Ленинградка незаконч

Пролог.

Мне будет довольно тяжело об этом говорить... Однако я попробую.
Меня зовут Елена Александровна Скрябина, я профессор русской литературы,
мемуарист. Жизнь у меня была довольно... насыщенной и полной жестоких событий в
истории моей Родины. Я родилась в Российской Империи, 26-го февраля 1906-го года,
в Нижнем Новгороде и провела всё своё детство и юность в поместье моего папы. Он
был уездный предводитель дворянства. После революции в 17-м году он, как и другие
дворяне, был растерян и не знал, как жить дальше. Он уехал в Париж. Мой брат, Павел
был озлоблен на революцию и воевал в Белой армии, погиб в Крыму. В то время как
мы с мамой остались в Нижнем.
В 24-м году я стала пробовать строить семью и вышла замуж за Сергея Скрябина,
родственника композитора Скрябина. В 26-м же я взяла маму с собой и мы переехали
в Ленинград, где я стала учиться и работать. Вскоре окончила институт иностранных
языков в 41.



Глава I. Сентябрь, 1941.

1.

Война застала всех врасплох, в том числе и нашу семью. Мне пришлось провожать
Сергея на фронт, а сама я с мамой осталась в Ленинграде. Помню, как ещё недавно мы
с ним гуляли по Невскому, строили планы, мечтали... Теперь же он где-то там, далеко
от нас. Уже в июле начали выдавать карточные талоны на продукты. В начале
сентября же стало сложнее: магазины закрывались, нормы по талонам снижались...
Бесконечные очереди, бесполезные карточки, пустые полки — всё это стало нашей
новой действительностью. Пришлось искать новые пути добычи еды.

Помню, как соседи приехали однажды, волоча за собой тяжелые мешки, до краев
заполненные картофелем и различными овощами. Я изумленно таращилась на
мешки, а они угощали нас и хвалились, как им удалось посреди тайги и болот сыскать
деревню с брошенными хозяйствами. Оттуда набрали, на тех территориях, которые
немцы ещё не заняли.
А вообще так делали многие. Но если не удавалось "ограбить" брошенные колхозы, то
брали с собой вещи и меняли их на еду у крестьян. Также решила и я. Я посчитала мои
запасы, их не хватило бы даже на месяц: грамм крупы, несколько картофелин и
засохшая корка хлеба. Может быть позднее положение изменится. Но на какую перемену надеюсь — сама не знаю... Я договорилась с подружкой соседкой, Любочкой
Тарновской и мы сходили в ларёк напротив дома.
— Есть что нибудь? — Спрашивала Любочка, постукивая в закрытое окошечко ларька.
Оттуда ей рявкнул живучий недовольный голос продавщицы:
— Нет! Нету больше ничего! Не привозили хлеба, идите домой!
Любочке не понравился раздражительный тон женщины.
— А кричать необязательно, мы не глухие... Ну что я, через закрытое окно с вами
говорить буду?! — Агрессивно настроенная продавщица явно подначила ее на крик.
Такова Люба была темпераментом, ее легко было вывести из себя. И вот даже сейчас
проявляется ее вспыльчивая натура.
Наконец окошечко открылось, из темноты деревянной коробки ларька на нас глянуло
серое женское морщинистое лицо, обрамленное белым платком. Люба предоставила
бумажку — тот самый карточный талон, который она стащила у мужа. По этому талону
мы должны были получить водку и папиросы, которые мы собирались завтра
обменять у сельчан на еду — теперь наше самое ценное сокровище.
И мы их, с горем пополам, да получили.
Хотя сначала в деревне нами не очень сильно заинтересовались — очередные
женщины из Ленинграда приехали за хлебом, — их глаза загорелись когда они
увидели, какой товар мы с собой приволокли: пять бутылок водки и две коробки
папирос. Кто бы мог подумать, что обычные овощи станут дороже золота?
Вся наша жизнь в начале сентября свелась к одному — поиск пищи. Теперь все мы
охотники и собиратели, только вместо копий и луков у нас — карточки и обменный
товар. Будто вернулись в доисторическую эру. Так я и записала в своем дневнике. Я
решила начать документировать мою жизнь, ведь бумага вытерпит любые мои
жалобы на теперешние условия жизни и мне будет легче переживать блокаду. И так
мой небольшой ежедневник стал моим единственным молчаливым свидетелем моих
страхов и надежд. В моем дневнике появились первые записи за первое и пятое
сентября.

2.
Седьмое сентября был на редкость тёплым днём. Светило солнце, по ясному голубому
небу плыли белые кудрявые облака.
Утром мы вышли с младшим сынишкой Юриком, погулять. Он шёл впереди, я
следовала за ним, внимательно отслеживая каждый его шажок, чтобы он не упал. Он ещё малыш, ему всего пять... И хорошо ему, он ещё не осознаёт той опасности, что
нависла над нашим городом.
Мы вышли в N-ный бульвар, сели на лавочку. Тогда я вдруг услышала знакомый
голос, который давно не слышала... Голос позвал меня по имени. Устремив глаза в
сторону звука, я заметила и знакомое лицо, которое тоже давно не видела. Кажется,
ещё со времён института. Это оказался мой бывший однокурсник Милорадович. Он
подсел к нам с Юриком и без предисловий начал, уверенно, с широкой ухмылкой на
лице:
— Знаешь, Лен... Должен сказать, что я даже рад тому, что немцы стоят уже под
городом.
Сказать, что я опешила, значит не сказать ничего. Немцы и Финны... Те, кто закрыли
нас в кольце блокады, отрезав от Большой земли, те, кто лишили нас регулярного
продовольствия... Наши настоящие враги! И кто-то ещё этому может быть рад?..
— Что?.. — Я смогла только переспросить.
— То! Их — несметная сила! — Голос его вдруг начал повышаться. Однако после он
остановился, чтобы не перейти на крик. После неловкой паузы, он продолжал свой
монолог со мной но теперь более спокойно. Он проговаривал предложения с
короткими паузами. — Но вот что... Ты-то молодец, что не уехала. И я знаю, что ты
ошарашена моим высказыванием и что у тебя наверняка много вопросов ко мне. Но
что я хочу сказать... Их много и я уверен в их силах. Город будет сдан скоро и если не
сегодня, то завтра. Ну и ещё... А! А это на всякий случай.
Он потянулся к карману, осматриваясь по сторонам и смеряя каждого прохожего
взглядом, как если бы он следил, чтобы никто не заметил того, чего он хочет мне
показать. Он держал в руке маленький револьвер.
— Если ожидания меня обманут.
Я не знала, как мне следовало было среагировать правильно на его слова. Хотя, с
другой стороны, хорошо, что я ничего не сказала. На самом деле, таких как он стало
уже достаточно много. Ждали немцев с нетерпением, как освободителей...

Как только мы с Юриком вернулись домой, я сразу же усадила его играть с кубиками, а
сама присела у окна. На душе было тревожно. Встреча с Милорадовичем не выходила
из головы. Мне вдруг вспомнилось, как мы вместе готовились к экзаменам, как он
всегда предлагал свои конспекты... Кто бы мог подумать, что он окажется... Я не могла
даже мысленно произнести это слово. Предатель. Человек, готовый встать на сторону
тех, кто пришёл разорить нас... Убивать наших детей и разрушать наши дома. И ведь
он не просто ждёт их — он вооружён. Зачем ему револьвер? Против кого он собирается
его использовать?
Вдруг Юрик поднял на меня свои чистые, доверчивые глаза и спросил:

— Мама, а почему тот дядя был такой странный?
Что я могла ответить? Как объяснить пятилетнему ребёнку о предательстве, о
малодушии, о том, что не все готовы защищать свой город? Я только погладила его по
голове и сказала:
— Он просто заблудился, сынок. И сам этого не понимает... Его надо просто... пожалеть
за это.
Вечером, когда Юрик уже спал, я же долго лежала в своей постели без сна. Наш
короткий диалог с Милорадовичем почему-то врезался мне в память. Его слова...
произвели на меня впечатление, долго не улетучивались из головы. Поэтому я
решила, что запишу это событие воскресного утра в дневник. Я встала с постели и,
открыв ежедневник, внесла произошедшее сегодня. А как только я закончила писать,
я подошла к спящему сыну. Он спал детским безмятежным сном... Я поклялась себе,
что сделаю всё, чтобы он никогда не узнал, что значит быть преданным своими же.



2025