь дала она тебе на прощанье за вести обо мне?
     Санчо Панса:    Нынче принято дарить кусок хлеба с сыром, потому только это и протянула мне через забор сеньора Дульсинея, когда я с нею прощался, да и сыр-то вдобавок овечий.
     (Появляется мальчик Андрес. Бросаясь к Дон Кихоту, обнимает его колени и жалобно плачет. Привлечённые его стонами, выходят цирюльник и священник.)
     Андрес:    Ах, государь мой! Вы не узнаёте меня, ваша милость? Посмотрите хорошенько, я тот самый мальчик Андрес, который был привязан к дубу и которого вы, ваша милость, освободили.
     Дон Кихот (беря его за руку, обращается ко всем):    Дабы ваши милости уверились в том, как важно, чтобы жили на свете странствующие рыцари, которые мстят за обиды и утеснения, чинимые людьми бессовестными и злыми, да будет вашим милостям известно, что не так давно, прогуливаясь по лесу, услышал я жалобные крики и стоны, – так стонать могло лишь существо униженное и беззащитное. Побуждаемый чувством долга, я поспешил туда, откуда, как мне казалось, слёзные эти стоны долетали, и увидел привязанного к дубу мальчика, того самого, который ныне стоит перед вами, чему я от души рад, ибо он может подтвердить, что всё это истинная правда. Итак, голый до пояса, он был привязан к дубу, и его стегал поводьями некий сельчанин – как я узнал потом, его хозяин. Увидевши это, я тотчас спросил, что за причина столь нещадного бичевания. Грубиян ответил, что сечёт он его потому, что это его слуга и что некоторые оплошности мальчугана проистекают не столько от его бестолковости, сколько от жуликоватости, на что отрок сей возразил: «Сеньор! Он бьёт меня только за то, что я прошу у него своё жалованье». Хозяин стал оправдываться и разливаться соловьём, я же выслушать его выслушал, но оправданий не принял. Коротко говоря, я велел отвязать мальчика и взял с сельчанина клятву, что он пойдёт с ним домой и уплатит ему всё до последнего реала, да ещё с благодарностью. Не так ли, милый Андрес? Заметил ли ты, каким властным тоном отдал я это приказание и с каким подобострастным видом обещал он исполнить то, что я повелел, предписал и потребовал? Отвечай – не смущайся и не робей. Расскажи этим сеньорам всё, как было, дабы они уразумели и признали, какое это великое благо, что на больших дорогах можно встретить странствующих рыцарей.
     Андрес:    Всё это совершенная правда, ваша милость, вот только кончилось это дело не так, как ваша милость предполагает, а как раз наоборот.
     Дон Кихот:    Почему наоборот? Разве сельчанин тебе не уплатил?
     Андрес:    Не только не уплатил, а, едва успела ваша милость скрыться из виду и мы остались вдвоём, он снова привязал меня к тому же самому дубу и так мне всыпал, что у меня чуть кожа не лопнула. И лупил он меня с шуточками да прибауточками и всё прохаживался на ваш счёт, так что, если б не боль, я покатывался бы со смеху. В конце концов скверный мужик так немилосердно меня отстегал, что по его милости я до сего дня пролежал в больнице. А виноваты во всём этом вы, государь мой, – ехали бы вы своей дорогой, не лезли, куда вас не спрашивают, и не вмешивались в чужие дела, тогда мой хозяин от силы раз двадцать пять стегнул бы меня, затем отвязал и уплатил бы мне долг. Но как ваша милость ни с того ни с сего оскорбила его и наговорила грубостей, то он воспылал злобой, а как выместить её на вас, государь мой, он не мог, то, когда вы удалились, вся туча вылилась на меня, и останусь я, видно, теперь на всю жизнь калекой.
     Дон Кихот:    Ошибка моя заключается в том, что я уехал, не подождав, пока он тебе заплатит, мой большой опыт должен был бы мне подсказать, что смерд никогда не держит слова, коли это ему невыгодно. Но ведь ты помнишь, Андрес, я же клялся, что если он тебе не заплатит, то я стану искать его и найду, хотя бы он прятался во чреве китовом.
     Андрес:    Совершенная правда, да что толку!
     Дон Кихот (вставая с места):    Вот ты увидишь, какой от этого толк.
     Цирюльник:    Что вы намерены предпринять, мой рыцарь?
     Дон Кихот:    Отправлюсь на розыски смерда, назло и наперекор всем смердам на свете накажу его за дурной поступок и заставлю уплатить Андресу всё до последней монеты.
     Цирюльник:    Но согласно данному мне обещанию, вы не вправе заниматься другими делами, пока не доведёте до конца моё дело, ведь вам это должно быть известно лучше, чем кому бы то ни было, поэтому умерьте свой пыл, коли ещё не отвоевали моего королевства.
     Дон Кихот:    И то правда, придётся Андресу потерпеть, пока я, как вы изволили заметить, сеньора, отвоюю королевство. Но я ещё раз обещаю и клянусь, что не успокоюсь до тех пор, пока не отомщу за него и не заставлю ему уплатить.
     Андрес:    Не верю я вашим клятвам. Любой мести на свете я предпочёл бы, чтобы у меня было с чем добраться до Севильи. Коли найдётся у вас что-нибудь поесть, дайте мне с собой, и оставайтесь с богом вы, ваша милость, и все странствующие рыцари, чтоб с ними все так рыцарствовали, как они порыцарствовали со мной.
     Санчо Панса (делясь с Андресом хлебом и сыром):    На, братец Андрес, – нам всем выпала такая же горькая доля.
     Андрес:    Какая же доля выпала вам?
     Санчо Панса:    Вот эта самая доля хлеба и сыра. Да ещё, кто знает, может, у меня и хлеба-то с сыром не будет, потому, приятель, было бы тебе известно, что нам, оруженосцам странствующих рыцарей, приходится терпеть и муки голода, и удары судьбы, и разные другие вещи, весьма чувствительные, но почти непередаваемые.   
     Андрес:    Ради создателя, сеньор странствующий рыцарь, если вы ещё когда-нибудь со мной встретитесь, то, хотя бы меня резали на куски, не защищайте и не выручайте меня и не избавляйте от беды, ибо ваша защита навлечёт на меня ещё горшую, будьте вы прокляты богом, а вместе с вашей милостью все странствующие рыцари, какие когда-либо появлялись на свет.

                Картина IV
     (Постоялый двор. В том же чулане хозяйка готовит Дон Кихоту и Санчо Пансе постель. Дочка и Мариторнес накрывают на стол. Цирюльник и священник беседуют с хозяином.)
     Дон Кихот:    Эй, поживее, да приготовьте постель получше, чем в прошлый раз.
     Хозяйка:    Если заплатите получше, чем в прошлый раз, то приготовлю вам царское ложе.
     Священник:    Как только Дон Кихот уснёт, мы сей же час отдадим все те вещи, что так любезно одолжила нам ваша супруга. Уже нет нужды в этом изобретении. Полдела сделано, и вы, маэсе Николас, можете объявиться и предстать в настоящем своём обличье. Дон Кихоту объявим, что, спасаясь бегством от каторжников, которые нас ограбили, вы укрылись на постоялом дворе. Если же Дон Кихот спросит, где принцесса, ответим, что она поехала вперёд известить подданных, что возвращается в своё королевство, а с нею общий их избавитель. А вы, уважаемый, подавайте на стол всё, что есть. Будить Дон Кихота не стоит, сон ему теперь полезнее еды. Бедняга спятил от того, что начитался рыцарских романов.
     Хозяин:    Не понимаю, как это могло случиться. По мне, лучшего чтива на свете не сыщешь, честное слово, да у меня самого вместе с разными бумагами хранится несколько романов, так они мне поистине красят жизнь, и не только мне, а и многим другим: ведь во время жатвы у меня здесь по праздникам собираются жнецы, и среди них всегда найдётся грамотей, и вот он-то и берёт в руки книгу, а мы, человек тридцать, садимся вокруг и с великим удовольствием слушаем, так что даже слюнки текут. О себе, по крайности, могу сказать, что когда я слышу про эти бешеные удары, что направо и налево влепляют рыцари, то мне самому охота кому-нибудь съездить, а уж слушать про это я готов день и ночь.
     Хозяйка:    Да я их не меньше твоего обожаю, потому у меня в доме только и бывает тишина, когда ты сидишь и слушаешь чтение: ты тогда просто балдеешь и даже забываешь со мной поругаться.
     Мариторнес:    Совершенная правда, и скажу по чести, я тоже страсть люблю послушать романы, уж больно они хороши, особливо когда пишут про какую-нибудь сеньору, как она под апельсиновым деревом обнимается со своим миленьким, а на страже стоит дуэнья, умирает от зависти и ужасно волнуется. Словом, для меня это просто мёд.
     Священник:    А вы что скажете, милая девушка?
     Дочка:    Сама не знаю, клянусь спасением души. Я тоже слушаю чтение и, по правде говоря, хоть и не понимаю, а слушаю с удовольствием. Только нравятся мне не удары – удары нравятся моему отцу, а то, как сетуют рыцари, когда они в разлуке со своими дамами; право, иной раз даже заплачешь от жалости.
     Цирюльник:    А если бы рыцари плакали из-за вас, вы постарались бы их утешить, милая девушка?
     Дочка:    Не знаю, что бы я сделала, знаю только, что некоторые дамы до того жестоки, что рыцари называют их тигрицами, львицами и всякой гадостью. Господи Иисусе! И что же это за бесчувственный и бессовестный народ: из-за того, что они нос дерут, честный человек должен умирать или же сходить с ума! Не понимаю, к чему это кривляние, – коли уж они такие порядочные, так пускай выходят за них замуж: те только того и ждут.
     Хозяйка:    Помолчи, дочка, ты, я вижу, много в этих делах понимаешь, а девице не к лицу много знать и много болтать.
     Дочка:    Сеньор меня спросил, а я не могла не ответить.
     Священник:    Вот что, хозяин, покажите-ка ваши книги, я их просмотрю.
     Хозяин:    С удовольствием, хотя всё, о чём пишется в этих романах, точь-в-точь так на самом деле и происходило.
     Священник:    Послушайте, сын мой, да ведь не было на свете никаких рыцарей, о которых повествуют рыцарские романы, – всё это одна игра воображения, и сочиняют их праздные умы для того, чтобы, как вы сами говорите, людям скрашивать жизнь, вот как забавляются, слушая их, ваши жнецы. И я вас клятвенно уверяю, что таких рыцарей на свете не было и столь нелепых подвигов никто в мире не совершал.
     Хозяин:    Это вы кому-нибудь другому расскажите. Мы сами с усами, кажется, не первый год на свете живём. Полно вам, ваша милость, дурачка из меня строить – ей-богу, не на такого напали. Ишь вы чего захотели, ваша милость – уверить меня, будто всё, о чём пишут в этих хороших книгах, – вздор и ерунда, да ведь отпечатано это с дозволения сеньоров из государственного совета, а они не такие люди, чтобы дозволять печатать столько дребедени сразу – и про битвы, и про чародейства, от которых голова идёт кругом!
     Священник:    Я же вам сказал, друг мой, что всё это делается, чтобы занять праздные наши умы. И как в государствах благоустроенных дозволяется играть в шахматы, в мяч и на бильярде, чтобы занять тех, кто не желает, не должен или не может трудиться, так же точно дозволяется печатать и выдавать в свет подобные книги, ибо предполагается, – да так оно и есть на самом деле, – что во всём мире нет такого невежды, который признал бы какую-либо из этих историй за правду. А пока что, господин хозяин, вы уж мне поверьте, и решайте сами, что в ваших книгах правда, а что ложь, читайте их себе на здоровье, но не дай бог вам захромать на ту ногу, на какую захромал постоялец ваш Дон Кихот.
     Хозяин:    Ну нет, я с ума не сходил и странствующим рыцарем быть не собираюсь. Я отлично понимаю, что теперь уж не те времена, когда странствовали по свету преславные эти рыцари.
     Санчо Панса (с криком выбегая к остальным):    Бегите, сеньоры, скорей и помогите моему господину, – он вступил в самый жестокий и яростный бой, какой когда-либо видели мои глаза. Как рубанёт он великана, недруга сеньоры принцессы Микомиконы, так голова у того напрочь, словно репа, вот как бог свят!
     Священник:    Что ты, братец мой, говоришь? Да ты в своём уме, Санчо? Как могла случиться вся эта чертовщина, когда великан находится за две тысячи миль отсюда.
     Дон Кихот (уходя за сцену):    Ни с места, вор, разбойник, трус! Теперь ты в моих руках, и твой ятаган тебе не поможет. (Слышится глухой удар.)
     Санчо Панса:    Нечего вам стоять и слушать – либо разнимите дерущихся, либо поддержите моего господина. Впрочем нужды в этом уже нет, потому великан, понятно, уже убит и теперь даёт ответ богу за всю свою дурно прожитую жизнь. Я видел, как лилась кровь и как отлетела в сторону его отрубленная голова, здоровенная, что твой бурдюк с вином.
     Хозяин:    Убейте меня, если этот чёртов Дон Кихот не пропорол один из бурдюков с красным вином, которые висят над его изголовьем, а этот простофиля, уж верно, принимает за кровь вытекшее вино!
     (Убегает за Дон Кихотом и выводит его за шиворот. На голове у того красный ночной колпак, на левой руке одеяло, а в правой меч, коим он тыкает во все стороны. Глаза у него закрыты. Он пробуждается, когда цирюльник обливает его водой.)
     Санчо Панса (повсюду что-то ища):    Знаю я этот домик – не дом, а сплошное наваждение. Прошлый раз на этом самом месте неведомо кто надавал мне зуботычин и тумаков – так я его до сих пор и не видел, – теперь пропала голова, а ведь я собственными глазами видел, как её отсекли: кровь била фонтаном.
     Хозяин:    Какая там кровь и какой фонтан, враг ты господень и всех святых? Разве ты не видишь, мошенник, что бурдюки крови хлещут из проткнутых фонтанов, – то есть я хотел сказать наоборот, – и что всё здесь плавает в красном вине, чтоб у того душа в аду плавала, кто умудрился их проткнуть!
     Санчо Панса:    Ничего не понимаю, знаю только, что разнесчастный я буду человек, коли не сыщу этой головы, потому графство моё тогда растает, как соль в воде.
     Хозяин:    Ну всё, теперь вы так легко не отделаетесь, как в прошлый раз, когда съехали со двора, не заплатив. Теперь особые правила рыцарства вам не помогут. Вы рассчитаетесь и за то, и за это и, кроме всего прочего, возместите стоимость заплат для прорванных бурдюков.
     Дон Кихот (опускаясь перед священником на колени, всё ещё до конца не проснувшись):    Отныне, ваше величие, благородная и достославная сеньора, вы можете быть уверены, что это гнусное существо не причинит вам более зла. Я же отныне могу почитать себя свободным от данной мною клятвы, ибо милостью всемогущего бога и под покровом той, ради которой я живу и дышу, я как нельзя лучше её сдержал.
     Санчо Панса:    А что я вам говорил? Ведь не пьян же я был, в самом деле. Солоно пришлось великану от моего господина, можете мне поверить! Одним словом, дело идёт на лад, графство моё не за горами!
     Хозяйка:    Не в добрый час и не в пору явился в мой дом этот странствующий рыцарь, глаза бы мои его не видали – так дорого он мне обошёлся! Прошлый раз он уехал, так и не рассчитавшись за ночлег: ни за ужин, ни за постель – для себя самого, для своего оруженосца: он-де рыцарь, искатель приключений (чтоб с ним лихая беда приключилась, с ним и со всеми искателями приключений, какие только есть на свете), и потому платить-де не обязан, и так, мол, это записано в уложении о странствующем рыцарстве. И в довершение всего – продырявить мои бурдюки и выпустить из них вино, чтоб ему так всю кровь повыпустили! Но только уж как ему будет угодно: клянусь прахом отца и памятью матери, он заплатит мне всё до последнего гроша, или меня не так зовут и я не дочь своих родителей!   
     (За то время, что хозяйка говорит, священник с цирюльником укладывают Дон Кихота обратно в постель.)
     Священник:    Мы полностью возместим убытки, понесённые вами как на бурдюках, так и на вине.
     Цирюльник (Санчо Пансе):    Как скоро будет доказано, что твой господин, точно, обезглавил великана, то, едва лишь в принцессином королевстве воцарится мир, она пожалует тебе самое лучшее графство.
     Санчо Панса:    Я без всякого сомнения видел голову великана и даже запомнил такую подробность, что борода у головы была по пояс, а исчезла она, дескать, единственно потому, что всё в этом доме происходит колдовским манером, в чём я прошлый раз имел случай удостовериться.
     Цирюльник:    Я тоже так думаю, так что ты не огорчайся, ибо всё устроится к лучшему и пойдёт как по маслу.

                Картина V
     (На постоялом дворе темно и тихо, все легли спать. Санчо Панса прокрадывается к Дон Кихоту.)
     Санчо Панса:    Ваша милость, сеньор Печальный Образ, может спать сколько влезет: никакого великана теперь убивать не нужно и не нужно возвращать принцессе её королевство, – всё уже сделано и всё кончено.
     Дон Кихот:    Я тоже так думаю, у меня завязался с великаном такой лютый и жаркий бой, подобного которому, пожалуй, больше не выпадет на мою долю. Я ему – раз! – и  голова с плеч долой, а крови вытекло из него столько, что она струилась потоками по всему полу, будто вода.
     Санчо Панса:    Скажите лучше – будто красное вино, ваша милость. Было бы вам известно, коли вы этого не знаете, что убитый великан – это продырявленный бурдюк, кровь – это всё красное вино, которое было у него в брюхе, а отрубленная голова… разэдакая мамаша, и ну их всех к чертям!
     Дон Кихот:    Что ты говоришь, безумец! В своём ли ты уме?
     Санчо Панса:    Встаньте, ваша милость, и поглядите, что вы натворили и сколько нам придётся уплатить, а заодно поглядите и на принцессу, которая превратилась в нашего цирюльника, и ещё тут случилось много такого, что если вы только в это вникните, то, верно уж, дадитесь диву.
     Дон Кихот:    Меня ничто не удивит. Если ты помнишь, я ещё в прошлый раз, когда мы здесь останавливались, сказал тебе, что всё, что в этом доме происходит, это чародейство, и нет ничего странного в том, что и теперь то же самое.
     Санчо Панса:    Я бы всему этому поверил, когда бы и моё летание на одеяле было такого же рода настоящее и доподлинное летание. И я собственными глазами видел, как этот же хозяин держал за один конец одеяло и весело и ловко подбрасывал меня чуть не до неба, и смех его был столь же могуч, сколь мощны были его телодвижения. И хотя я человек простой и грешный, а всё-таки я стою на том, что ежели тебе эти люди знакомы, значит, нет никакого чародейства, а есть великая трёпка и величайшая незадача.
     Дон Кихот:    Ну, ничего, бог даст, всё уладится. Подай мне одеться, – я пойду узнаю, что это за происшествия и превращения, о которых ты рассказываешь. (Берёт в руки копьецо, а Санчо Панса помогает ему пристроить на голове погнутый шлем Мамбрина. Дон Кихот проходит из чулана в стойло, расположенное по соседству.)
     Дочка (показываясь в окне стойла):    Государь мой! Соблаговолите подойти сюда.
     Дон Кихот:    Я весьма сожалею, прелестная сеньора, что любовные ваши мечтания устремлены на предмет, который не в состоянии ответить вам так, как великие ваши достоинства и любезности заслуживают. Простите меня, досточтимая сеньора, удалитесь в свои покои и чувств своих мне не открывайте, ибо я не хочу лишний раз выказывать неблагодарность. Если же при всей вашей любви ко мне вы пожелаете, чтобы я услужил вам чем-нибудь, к любви отношения не имеющим, то попросите меня об этом, – клянусь именем отсутствующей кроткой моей врагини, я в ту же секунду достану любую вещь, хотя бы вам понадобилась прядь волос Медузы.
     Мариторнес (вытесняя дочку из окна):    Моя госпожа ни в чём таком не нуждается, сеньор рыцарь.
     Дон Кихот:    А в чём же госпожа ваша нуждается, мудрая дуэнья?
     Мариторнес:    Только в вашей прекрасной руке, чтобы рука ваша укротила страсть, которая привела её к этому окошку и из-за которой она рискует погубить свою честь: ведь если батюшка увидит её, то все кости ей переломает.
     Дон Кихот (просовывая свою руку в окошко):    Вот вам, сеньора, моя рука, или, лучше сказать, этот бич всех злодеев на свете. Вот вам моя рука, говорю я, к коей не прикасалась ещё ни одна женщина, даже рука той, которая безраздельно владеет всем моим существом. Я вам её протягиваю не для того, чтобы вы целовали её, но для того, чтобы вы рассмотрели сплетение её сухожилий, сцепление мускулов, протяжение и ширину её жил, на основании чего вы можете судить о том, какая же сильная должна быть эта рука, если у неё такая кисть.
     Мариторнес:    Сейчас посмотрим. (Затягивает петлю на руке Дон Кихота и привязывает верёвку к засову. Мариторнес с дочкой убегают.)
     Дон Кихот (один):    У меня такое чувство, как будто ваша милость не гладит мою руку, а трёт её тёркой. Не обходитесь с нею столь жестоко: ведь она неповинна в той жестокости, какую по отношению к вам выказало моё сердце; бессердечно вымещать весь свой гнев на столь малой части тела. Помните, что кто любит всем сердцем, тот столь жестоко не отомщает.
     (Пытается высвободиться. Как только рассветает, Мариторнес отвязывает Дон Кихота. В тот самый момент, как он падает наземь, в стойло входит цирюльничек.)
     Цирюльничек:    Что с вами, сеньор кавальеро, и почему вы так кричите?
     Дон Кихот (вскакивая на ноги и поправляя шлем на голове):    Всякого, кто скажет, что меня околдовали не напрасно, я с дозволения госпожи моей принцессы Микомиконы изобличу во лжи, призову к ответу и вызову на единоборство.
     Цирюльничек:    А, мошенник ты этакий, попался! Давай сюда мой таз для бритья, который ты у меня стащил. Мой новенький медный таз, – я его ещё не успел обновить, – а заплатил я за него, ни много ни мало, один эскудо. (Срывает с головы Дон Кихота шлем, но в этот самый момент Санчо Панса нападает на цирюльничка.)
     Правосудие, сюда, именем короля! Я своё имущество отбираю, а эти воры, эти разбойники с большой дороги хотят меня убить.
     Санчо Панса:    Врёшь, я не разбойник с большой дороги, эта добыча досталась моему господину Дон Кихоту в честном бою. (Начинает драку с цирюльничком.)
     Дон Кихот (в сторону):    Санчо – человек стоящий. При первом удобном случае посвящу его в рыцари. Он будет ценным приобретением.
     (Встаёт между ними, кладя Мамбринов шлем так, чтобы он был у всех на виду, потому что стойло постепенно наполняется всеми, кто есть на постоялом дворе.)
     Заблуждение, в коем этот оруженосец находится, не может не выступить перед вашими милостями с полной ясностью и очевидностью, ибо он именует тазом для бритья то, что было, есть и будет шлемом Мамбрина, каковой я захватил у него в честном бою и какового я стал законным и полноправным владельцем. (Берёт таз в руки.)
     Посудите, ваши милости, с каким лицом этот оруженосец осмеливается утверждать, что это таз для бритья, а не упомянутый мною шлем, я же клянусь рыцарским орденом, к коему я принадлежу, что это тот самый шлем, который я у него отнял, и что я ничего не прибавил к нему и не убавил.
     Санчо Панса:    Это не подлежит сомнению, с той поры, как мой господин его завоевал, он сражался в нём всего один раз, когда освобождал закованных в цепи горемык, и если б не этот тазошлем, то ему, уж верно, не поздоровилось бы, потому неприятель усердно метал в нас камни.
     Цирюльничек:    Нет, как вам нравятся, сеньоры, эти молодцы? Они продолжают стоять на том, что это не таз для бритья, а шлем.
     Дон Кихот:    А кто утверждает противное, то, коли он рыцарь, я докажу ему, что он лжёт, если ж оруженосец – то что он тысячу раз лжёт.
     Цирюльник:    Сеньор, если не ошибаюсь, цирюльник! Было б вам известно, что я ваш собрат по ремеслу, вот уже двадцать с лишним лет, как я получил диплом, и все принадлежности для бритья знаю как свои пять пальцев, в молодости же мне, с вашего дозволения, довелось быть солдатом, и я смекаю также, что такое шлем, что такое шишак, что такое забрало и прочие предметы, к военному делу относящиеся, иначе говоря, все виды оружия мне знакомы. И вот я осмеливаюсь утверждать – а коли что не так, то вы меня поправите, – что предмет, который находится в руках у доброго этого сеньора, совсем не таз для бритья и так же от него отличается, как белый цвет от чёрного, а правда от лжи. Полагаю, впрочем, нелишним заметить, что хотя это и шлем, однако ж не цельный.
     Дон Кихот:    Разумеется, что нет, ему недостаёт половины, а именно подбородника.
     Священник:    Справедливо.
     Цирюльничек:    С нами крёстная сила! Статочное ли это дело, чтобы столько почтенных людей уверяло, будто это не таз для бритья, а шлем? Да ведь тут целый университет при всей своей учёности, пожалуй, ахнул бы от удивления.
     Дон Кихот:    Клянусь богом, государи мои, что в этом замке, где я останавливался дважды, со мною случилось столько необыкновенных вещей, что всё, что здесь творится, совершается через колдовство. В первый раз мне весьма досаждал живущий здесь заколдованный мавр, да и Санчо досталось от его присных, а нынче ночью я около двух часов провисел, подвешенный за руку, и так и не могу постигнуть, откуда на меня свалилось это несчастье.
     Первый стражник:    Если только это не шутка, то я не могу допустить, чтобы люди столь разумные, каковы суть или, по крайней мере, каковыми кажутся все здесь находящиеся, имели смелость говорить и утверждать, что это не таз. Но как они, однако ж, именно это утверждают и говорят, то я начинаю думать, что, стало быть, тут дело нечисто, коли люди спорят против того, что глаголет истина и показывает простой опыт, потому что всё-таки меня целый свет не заставит думать, будто это не таз для бритья.
     Второй стражник:    Это такой же точно таз, как я – родной сын моего отца, а кто говорит или же скажет другое, тот, верно, хватил лишнее.
     Дон Кихот:    Вы лжёте, как последний мерзавец. (Поднимает копьецо, но стражник уворачивается, и копьецо, ударившись оземь, разлетается на куски.)
     (Стражники громко зовут на помощь Святое братство, хозяин хватает жезл и шпагу и примыкает к ним. Цирюльничек хватается за таз, и то же самое делает Санчо, они начинают пинать друг друга. Дон Кихот хватает меч и налетает на стражников. Священник вопиёт; хозяйка орёт; дочка сокрушается; Мариторнес воет.)
     (Громоподобным басом.) Стой! Мечи в ножны! Смирно! Слушать меня, коли вам дорога жизнь!
     Не говорил ли я вам, сеньоры, что замок этот заколдован и что в нём, уж верно, обитает легион бесов? И вот вам доказательство: междоусобная брань в стане Аграмантовом на ваших глазах только что перекинулась сюда и вспыхнула между нами. Полюбуйтесь: один борется за меч, другой за коня, этот за орла, тот за шлем, – все мы бьёмся и друг друга не разумеем. Итак, пожалуйте сюда, сеньор хозяин, и вы, ваша милость, сеньор священник, и заключаем мир, ибо – клянусь всемогущим богом – это величайший позор, что мы, люди благородного происхождения, из-за сущей безделицы убиваем друг друга.
     Хозяин (в сторону):    Всё же дерзость этого сумасшедшего, который только и делает, что баламутит постоялый двор, должна быть наказана.
     Второй стражник (доставая указ и читая его про себя, сличает написанное с внешностью Дон Кихота):    На помощь Святому братству! А чтобы вы все убедились, что я призываю не зря, прочтите указ, предписывающий мне задержать этого разбойника с большой дороги за то, что он освободил каторжников. (Хватает Дон Кихота за шиворот.)
     Священник (пробегая глазами по указу):    Это правда, да и приметы Дон Кихота совпадают.
     (Дон Кихот вцепляется в стражника. Хозяин бросается тому на подмогу. Хозяйка, дочка и Мариторнес призывают на помощь небо и все небесные силы. Снова поднимается невообразимый шум.)
     Санчо Панса (в сторону):    Вот как бог свят, всё, что мой господин говорит насчёт колдовства в этом замке, – это истинная правда, потому здесь часу спокойно нельзя прожить!
     Первый стражник (священнику):    Помогите связать его, после чего он перейдёт в полное наше распоряжение, к чему обязывают установления короля и Святого братства, от имени которых мы требуем оказать нам поддержку и содействие в поимке этого грабителя и разбойника с больших и малых дорог.
     Священник:    Примите в соображение, что Дон Кихот повреждён в уме, о чём вы сами могли судить по его словам и поступкам, и прекратите это дело, ибо даже если вы его задержите и увезёте, то всё равно вам потом придётся отпустить его, как умалишённого.
     Первый стражник:    Входить в рассмотрение, сумасшедший Дон Кихот иль нет, мы не обязаны, наше дело выполнить приказание начальства и на сей раз непременно задержать Дон Кихота, а там хоть пусть его триста раз выпускают.
     Священник:    Со всем тем, на сей раз вы его не задержите, да и он, думается мне, не даст себя задержать.
     Дон Кихот (вырываясь из рук стражников и хозяина):    Теперь, сын мой Санчо, ты должен окончательно удостовериться, что я был прав, когда столько раз тебе говорил, что всё в этом замке совершается колдовским способом.
     Санчо Панса:    Я тоже думаю, что всё, кроме подбрасывания на одеяле, каковое подбрасывание совершилось обыкновенным способом и на самом деле.
     Дон Кихот:    Напрасно ты так думаешь, потому что если б это было так, то я бы за тебя отомстил или тогда же, или теперь, но я и теперь не могу найти, как не мог найти и тогда, кому следует отомстить за причинённую тебе обиду.

                Картина VI
     (Дон Кихот сидит в клетке, смастерённой из палок. Вокруг клетки пляшут ряженые и завывают разными голосами.)
     Цирюльник:    О Рыцарь Печального Образа! Не крушись, что полонили тебя, – так нужно для того, чтобы возможно скорее кончилось приключение, на которое тебя подвигнула великая твоя храбрость. Кончится же оно, как скоро свирепый ламанчский лев и кроткая тобосская голубица станут жить вместе. А ты, о благороднейший и послушнейший из всех оруженосцев, у коих за поясом был меч, на подбородке растительность и обоняние в ноздрях! Не тужи и не горюй, что на твоих глазах увозят таким образом цвет странствующего рыцарства, – скоро, коли будет на то воля сотворителя мира, ты так высоко вознесёшься и возвеличишься, что сам себя не узнаешь, и обещания доброго твоего господина не останутся втуне. И я клятвенно тебя уверяю, что жалованье будет тебе выплачено, в чём ты убедишься на деле. Итак, иди по стопам сего доблестного и очарованного рыцаря, ибо тебе надлежит следовать за ним вплоть до того места, где оба вы остановитесь. А как мне не положено что-либо к этому прибавить, то и счастливый вам путь, а куда возвращусь я – это одному мне лишь известно. (Возвышая и понижая голос, пускает нежную трель.)
     (Ряженые увозят клетку за кулисы. За всей гурьбой следует Санчо Панса в одиночестве.)
     Первый трубадур (кланяясь зрителям, начинает петь):    Эпитафия.
     Дон Кихот, что здесь лежит,
     Росинанта обладатель,
     Приключений был искатель,
     Был он также часто бит.

     Рядом с рыцарем зарыт
     Санчо Панса, малый нравный,
     Но оруженосец славный.
     Пусть господь его простит!
     Второй трубадур (заступая на место первого, также кланяется зрителям):    Эпитафия.
     Мир навеки обрела
     В сей могиле Дульсинея,
     Смерть расправилась и с нею,
     Хоть крепка она была.

     Гордость своего села, 
     Не знатна, но чистокровна,
     В Дон Кихоте пыл любовный
     Эта скотница зажгла.
     (Оба одновременно насмешливо кланяются зрителям и удаляются.)
                (Занавес.)