Полюшкин сон

Не спится этой ночью Василию. Ох, не спится! Сковала дрема усталое тело, а думки-то – не угомонить. Так и бьются в сердце злыми коршунами! Так и когтят изнутри! Что случилось с его милой Полюшкой? Она – не одна стала. Словно подменили жену. Потемнел, понурился дом без ее улыбки.

— Что не так, Полюшка? — спросит Василий, а жена не слышит будто, о своем думает. — О чем печалишься? Расскажи мне. — Возьмет он ее лицо в ладони, хочет в глаза заглянуть. А жена сквозь него смотрит. — Где же ты, милая? В каких краях душой странствуешь? — Нет ответа.

Канули слова в пустоту. Полюшка лишь чуть плечом повела. Ни дать ни взять, опоили ее зельем чародейским! А ведь была она когда-то певуньей-щебетуньей, с лаской в глазах, да с теплым словом на устах.

Вспомнилось Василию, как жена его с войны встречала… как бежала, босоногая, по росистому лугу к станции… как светились счастьем из-под белой косынки ее глаза… А ведь не так давно это было! Жить бы им да радоваться, что война позади, что любовь в разлуке не угасла! Так нет же… Лезет что-то темное в их жизнь, не дает покоя, гасит радость в сердце. Что за морок на жену нашел? Заколдовали! Ей-богу, заколдовали!

Вязкий ком сдавил Василию горло – не вздохнуть. Чуть поднял он налитые тяжестью веки: так и есть! И жена не спит. Темно в комнате, непроглядно, лишь белеет в углу, где святые образа, ее косынка.

— Полюшка! — хотел он окликнуть жену, но ни словечка не сорвалось с его губ. Безликая дрема уже навалилась ему на грудь и повлекла за собой. Лишь в сердце звенела болью тонкая струнка: — Что не так? Что же не так, милая?

…

Взял Василий за себя Полину не девицей, а молодой вдовой. Родня поначалу крик подняла, как водится:

— Деревенская! Мужичка неотесанная! Да еще вдовая! Не нужна нам такая! — заходились криком сестры.

— Да у нее, поди, и приплод в деревне есть. — Печалилась мать.

— Учиться тебе еще надо! — урезонивал брат. — Наш род — путейцы! От старших не отбивайся. Вот диплом инженера получишь, а там и за свадебку можно. Любая краля за тебя пойдет, а не то что деревенская вдовушка.

— Не нужна мне королева! — отвечал Василий. — Не Полюшке женюсь! — и взглянул с надеждой на отца: что он скажет.

А отец подвигал сурово бровями и лишь одно слово изрек:

— Прокляну!

Василий тогда только дверью хлопнул, а вскоре привел в дом молодую жену. Памятный это был день. Как вошла Поля в дом Стрелковых, в их мрачноватую гостиную, обставленную громоздкой мебелью из мореного дуба — так и осияла все вокруг себя! Солнцем, лугом, родниковой свежестью веяло от нее. И сама она была в тот час – как березка белая, что посреди Кощеева царства чудом Божиим проросла!

Сестры притихли, глядя на нее, простую и неискусно одетую, но такую милую и славную! Мамаша слабо ахнула, и рот платочком прикрыла. Отец, сурово сдвинув брови, двинулся невестке навстречу. Все дыхание затаили: что сейчас будет? Ну как взаправду проклянет? А Полюшка вдруг взяла да и просияла навстречу свекру ясной зорюшкой. Вспыхнула на миг бледная красота ее, налилась красками, преобразилась. И столько в той русской красоте отрады для сердца было! Столько кротости, и чистоты, и ласки! — что смягчился сердцем Стрелков старший.

— Снимай образа, Зинаида! — сказал он жене. — Благословим молодых!

А молодые у родных долго не зажились, на свое жилье перебрались. Василий все боялся, что сестры заедят Полюшку: мол, ни ступить ни молвить не умеет – деревенщина!

— Смотри, милая! — ввел он жену в комнату с окошком на закатное солнце. — Вот здесь и станем жить — гнездо вить! Нравится?

Сквозь оконную кисею мягко солнышко золотилось вечерним светом. Алели лимонные гераньки на подоконнике. За окнами — вишневые деревья, кусты смородины, огородик. Простенько да мило все в жилище. Дух благостный. Кот-мурлыка вперед хозяев бежит — хвост трубой!

— Чисто рай земной! — всплеснула руками Поля.

Хоть и мала комната – двенадцать метров всего – и вода в колонке на улице… Зато свое жилище! Укромное! Без указа родных, да без доглядки колючих глаз!

Так и жили они мирком да ладком, в тесноте да не обиде. Василий работал механиком в железнодорожном депо, а Поля устроилась на фабрику кожаных изделий. Сильная она была, работящая, смекалистая. Устали не знала! И на работе ей от начальства почет, и дома любое дело спорится. Муж обихожен. В жилище чистота. И борщ сварен, и картошечка пожарена. В погребке – и яблоки моченые, и грибочки соленые, и капустка квашеная, и огурчики-помидорчики – всего Полюшкиными заботами в достатке. На праздник – пироги и домашняя наливочка. Но бывало и трудно. Жизнь-то – она то мать родная, то мачеха злая. Всякого Василий с Полей изведали, как говорится: и пирогов сладких, и кислой похлебки из крапивы да лебеды.

Вздохнет, бывало, Полюшка:

— Жаль мне, Вася, что на инженера ты не доучился… Подвела я тебя, видно. Рано на твоем пути встала. Эх, повременить бы нам пару годков со встречей!

— Все к лучшему, Полюшка! — отвечал Василий. — А что начальником я не стал… так и это к лучшему. Время сейчас такое… Сама видишь.

Да, многое Поля видела, и о многом молчала. Все тогда молчали. По стране шел страшный 37 год. Люди боялись ночных звонков в дверь… топота казенных сапог по коридорам коммуналок… черного автомобиля под окнами… Родные, друзья, сослуживцы, соседи – исчезали в никуда. Был вчера человек, а сегодня – и следа не обрящется…

— Может, и взаправду, лучше, — соглашалась Поля с мужем, — потише, да попроще жить — лиха не дразнить. А еще лучше — к родной земельке поближе!

Хоть и приспособилась Поля к городской жизни, а все тянуло ее назад, в деревню, луговой росой омыться, свежим ветром надышаться! Ездила порой к сестре в Красное душу отвести. Собирала грибы, ягоды, орехи, целебные травы. Назад возвращалась помолодевшая, с ясными глазами, привозила домой нехитрые сельские гостинцы. Заваривала дома чай: то с мятой, то с душицей, то со смородиновым листом. Наливала в блюдечки свежий тягучий мед. Радовалась сердцем своей ласковой долюшке. Так и жили они с мужем тихо и просто – как вода течет, как земля дышит.

И все бы хорошо… Да повадилась смертушка в их дом захаживать. Только младенчик в мир глазки откроет… только отцу с матерью начнет улыбаться… А гостья незваная уж тут-как тут, при дверях стоит! И не умолить ее, не отвратить. Одного младенчика унесла… и другого… и третьего… У соседок – та же беда! Мор нашел на младенцев. Говорили люди добрые, что неспроста это. Колокольный звон прежде над Москвой лился. И была в том звоне сила великая, целебная! Словно огнем незримым попалялась всякая язя моровая! А как порушили храмы, обезголосили столицу – тут-то нечисть и осмелела. Из чащоб, из болот, из пустынных мест повылазила – и на город двинулась – айда гулять!   

Надломилась сердцем Полюшка, долго плакала по деткам. Тяжело родимых от сердца отрывать! Горше всего было хоронить младшенькую доченьку – Антониночку. Уж очень хороша была девочка – раскрасавица! Что бровки, что глазки – словно кистью Божией нарисованы!

— Чисто писанная была! — горевала Поля. — Одно благо, что окрестить ее успели! Значит, не потеряна дочка для матери, на том свете свидимся!

— Полно! Полно, родная! — утешал Василий жену. — Не все в жизни печаль. Будет и у нас с тобой радость! Бог даст, внуков понянчим!

К весне посветлели Полюшкины глаза. Снова младенчик под сердцем! Чует Поля: мальчик! Шьет она у окошка приданное для желанного. Уже и новая зыбка куплена, белой кисеей укрыта. Быстро время летит. Скоро-скоро срок исполнится… Да не судил Господь радости. Судил горе великое. Вся страна плачем да стоном изошла — война!

— Поезжай к сестре в Красное! — сказал Василий жене. — Мой долг — родину защищать. Твой — сыночка поберечь. Поезжай! Там все же потише будет… Да и земля прокормит…

Москву-то уже бомбили. Младенчик в утробе бьется, боится, значит. Проводила Поля мужа на фронт и засобиралась к сестре. Думала, разлука недолгой будет. Оказалось — на пять лет.

…

В счастье год за миг пролетает. В горе — день дольше века тянется. Как страна одолела годины тяжкие? — о том Бог ведает. Сказывали после, что доброта в то время человека спасала, силам его оскудевать не давала. У кого доброты не было, а одна лишь жалость к себе — те быстрее ломались. Как свеча воском плачет, капля за каплей истаивая, так и жизни людские порой истаивали в сытости и в довольстве.

Война-то душу человека наружу вывернет, сокровенное до донышка откроет. Может, и урвет человек кусок-другой из общего котла… брата обойдет, сам насытится… А воля к жизни в нем слабеет. Хоть и здоров он телом, а коли в душе плесень завелась — все одно — сгибнет! Изгрызет его гниль душевная изнутри. Жизнь-то не обманешь!

Иной же, хоть и горюшка больше других тяпнет, а воли к жизни не теряет. Любит его жизнь. Потому как сердце у него милостивое, не только у других брать умеет, но и давать не скупится. Взглядом ли теплым, словом ли ласковым, вздохом ли искренним он с братом поделится  — все жизнь приемлет, в свое лукошко складывает. А придет час — отблагодарит сторицей.

Так и Полюшка в войну жила, не о себе заботясь и печалясь, а более о других. В село она так и не поехала тогда. Опоздала. Под бомбежку попала… Сынок-то и не удержался в материнском лоне. А горя-то людского столько вокруг было! — о своем ли станешь долго тужить? Детишек-блокадников потихоньку стали в Москву привозить. Взглянешь на них — и такая боль, что слезы в груди выкипают, не дойдя до глаз.

Работала Поля, себя не жалея, и для фронта, и для тыла. Замутит ее порой от голода и усталости, поведет сном забыться… А жизненная сила вдруг сама вскипит изнутри. Откуда только берется? И снова Поля на ногах! Снова руки к работе тянутся! Снова сердце заботы ищет!

Приедет, бывало, в село. Насыплют ей родные мешочек пшена. Эх и наварить бы кулеша! Поесть бы горяченького вволю! Не сварит. Повезет она то пшено свекрови. Из Стрелковых в квартире одна Зинаида Петровна осталась. Мерзнет. Хворает. Сил нет ни карточки отоварить, ни комнату убрать. Лежит день-деньской, и помощи ждать неоткуда. Мужа перед войной схоронила. Дочери на фронте. Старший сын с невесткой еще в 38-м году пропали. Не найти было концов — как в воду ушли.

Раньше свекровь Полину и за родню-то не считала, брезговала. А теперь ближе невестки человека нет! Полюшка обиды не помнит. Придет к Зинаиде Петровне, комнату уберет, накормит, обогреет, утешит.

— Как же ты, Поля, пшено-то из села довезла? — спросит свекровь. — Поезда теперь плохо ходят. А если и дадут состав — так в него не войти! Знаю, с боем вагон брать надо. А грабежи-то! Грабежи кругом! Как же у тебя мешок-то не отняли?

— Хотели отнять, — соглашается Поля, — да Никола-угодничек, видно, не дал обидеть, заступился, родимый! Я ведь сызмальства за Николу-батюшку держусь! От сердца его не отпускаю! С ним и в поезд вошла, и мешок довезла.

— Вот оно как бывает… — задумывалась свекровь. И вновь мысли ее переходили на житейское. — Так что же ты себе пшено не оставила? Сама бы кулеш поела! От себя ведь отрываешь!

— Мне полегче, чем Вам. — Отвечает Полюшка. — У меня все-таки карточка рабочая, и огородик под окошком. Помидоры уже сняла. Дома в тепле дозревают. Как зарумянятся, лучшие Вам принесу.

Повзрослела Поля за войну, но не посуровела. Все та же ласка в глазах, та же мягкость и размеренность в движениях. Все также луговой свежестью от нее веет. После войны Василий приехал за ней в Красное. Сошел на полустанке, а Поля уже бежала к нему навстречу, смеясь и путаясь в высоких травах — легкая, как ветер! Тонкая, как березка! Она совсем не изменилась — его Полюшка!

Поздно вечером, когда гостей спровадили, да родные спать полегли, сели они вдвоем на крылечке, обнявшись, и говорили, говорили до глубокой полночи.

— Спасибо тебе за победу, Васенька!

— И тебе спасибо, Полюшка, что любовь сберегла!

…

Год с войны прошел. Вся страна — как единая семья. Чужих в ней нет. Все друг другу родные. Кипит повсюду мирная жизнь! Общей радости нет конца! Василий и Полина снова в городе живут, работают. Сестры с фронта вернулись замужними. Зинаида Петровна на первого внучка не наглядится, не нарадуется. И Полюшку посетил Бог милостью. Завязалась у нее нежданно-негаданно под сердцем новая жизнь. Только вот… Рада она тому или нет? — сама не ведает. Затаилась от мужа, слову воли не дает, о своем, о тайном помалкивает.

Лукавый дух завистлив на людское счастье. Все ему неймется. Рыщет по белу-свету да высматривает, где бы ему свою работу, вражию, сотворить. А дело свое он от века хорошо знает. Одного опечалит, другого — на ярость лютую подвигнет, третьему — страх внушит беспричинный. Всего и не перечесть! Хитер лукавый.

Сколь ни чисто было сердце Полюшки, сколь ни светло — а и к нему соблазн сатанинский дорожку нашел. Выпала и ей долюшка с лукавым потягаться, силами померяться.

Приступил враг к ее сердцу, и стал нашептывать скверное, боль былую ворошить, страх за будущее внушать. Мол, родишь дитя, у груди взлелеешь, сердцем к нему прикипишь… А смерть-то его и заберет, как других детей забирала. С ней не поспоришь. Будешь потом больная с горя в горячке лежать. Оправишься ли? Может, и не встанешь больше. Дом запустишь. Паук углы паутиной затянет. А Клавка беспутная разрядится, расфрантится, и давай перед Васей егозить, в гости его зазывать. На что, мол, тебе больная жена? Пойдем ко мне веселиться! Да и не молода ты. Где тебе здоровенького родить! Утроба, поди, с той бомбешьки плохая стала. А в мире-то неспокойно. Ох и не спокойно! Коли снова война, что делать станешь? Голод, холод, бомбежки… куда ты с дитем денешься?

Так нашептывал лукавый Поле, а потом стал ее образами томить, картины яркие показывать. То покажет, как младенчик в зыбке мерзнет. И не согреть его, не накормить нечем. Сама без сил, замерзает. То вдруг видит, как ее дом от снаряда рушится. Все горит кругом, полыхает… Зачем ребенку жизнь дала, коль под обломками стен его скорый конец? То маленькую Антониночку, дочку свою покойную увидит… Лежит дочурка во гробике, словно спит… Да вдруг откроет свои дивные глазки, опушенные длинными ресницами! Да как взглянет на мать с неизъяснимым укором!

Так томил лукавый Полю. Опыт его древний, от начала времен. Знает враг, как человека извести, покоя да радости лишить. Знает, как в погибель его душу ввергнуть. Велико было искушение. Кто подобного не изведал, тот пусть не судит. Значит, слаб он еще духом, коль искус его обошел. Враг лукавый более к сильным льнет. Слабого-то что искушать? Дунешь на него — он и готов. Скучно.

Вот это томление жены и заприметил Василий. День ото дня все дальше от него Полюшка. Ускользает… Не удержать. А она и взаправду тогда над бездной шла. И удержать ее могла только рука Божия.

Как на грех, Клавдия замитинговала на общей кухне: мол, нечего, бабы, нищету плодить. Нет у детей будущего в нашей стране. На недолю их матери рожают: окопы рыть да в лагерях гнить. Ну и все такое говорила… Разошлась не на шутку.

Соседки поджали губы, отвечать боятся. Больно смела в речах Клавка. Ой, смела! Уж не провокаторша ли она, прости, Господи? Народ тогда сильно пуганный был, больше помалкивал. Коммуналки-то опять ночные звонки тревожили, казенные сапоги по коридорам грохотали…

Поля слушала, да о своем думала. А ведь была правда в словах беспутной Клавдии! Жил в людях не только страх новой войны, но и страх сгибнуть ни за что ни про что в подвалах казематов или в лагерях. Волна репрессий снова поднялась из кладезя бездны, так и алчет: кого бы проглотить?

Замутило вдруг ее, затошнило… Кинулась она к ведру, упала на коленки, и давай ее выворачивать! Уж и воды-то в теле нет, вся вышла… Так желчью рвать начало. Вот-вот дух испустит. Клавка коварная рядом, хлопочет над ней. Склянки какие-то принесла, коробочки… «От гомеопата, — говорит, — лекарство!» Нюхать что-то дает… Виски, ладони растирает… Капель в стакан накапала: «Выпей, — говорит, — полегчает». Но Поля ни глотка сделать не может, да и боязно: что за лекарство?

Насилу дурнота ее отпустила. Клавка-то сама здоровенная баба была. Подхватила она Полю, как тростинку, и по коридору к себе повололка. Шепчет в ухо:

— Муж-то знает? — догадалась, что Поля в тягости. — Не говорила еще? Вот и умница! Мы свои бабьи дела сами обделаем. Есть у меня выручалочка одна — порошочек от гомеопата. — И сует Поле в карман два пакетика с порошком. — Первейшее средство! Вечером примешь, утром — полный порядок! Да ты чего? Чего глаза-то вытаращила, малахольная? Я ж тебе добра желаю! Рожать-то тебе уже поздно! Не молодка, чай. Тридцать седьмой годок пошел! Не разродишься ведь, резать будут! Да куда ты? Вот чисто зверь! Я ведь дело говорю! Для себя поживи! На кладбище и без тебя тесно!

Как ни слаба была Поля, а все же от Клавки вырвалась. Пришла к себе и легла сразу, в подушку уткнулась — нет ее, не шелохнется… будто и не дышит даже… Муж тревожить не стал.

Глубока ночь, неласкова. Ни звезды лучистой в небе, ни лунного следочка. Все тьма объяла. Поднялась Поля с постели заполночь помолиться. А как же иначе? Хоть и не в чести тогда вера была, да только русскому человеку без Бога нельзя! Вот и Полюшка — русская ведь она была до последней жилочки! — крепко веры Православной держалась. Духом русским вскормлена, силой веры взрощена — воистину березка светлоликая!

Встала она перед Господом, ни ропща, ни жалуясь, что, мол, забыл Он о ней… Знала, что порой Отец Небесный душу испытывает, не спешит с помощью. Час у Него Свой, особый, чтобы силу Свою явить — приходит Господь на выручку в последнюю стражу ночи…

Опустила руку в карман — два пакетика там с порошком, что Клавка дала… Нехорошо перед Господом на молитве стоять, когда в кармане такое… В комнате печка была. С коридора, извне она топилась. Вышла Поля на миг, и порошок в печь бросила, в золу.

— С утра свежее поленце принесу, — подумала, — печку истоплю, порошки-то и сгинут. Прости, Господи, Клавдию неразумную… И меня прости. Дай силы по Твоей святой воле жить! Соблазн сатанинский одолеть! Никола-угодничек, батюшка родимый, помоги! Заступись!

Углубилась Поля в молитву. Время для нее замерло. И вдруг… то ли чудится ей, то ли сон наяву блазнится… Слышит за стеной с коридора шум какой-то непонятный — не разобрать: ветер ли воет, зверь ли скулит… Перекрестилась на образа. За стеной — треск… хлопок… еще хлопок… Будто из шутихи пальнули. А потом и вовсе дом качнуло! Вихрь по коридору пронесся. Пол под ногами юлой завертелся. Схватилась Поля за голову:

— Никак пляска сатанинская! Спаси и сохрани, Господи!

Миг, другой… И стихло все. Только ходики на стене мирно тикают. Муж не потревожился, спит. Да полно! Было ли что на самом деле? Не причудилось ли? Поля в коридор выглянула — тишина. А в печке ее свежее поленце горит, весело искрами за заслоном сыплет.

— Слышала, Полюшка, как стреляло-то? — спросил ее кто-то.

Ахнула Поля и обернулась на голос. Старичок перед ней. Лица не разглядеть. Темно в коридоре. Только видно, как волосы белые и борода вокруг лица чуть светятся. А в глаза ему взглянуть нельзя. Робость находит. Словно кто-то взгляду ее воли не дает, удерживает.

— Я тут похозяйничал у тебя маленько, — сказал гость, — печку затопил, да пса приблудного выгнал. Нечего ему у тебя делать.

— Какого пса? — обомлела Поля.

— Известно какого, черного. Шелудивый весь, смрадный… Зажился он у тебя, поганец, весь дом тебе провонял. Я его к хозяину спровадил. Пусть убирается откель пришел.

Полюшка уж и не знала, что думать, и что отвечать.

— А кто палил-то, дедушка? — спросила она, с опаской озираясь по сторонам. — Не ты ли, гость неведомый?

— Я-то? — старичок улыбнулся в темноте. — Я только пса пугнул. А стреляли в печи Клавкины порошки. Сила в них страшная. Оборони, Бог! Да перед огоньком моим не устояла. Куда ей!

Тут старичок протянул к Поле руку, чуть ее лба коснулся:

— А ты поспи, Полюшка, поотдохни. Намаялась, чай. Извел тебя пес, знаю. Все знаю! Не потревожит он тебя больше. Не бойся. Я тебя в обиду не дам.

Повеяло на Полю покоем, и поплыла она по волнам глубокого сна далеко-далеко, туда, где ждало ее исцеление.

 — Как звать-то тебя, мил-человек? — спросила она на краешке сознания.

— Как сыночка родишь, — отвечал гость неведомый, — так тебе мое имя и откроется.

…

Думал Василий, что солдаты не плачут… что слезы все на войне выжгло… А как увидел с утра, что жена его прежней стала, какой всегда была — так и у него скупая слеза на свет запросилась. Спали чары. Отступил морок. Снова смотрят на него ясные родные глаза с любовью. Снова перед ним его Полюшка!

Проснулась она рано, свежая, отдохнувшая. Умылась, да побежала на кухню оладушки на скорую руку пожарить. Клавка на нее волком глядит, насупилась, папиросой попыхивает. А Полюшке до нее и дела нет, знай, по хозяйству хлопочет. Про сон-то позабыла. Лишь когда Вася поленце принес печку истопить, тут только хватилась. Заслонку открыла, а печь-то еще теплая, словно под утро ее топили. Искорки в золе вспыхивают. Что за чудеса? Руку в карман халатика опустила  — а порошков-то и нет! Вот и думай, что хочешь.

Весной у Поли срок подошел, и родила она сыночка здоровенького, да пригоженького. По Святцам посмотрели — на Николу вешнего день выпал. Значит, быть сынку Николаем! Тут пелена-то у Поли с глаз спала. Поняла она, что не сон тогда ей снился, а явь то была неизъяснимая — сам Никола-батюшка ее дом посетил, от беды уберег, духа лукавого изгнал.

Много лет Полюшка от родных таилась, о том, что с ней было, помалкивала. Да и как расскажешь? Какие тут слова подберешь? Простая ведь она, деревенская! Ей ли о тайнах Божиих рассуждать? А как внучка у нее подросла, тут у Поли и слова нужные в сердце подросли, и на волюшку запросились. Все она внучке о давнем чуде и поведала, как сумела, с Николой-батюшкой на все жизнь ее подружила. И добрым людям о том рассказать не возбранила. Нехорошо ведь свечу под спудом держать. Пусть всему миру светит во славу Божию!