Зебра

Глава 1. Касса пуста, как голова после пьянки

ЧЕРНАЯ ПОЛОСА №1: Отсутствие денег до пенсии

---

Утро началось с того, что Александр Алексеевич Воробьев полез в кошелек за рублем — купить хлеба к завтраку, — а нашел там только пыль, старую скидочную карту «Пятерочки» на хлеб с истекшим сроком годности да чек на три копейки, оставшийся, кажется, еще от ельцинской эпохи.

— Галин, — позвал он осторожно, как человек, который собирается сообщить плохую новость, но надеется, что новость сама рассосется. — Галь, а у тебя мелочи не найдется?

Галина Ивановна стояла у плиты. За ее спиной шипела яичница на сале — последние два яйца из тех, что привозили из деревни еще в прошлом месяце. Она даже не обернулась. Только плечом повела — тем самым, левым, которое у нее всегда подергивалось, когда разговор касался денег.

— А в твоем кошельке? — спросила она голосом следователя, который уже знает ответ, но хочет, чтобы подозреваемый сам признался.

— Дык... — Александр Алексеевич повертел кошелек над столом и вытряхнул из него содержимое. На клеенку упали: та самая скидочная карта, пыльный комочек и пуговица от зимней куртки, которую он потерял еще в позапрошлом году.

Галина Ивановна обернулась. Посмотрела на пуговицу. Потом на мужа. Потом снова на пуговицу.

— Саш, — сказала она таким тоном, каким обычно говорят «ну ты и балбес», но с любовью. — Ты пуговицу вместо денег носишь?

— Это на удачу, — буркнул Александр Алексеевич, пряча пуговицу обратно. — Примета такая. Пуговица в кошельке — к богатству.

— И давно она у тебя?

— С позапрошлого года.

— Ну и как? Помогает?

Александр Алексеевич посмотрел в окно. За окном было серое октябрьское утро. Дождь моросил с той противной настойчивостью, с какой пьющий сосед просит в долг до зарплаты. Небо висело низко, как потолок в хрущевке, и давило на психику. В форточку задувал ветер, и занавеска надувалась пузырем, будто тоже хотела сбежать из этого дома, где в кошельках водятся только пуговицы.

— А пенсия когда? — спросил он, хотя знал сам. Просто хотел, чтобы кто-то произнес это вслух и тем самым смягчил неизбежное.

— Через десять дней, — Галина Ивановна ловко перевернула яичницу. Желток не растекся — хорошая примета, если верить приметам. Но Саша в последнее время приметам не верил. Особенно хорошим.

— Десять дней, — повторил он, как эхо в пустом колодце. — Десять дней — это... ну, это же не срок, да? Прорвемся?

— Прорвемся, — согласилась Галина Ивановна. — У меня гречка есть. И тушенка одна банка. И картошка в подполе есть, прошлогодняя, правда, проросла немного. Но если ростки обрезать — нормально.

— Проросшая картошка — это не еда, это оскорбление желудка, — философски заметил Александр Алексеевич, усаживаясь за стол.

Яичница на тарелке выглядела сиротливо. Одно яйцо и кусочек сала, который таял на глазах, как надежда на скорое обогащение.

— Жизнь — она как зебра, — сказал Александр Алексеевич, поддевая вилкой яичницу. — То полоса белая, то черная. У меня сейчас, Галь, не зебра. У меня сейчас — крот. Слепой, лысый и под землей.

— Это почему же крот?

— А потому что черная полоса сплошняком идет. Без проблесков. Тьма кромешная. Как в картере без фонарика.

Галина Ивановна вздохнула, налила ему чай из заварника. Заварник был старый, еще мамин, с отбитым носиком, но чай держал хорошо. Как верный друг, который сам облезлый, но в трудную минуту согреет.

— Саш, ты философствуешь, когда волнуешься, — сказала она. — Ты не философствуй. Ты думай. До пенсии десять дней. Может, подработку какую? Вон, говорят, в «Рубикон» охранники требуются. Сутки через трое.

— В «Рубикон»? — Александр Алексеевич даже жевать перестал. — Галь, это ж ЧОП. Там форму дают? С погонами?

— Погоны тебе нужны, как рыбе зонтик.

— Не скажи. В форме я солиднее выгляжу. При погонах и при фуражке. Не мужик с пустым кошельком, а представитель охранной структуры.

Галина Ивановна хмыкнула, убрала сковородку. За окном ветер усиливался, гнал по лужам желтые листья, похожие на обгоревшие деньги. Александр Алексеевич проводил их взглядом и вспомнил поговорку, которую любил повторять его покойный тесть: «Деньги любят тишину, а если их нет — так они еще и орут, как резаные».

— Орут, — согласился он с тестем мысленно. — Еще как орут. Тишины от них нет ни на минуту.

Он допил чай, посмотрел на пустую тарелку. Яичница кончилась, сало растаяло, впереди были десять дней безденежья, проросшая картошка и разговоры о работе.

— А что, — сказал он вдруг бодрее, чем чувствовал. — «Рубикон» так «Рубикон». Перейти Рубикон — это по-нашему. Цезарь вон перешел и ничего, не жаловался. Правда, у него денег побольше было.

— У Цезаря, Саш, империя была. А у тебя — я и Гранта в гараже.

— Гранта — тоже империя, — вздохнул Александр Алексеевич. — Только нефти в ней нет. И рабов нет. И вообще одна морока.

Он встал из-за стола, подошел к окну. Дождь усиливался. В лужах пузырились пузыри — верная примета, что дождь затяжной. Александр Алексеевич почесал затылок, поскреб трехдневную щетину и подумал: «А может, оно и к лучшему? Может, в этой черноте и есть какой-то смысл? Вон, говорят, уголь — и тот алмазом становится под давлением».

— Стану я алмазом? — спросил он у своего отражения в стекле.

Отражение промолчало. Оно было мокрым от дождя и каким-то размытым. Как и вся его жизнь в последние годы.

— Ладно, — сказал Александр Алексеевич и хлопнул ладонью по подоконнику. — Будем посмотреть. Бог не без милости, а казна без рубля. Рубль найдем. Или пуговицу продадим.

Пуговица в кошельке согласно звякнула. Или это просто ветер стукнул форточкой. Какая разница? Главное, что впереди был целый день, впереди была надежда, а надежда, как известно, умирает последней. Особенно у мужиков, которым до пенсии — рукой подать, а в кармане — только пуговица и пыль веков.


Глава 2. Охрана труда и труд охраны

БЕЛАЯ ПОЛОСА №1: Предложение работы в ЧОП «Рубикон»


Утро следующего дня встретило Александра Алексеевича неожиданным солнцем — жидким, октябрьским, но все же солнцем. После вчерашнего дождя и тотальной пустоты в кошельке настроение у него было как у старого трактора, который все-таки завелся с третьего толчка: работает, тарахтит, но верит, что вывезет. Галина Ивановна с утра испекла драники из той самой проросшей картошки — и оказалось, что если ростки обрезать, а драники пожарить на старом сале, то жизнь обретает краски. Не падать духом — вот главное правило, которое он вынес из вчерашнего дня. Пуговица в кошельке по-прежнему лежала, и Александр Алексеевич решил считать ее не насмешкой судьбы, а авансом. Сегодня он идет в ЧОП. Сегодня, возможно, начнется та самая белая полоса, о которой все говорят, но которую мало кто видел вживую.

---


Контора «Рубикон» располагалась в полуподвальном помещении бывшего овощного магазина, и пахло там соответствующе — капустой, сыростью и мужским потом, замешанным на крепком табаке. Александр Алексеевич пришел туда ровно в десять, как советовала Галина Ивановна («с утра начальство злое, но трезвое, договариваться легче»), и теперь стоял перед дверью с табличкой «Отдел кадров», пытаясь мысленно собраться.

Дверь была обита дерматином, рваным в нескольких местах, из дыр торчала вата — как старый диван, который выставили на помойку, но он все еще надеется, что его заберут на дачу. Александр Алексеевич постучал. Никто не ответил. Он постучал еще раз, сильнее. Вата из дыры вылезла еще немного.

— Да заходи ты, не ломися! — рявкнули из-за двери таким голосом, каким обычно рявкают на подчиненных, провинившихся собак и неплательщиков алиментов.

Александр Алексеевич зашел.

В комнате размером с чулан сидели трое. За столом, заваленным бумагами, восседал мужик лет пятидесяти в камуфляже и с лицом человека, который видел в жизни всё, включая дефицит колбасы в 90 - м. На подоконнике курил тощий парень с нашлепкой прыщей на лбу и автоматом Калашникова наперевес. Автомат, правда, был учебный, резиновый, но смотрелся угрожающе — особенно если не знать, что резиновый. На стуле у батареи сидел третий — дедок лет семидесяти, в очках с треснутой линзой, и заполнял анкету дрожащей рукой.

— Вы кадровик будете? — спросил Александр Алексеевич у мужика в камуфляже.

— Я буду, если не помешаешь, — ответил тот, даже не поднимая головы. — Садись вон, жди. Очередь.

Очередь состояла из дедка с анкетой. Дедок писал медленно, высовывая язык от усердия, и периодически зачеркивал написанное, потому что, видимо, ошибался в буквах. Александр Алексеевич присел на корточки у двери — стульев больше не было, — и принялся рассматривать плакат на стене.

Плакат был старый, еще, наверное, из овощного магазина. На нем красовалась девушка в косынке, с молодым картофелем в руках, и подпись: «Выполним план по закладке овощей!». Кто-то из охранников пририсовал девушке усы, а картофелю — глаза. Получилось сюрреалистично, но жизнеутверждающе.

— Я всё! — сказал наконец дедок и протянул анкету кадровику.

Кадровик надел очки, прочитал, хмыкнул.

— Петр Михалыч, — сказал он уважительно. — А вы где работали-то последние сорок лет?

— На заводе, — гордо ответил дедок. — Фрезеровщиком. Шестой разряд.

— А почему в охрану?

— Так завод закрыли. Третий год сижу дома. Бабка пилит. Думал, может, постерегу чего.

Кадровик вздохнул, отложил анкету в сторону.

— Петр Михалыч, вы ж нам нужны, как телеге пятое колесо. Сами подумайте: вам семьдесят, а у нас работа ночная, смена по двенадцать часов, объекты — стройки, склады, институты. Вы ж там уснете, а к вам воры придут.

— Не усну! — обиделся дедок. — Я, может, вообще не сплю с тех пор, как простату вырезали.

— Дело хорошее, — кадровик был неумолим. — Но возраст. Сами понимаете. Страховка. Риски. Вы идите, Петр Михалыч. Если что попроще будет — позвоним.

Дедок встал, поправил очки с треснутой линзой и вышел, даже не взглянув на Александра Алексеевича. Только дверь хлопнула, и вата из дыры вывалилась окончательно, упав на пол серым комочком.

— Садись, — кивнул кадровик на освободившийся стул. — Твоя очередь. Ты кто?

Александр Алексеевич сел, положил руки на стол, как примерный школьник, и выпалил на одном дыхании:

— Воробьев Александр Алексеевич, пятьдесят девять лет, образование среднетехническое, работал на заводе рационализатором, потом крутился где придется, женат, дети большие, судимостей нет, военный билет есть, здоровье в норме, давление скачет, но я таблетки пью.

Кадровик слушал, не перебивая, только карандашом по столу постукивал. Когда Александр Алексеевич закончил, он еще с минуту помолчал, потом спросил:

— Пятьдесят девять — это хорошо. До пенсии рукой подать. А чего в охрану пошел? Не рано ли на покой?

— Так деньги нужны, — честно признался Александр Алексеевич. — До пенсии десять дней, а в доме — шаром покати. Жена гречку варит с прошлогодней картошкой. Надоело.

— Гречка с картошкой — это еще не голод, — философски заметил кадровик. — У меня в 90-м вообще лебеду ели. С солью. И ничего, выжили.

— Так то в 90-м. А сейчас век двадцать первый, прогресс, а я лебеду, извините, не пробовал и не собираюсь.

Кадровик хмыкнул, полез в ящик стола, достал пухлую папку.

— Значит, так, Воробьев. Есть у нас вакансия. Сутки через трое. Объект — пединститут. Стоять на входе, проверять документы, следить, чтобы студенты технику не воровали, а профессура бухать не приходила. Оклад — тысяча триста за смену. Плюс премии, если без происшествий. Пойдет?

У Александра Алексеевича внутри что-то ёкнуло. Тысяча триста — это, конечно, не золотые горы, но на аккумулятор хватит, и на еду останется, и даже Галине на платок можно будет купить. Она давно просила, с вышивкой.

— Пойдет, — сказал он и даже рот открыл, чтобы согласиться окончательно, но тут вмешался тот самый парень с подоконника с резиновым автоматом.

— Дядь Саш, — сказал он, спрыгивая вниз. — А вы в пединституте не работали случайно? Там наши старики говорят, вы когда-то... ну, это... учительствовали?

Александр Алексеевич замер. Вот тебе и белая полоса. Вот тебе и удача. Он и забыл совсем, а парень напомнил.

— Было дело, — сказал он глухо. — Тридцать пять лет назад. Два года отработал. Потом ушел.

— А чего ушли? — спросил парень с искренним любопытством.

— Денег мало было, — соврал Александр Алексеевич. На самом деле денег было нормально, просто не лежала душа к этой их педагогике. Не его это было. Он человек руками работать любит, а не мозги детям компостировать.

Кадровик посмотрел на него внимательно, сощурился.

— Так ты, выходит, свои там всех знаешь? Профессуру эту?

— Ну... — Александр Алексеевич замялся. — Кое-кого знаю. Хоздеева Николая Петровича, например. Вместе работали когда-то. Он тогда старшим преподавателем был, а теперь, говорят, завкафедрой.

— Хоздеев? — кадровик даже присвистнул. — Это который в очках, с портфелем, вечно спешит и на всех обижается?

— Он самый.

— Так он там главный, — кадровик почесал затылок. — С ним у наших вечно проблемы. То пропуск забудет, то очки потеряет, то на вахтеров кричит. Характер — будь здоров.

Александр Алексеевич молчал. В голове у него уже прокручивалась картина: он в форме, с надписью «Рубикон» на спине, стоит у турникета, а мимо проходит Николай Петрович Хоздеев, профессор, завкафедрой, в пальто с барского плеча, и смотрит сквозь него, как сквозь стекло. Или, хуже того, узнает.

— Здрасьте, Николай Петрович, — говорит он, а тот голову отворачивает. Или того хуже: «Саша? Ты чего это? В охрану подался? А я, знаешь, докторскую защитил, монографию выпустил».

— Эй, Воробьев, ты чего задумался? — окликнул его кадровик. — Берёшь работу или нет?

Александр Алексеевич поднял глаза. На стене плакат с усатой девушкой подмигивал ему картофелиной. Парень с резиновым автоматом ждал ответа. Кадровик барабанил карандашом по столу.

— Беру, — сказал Александр Алексеевич, и голос его прозвучал тверже, чем он сам ожидал. — А чего не взять? Работа как работа. Сутки через трое. Тысяча триста. Не сахар, но и не яд.

— Вот и славно, — кадровик довольно потер руки. — Только ты это... оформляться долго будем. Справки нужны, разрешения, медосмотр, собеседование с психологом. Недели две провозишься, не меньше.

— Две недели? — Александр Алексеевич даже привстал. — Так у меня до пенсии десять дней! Мне сейчас деньги нужны, а не через две недели!

— А ничем помочь не могу, — развел руками кадровик. — Инструкция. Без бумажки ты кто? Ты никто. А с бумажкой — человек. Приходи через недельку, начнем оформлять. А пока терпи. Гречку ешь.

— Да чтоб тебя... — выдохнул Александр Алексеевич, но сдержался. Неудобно при посторонних.

Он вышел из полуподвала на улицу и зажмурился. Солнце, прорвавшееся сквозь тучи, било прямо в глаза. Белая полоса, ёксель-моксель. Нашлась работа, нашлась, но с отсрочкой на две недели. И с Хоздеевым этим. И с формой дурацкой.

— Бог не без милости, — пробормотал он себе под нос старую поговорку. — А казна без рубля. Милость есть, а рубля все нету.

Он пошел домой, через лужи, через мокрые листья, и думал о том, что жизнь все-таки удивительная штука. Только что сидел без работы, без денег, без надежды — и вот тебе, пожалуйста, работа есть. С подвохом, с отсрочкой, с профессором Хоздеевым в нагрузку, но есть. А значит, и белая полоса не за горами. Или она уже началась, просто он ее пока не разглядел за этой бюрократией?

Дома его ждала Галина Ивановна с горячим чаем и проросшей картошкой.

— Ну как? — спросила она, вглядываясь в его лицо.

— Нормально, Галь, — ответил Александр Алексеевич и чмокнул ее в щеку. — Работа есть. Оформление через две недели. А пока — будем жить.

И на душе у него стало тепло и спокойно. Потому что когда есть работа — даже с отсрочкой — это уже не черная полоса. Это уже серенькая такая, с проблесками.

А проблески — это уже почти белая.

Глава 3. Тень бывшего величия

ЧЕРНАЯ ПОЛОСА №2: Социальный дискомфорт (Встреча с прошлым)

Два дня после разговора в ЧОПе Александр Алексеевич ходил сам не свой. С одной стороны, работа в кармане — пусть с отсрочкой, пусть с бюрократией, но есть. С другой стороны, мысль о профессоре Хоздееве сидела в голове как заноза: вроде и не больно, а все время напоминает о себе. Настроение прыгало как барометр перед грозой: то он чувствовал прилив сил и даже гордость («Подумаешь, профессор! У меня руки золотые, а у него — только очки на носу!»), то проваливался в уныние («Встретит — и сделает вид, что не узнает. Или того хуже — узнает и пожалеет»). Галина Ивановна молча пекла пирожки с той же проросшей картошкой и не лезла с расспросами. Женщина она была мудрая, понимала: мужик должен сам переварить, прежде чем выплюнуть или проглотить. Сегодня утром Александр Алексеевич проснулся с тяжелой головой и понял: надо ехать в институт. Не работать — просто посмотреть. Принюхаться. Понять, сможет ли он там стоять в форме или лучше сразу попросить другое место, подальше от профессуры и былых заслуг.

---

Институт встретил его запахом мела, старых книг и еще чего-то неуловимо родного — то ли столовской котлеты, то ли страха перед экзаменами, который въелся в стены за сотню лет. Александр Алексеевич толкнул тяжелую дубовую дверь и оказался в вестибюле.

Ёксель-моксель, как же здесь все поменялось!

Раньше, в его время, тут стояла обычная тетенька в фартуке и проверяла пропуска. Теперь — турникеты, рамки металлоискателей, камеры по углам и охранник в форме, но не чоповской, а какой-то своей, институтской. Молодой парень, почти пацан, с нашивкой «Служба безопасности» на рукаве, сидел за стеклянной будкой и лениво листал телефон.

Александр Алексеевич подошел поближе, сделал вид, что изучает расписание на стенде. Сам косил глазом на проходящих людей. Студенты — совсем дети, с рюкзаками, в наушниках, бегут как угорелые, будто за ними черти гонятся. Преподаватели — постарше, с портфелями, важные, некоторые с такими лицами, будто они сейчас Нобелевскую премию понесли сдавать в гардероб.

И вдруг — сердце ёкнуло и провалилось куда-то в район желудка.

Из-за угла вывернул ОН.

Николай Петрович Хоздеев собственной персоной.

За тридцать пять лет он изменился, но Александр Алексеевич узнал его сразу. Та же манера ходить — слегка вразвалку, будто земля под ногами неровная. Те же очки — только теперь не в тонкой оправе, а в солидной, роговой. То же пальто — но новое, явно дорогое, не то что тот старенький драп, в котором Хоздеев щеголял в их бытность. А главное — тот же взгляд. Умный, чуть рассеянный, устремленный куда-то вдаль, поверх голов простых смертных.

Хоздеев шел прямо на него.

Александр Алексеевич замер. Сердце колотилось где-то в горле. Руки вспотели. Он хотел отвернуться, сделать вид, что рассматривает расписание, но тело не слушалось.

Хоздеев поравнялся с ним... и прошел мимо.

Даже не взглянул.

Просто прошел, как проходят мимо предметов интерьера. Как мимо урны. Как мимо стенда с объявлениями.

Александр Алексеевич выдохнул. Выдохнул с таким шумом, что парень в стеклянной будке поднял голову и подозрительно уставился на него.

— Вам чего, отец? — спросил охранник. — Поступать будете? Так прием закончен.

— Я так, — пробормотал Александр Алексеевич. — Посмотреть.

— Смотреть не на что, — равнодушно сказал парень и снова уткнулся в телефон.

Александр Алексеевич вышел на улицу, присел на скамейку у входа. Ноги дрожали. В груди было пусто и противно, как после плохой водки.

Он не узнал.

Тридцать пять лет назад  вместе работали, в одной учительской чай пили, на педсоветах сидели, спорили до хрипоты о методике преподавания. А теперь — ноль внимания. Как будто и не было ничего. Как будто Александр Алексеевич Воробьев — это просто пыль на обочине жизни, а Николай Петрович Хоздеев — важная персона, которой недосуг размениваться на бывших коллег.

— А может, и к лучшему? — спросил он себя, глядя, как по лужам плывут желтые листья. — Не узнал — и ладно. Меньше мороки.

Но легче не становилось. Обида, глупая, мальчишеская, сидела под ложечкой и сосала, как кислотой.

Скамейка была холодная, сырая. Александр Алексеевич поежился, поднял воротник куртки. Мимо прошла стайка студенток, захихикали, глядя на него. Наверное, подумали, что дедок пришел греться на халяву.

— Эх, Хоздеев, Хоздеев, — сказал Александр Алексеевич вслух. — А помнишь, как мы с тобой после работы в шахматы резались? Как ты мне свою диссертацию вслух читал, а я делал вид, что понимаю? Помнишь, как я тебе двигатель в «Запорожце» перебирал за бутылку? Забыл. Все забыл. Наукой зарос, как репьем.

Он достал кошелек, просто так, по привычке. Пуговица лежала на месте. Скидочная карта тоже. Александра Алексеевича вдруг прорвало — он засмеялся. Сидел на скамейке у института и смеялся, как ненормальный.

— Глупость какая, — сказал он себе. — Из-за чего переживаю? Из-за того, что профессор не узнал? Да плевать я хотел на его узнавание! Я — Воробьев Александр Алексеевич, рационализатор, золотые руки, я такое могу починить, что ему и не снилось. А он... он просто человек в очках. Таких много.

Он встал, отряхнул брюки, зачем-то поправил шапку. Настроение было паршивое, но уже не смертельное. Обида осталась, но ушла куда-то глубоко, в подкорку, где хранятся старые зубные боли и воспоминания о первой любви.

— Работа есть работа, — сказал он себе. — Выйду в форму — и будем посмотреть. Может, он еще вспомнит, когда я его без пропуска не пущу. Может, тогда и поздоровается.

Он пошел домой, к Галине Ивановне, к драникам, к теплу. А в голове крутилась дурацкая мысль: «Сорок лет вместе учились, а теперь я ему „здорово“ буду говорить через стекло будки. Или не буду. Посмотрим. Жизнь, она длинная. Все еще переменится».

И переменится обязательно. Потому что не может быть, чтобы у человека с золотыми руками и пуговицей на счастье всё было плохо. Не может — и точка.


Глава 4. Дорога в Ивановщину: тест на прочность.

Три дня после встречи с Хоздеевым Александр Алексеевич ходил сам не свой. Обида вроде бы улеглась, но осадок остался — как накипь в старом чайнике: вроде и кипятишь воду, а привкус все равно тот самый. Галина Ивановна смотрела на мужа, вздыхала, но молчала. Женщина она была мудрая, понимала: если мужик закис, надо его не лечить, а грузить делами, чтобы дурь из головы выветрилась. И тут как по заказу пришла телеграмма из деревни Иванновщина: соседка тетя Лиза  сообщала, что картошка поспела, свекла в земле сидит, лопухами заросла, а капусту вообще пора рубить, пока дожди не побили. Галина Ивановна прочитала телеграмму вслух, посмотрела на мужа и сказала: «Саш, собирайся. Завтра едем». И Александр Алексеевич встрепенулся. Деревня — это дело святое. Там не до рефлексий, там лопата в руки — и работай, пока спина не затрещит. Авось и отпустит.

---

Утро субботы выдалось пасмурным, но без дождя — редкая удача для конца октября. Александр Алексеевич загружал «Гранту» с таким видом, будто готовил корабль к дальнему плаванию. Мешки, ящики, лопаты, грабли, старая телогрейка (в деревне пригодится), резиновые сапоги, термос с чаем, бутерброды с той самой проросшей картошкой (Галина Ивановна нажарила целую гору, и оказалось, что проросшая — даже вкуснее, слаще почему-то).

— Место еще есть? — спросила Галина Ивановна, выходя из подъезда с огромным бидоном в руках.

— А что это? — Александр Алексеевич с подозрением уставился на бидон. Бидон был старый, алюминиевый, еще с тех времен, когда молоко продавали на розлив и очередь за ним занимали с пяти утра.

— Молоко будем брать, — объяснила Галина Ивановна. — У тети Лизы корова есть, она обещала парного. На обратном пути заедем.

— Галь, у нас в машине места нет. Тут уже все забито под завязку. Щас колеса лопнут.

— Ничего, доедем. Ты же у меня мастер, Саш. Что хочешь, то и сделаешь. И колеса выдержат, и молоко привезем.

Александр Алексеевич хмыкнул, но бидон принял. Против лести он был бессилен. А против Галининой лести — тем более. Она умела сказать так, что любую гору свернуть хотелось. Или хотя бы впихнуть невпихуемое в багажник «Гранты».

Бидон влез. Чудом, но влез. Пришлось снять запасное колесо и поставить его на заднее сиденье, а бидон примотать веревкой к багажнику. Получилась конструкция, достойная инженерной мысли Кулибина.

— Ну, с Богом, — сказал Александр Алексеевич, усаживаясь за руль. — Дело мастера боится, а мастер — дела. Поехали.

Галина Ивановна устроилась рядом, поправила платок, вздохнула счастливо.

— Хорошо-то как, Саш. Воздух, простор. А то сидим в городе, как в клетке.

— В клетке не в клетке, а в долговой яме — точно, — проворчал Александр Алексеевич, выруливая со двора. — До пенсии девять дней осталось. В кармане пуговица, в баке четверть. Дотянем ли?

— Дотянем, — уверенно сказала Галина Ивановна. — В деревне прокормимся. Тетя Лиза в долг даст, если что. А осенью рассчитаемся — работой.

— Работой — это можно. Я работать умею.

Они выехали за город, и Александр Алексеевич почувствовал, как с души slowly slowly сползает тот самый противный осадок, который оставила встреча с Хоздеевым. Поля, перелески, деревеньки с покосившимися избами и свежевыкрашенными заборами — всё это было родным, понятным, настоящим. Здесь не было профессоров в дорогих пальто. Здесь были мужики в телогрейках, бабы в резиновых сапогах и коровы, которые смотрели на проезжающие машины философски и чуть презрительно.

— Смотри, Саш, — Галина Ивановна ткнула пальцем в окно. — Аисты улетели.

Над полем, низко-низко, тянулась стая. Серые, большие, они махали крыльями неторопливо, будто прощались с этой землей до будущей весны.

— Улетели, — согласился Александр Алексеевич. — И правильно. Там, на юге, тепло. А у нас тут... — он покосился на небо. Небо хмурилось, наливалось свинцом. — Как бы дождь не зарядил.

— Не зарядит, — отрезала Галина Ивановна. — Доедем.

Но она ошиблась.

Через полчаса, когда до деревни оставалось километров двадцать, небо разорвалось.

Дождь хлынул такой, будто кто-то наверху прорвал огромный мешок с водой. Не капли — сплошная стена. «Дворники еле успевали, — написал бы в отчете Александр Алексеевич, если бы вел отчеты. — Видимость — ноль целых хрен десятых».

— Ничего, Саш, — Галина Ивановна подбадривающе положила руку ему на плечо. — Ты главное — не нервничай. Медленно, но верно.

Александр Алексеевич сбавил скорость до черепашьей. «Гранта» плыла по трассе, как утлая лодчонка по разбушевавшемуся морю. Встречные машины обдавали водой, дворники скребли по стеклу с отчаянием приговоренных.

— Ничего, — повторил Александр Алексеевич, сжимая руль побелевшими пальцами. — Прорвемся. Не в таких переделках бывали.

И в этот момент — именно в этот, самый неподходящий — раздался звук.

Звук был нехороший. Не скрежет и не грохот, а именно что звук — тихий, подлый, какой-то пластиковый. А потом водительский дворник дернулся, замер и остался стоять ровно посередине лобового стекла, как памятник самому себе.

— Твою ж дивизию! — выдохнул Александр Алексеевич.

— Что случилось? — Галина Ивановна еще ничего не поняла, но уже испугалась.

— Дворник, — мрачно сказал Александр Алексеевич. — Трапеция развалилась. Пластмасса, мать ее.

Он попытался включить дворник еще раз — ноль реакции. Только тихое жужжание мотора, который крутил вхолостую, потому что передавать усилие было нечем.

Дождь лил как из ведра. Видимость упала до полного нуля. Александр Алексеевич включил аварийку и начал медленно-медленно съезжать на обочину.

— Саш, мы куда? — спросила Галина Ивановна голосом, в котором уже не было уверенности.

— На обочину, Галь. Дальше ехать нельзя. Я дороги не вижу.

Они остановились. За окнами шумел дождь, барабанил по крыше, стекал по стеклу мутными потоками. Александр Алексеевич выключил двигатель. В машине стало тихо, только капли долбили по металлу, как назойливые кредиторы.

— И что теперь? — спросила Галина Ивановна.

Александр Алексеевич посмотрел на жену. Она сидела, поджав губы, но в глазах у нее не было паники. Была тревога, но не паника.

— Теперь будем думать, — сказал он и сам удивился своему спокойствию. — Дождь не вечный. Переждем.

Они сидели в машине, слушали дождь и молчали. Александр Алексеевич смотрел на мертвый дворник и думал о том, что жизнь — это полосатая тварь, но полосы эти не черные и белые, а серые, мокрые и очень скользкие. И выруливать на них надо уметь.

— Ничего, Саш, — сказала наконец Галина Ивановна. — Ты же у меня мастер. Что хочешь, то и починишь. И дворник этот дурацкий починишь. И доедем мы.

Александр Алексеевич посмотрел на нее, на ее мокрый платок, на руки, сложенные на коленях, и почувствовал, как внутри разливается тепло.

— Починю, Галь, — сказал он. — Обязательно починю. Не сегодня, так завтра. А пока — будем сидеть и слушать дождь. Это тоже полезно. Говорят, шум дождя нервную систему успокаивает.

— А у тебя нервная система?

— У меня? — Александр Алексеевич усмехнулся. — У меня, Галь, нервная система как канат. Сколько ни тяни — не рвется. Только узлы завязываются.

Они сидели и слушали дождь. И в этом сидении посреди мокрого поля, в машине, набитой мешками и бидоном, было что-то правильное, настоящее. Что-то, за что Александр Алексеевич любил эту жизнь — с ее поломками, безденежьем и неожиданными остановками на обочине.

Потому что если есть с кем сидеть и слушать дождь — значит, не всё так плохо. Значит, белая полоса обязательно будет. Может быть, даже завтра.

Глава 5. Дворники встали, дождь пошел

ЧЕРНАЯ ПОЛОСА №3: Поломка стеклоочистителя

Ночь в машине Александр Алексеевич запомнит надолго. Спали сидя, поджав ноги, укрывшись телогрейкой и старой штормовкой, которую Галина Ивановна предусмотрительно засунула в багажник. Дождь барабанил по крыше до самого утра, ветер завывал в щелях, и «Гранта» мелко подрагивала, будто ей тоже было холодно и одиноко посреди пустого поля. Под утро Александр Алексеевич продрог до костей, но когда сквозь мутное стекло забрезжил рассвет, он увидел главное: дождь кончился. Небо еще хмурилось, сыпало мелкой моросью, но той стены воды, что вчера обрушилась на них, уже не было. Галина Ивановна спала, уткнувшись носом в его плечо, и Александр Алексеевич вдруг поймал себя на мысли, что даже в этой дурацкой ситуации, с поломанной машиной, с пустым кошельком и неизвестностью впереди, он — счастливый человек. Потому что есть плечо, к которому можно приткнуться. Потому что есть цель — доехать, убрать урожай, пережить эту черную полосу. А цели, как известно, лечат лучше всяких лекарств.

Киров встретил их привычной суетой. Утренние автобусы, бабки с тележками, мужики с похмельными лицами у ларьков — всё как всегда. Александр Алексеевич припарковал «Гранту» у гаражей, где царствовал его сосед и по совместительству главный технический консультант Сергей.

Сергей был мужик основательный. Лет пятидесяти, с руками, перепачканными солидолом так основательно, что казалось, будто это уже не кожа, а навечно въевшаяся смазка. Курил он дешевые сигареты без фильтра, сморкался двумя пальцами и матерился так виртуозно, что филологи приезжали записывать.

— Здорово, Сергей, — сказал Александр Алексеевич, входя в гараж.

Сергей как раз колдовал над двигателем старого «Москвича», который, судя по виду, помнил еще лично Леонида Ильича.

— О, Саша! — обрадовался Сергей, вытирая руки ветошью. — С приездом. Чего так рано? Картошку копать приехал?

— Картошку, — вздохнул Александр Алексеевич. — Только вчера до деревни не доехал. Дворник сломался. Трапеция развалилась. Прямо в ливень, мать его.

Сергей понимающе кивнул, бросил ветошь в угол и достал новую сигарету.

— Китайский пластик, — сказал он с глубокой философской скорбью, как говорят о неизлечимой болезни. — Одноразовый мир. Раньше делали — на века. А теперь... — он махнул рукой. — Ладно, пошли глянем.

Они вышли из гаража, подошли к «Гранте». Сергей открыл капот, посмотрел, пощупал, поцокал языком.

— Да, — сказал он. — Развалилась. Шарниры пластиковые рассыпались в труху. Надо менять.

— Знаю, — Александр Алексеевич почесал затылок. — Ремкомплект где брать? В магазинах есть?

— Есть, — Сергей затянулся, выпустил дым в сырое утреннее небо. — Только цена... Саш, ты в каком положении вообще? С деньгами как?

Александр Алексеевич замялся. Говорить о деньгах не хотелось. Но Сергей был свой, не чужой.

— Плохо, Сергей, — признался он. — До пенсии восемь дней. В кармане пусто. Вообще.

Сергей посмотрел на него внимательно, потом хлопнул по плечу.

— Не ссы, Саша. Прорвемся. У меня тут в гараже запчастей старых — на пол-Союза. Покопаемся. Может, что и найдем.

Они пошли обратно в гараж, и началось священнодействие.

Гараж у Сергея был не просто помещением для машины. Это был храм. Храм мужской души, инструментов и бесценного хлама, который когда-нибудь обязательно пригодится. По стенам висели ключи всех размеров и калибров, на полках стояли банки с гайками, шайбами и прочими железными сокровищами. В углу возвышался верстак, на котором можно было делать всё — от починки утюга до сборки космического корабля.

— Так, — Сергей зажег переноску, хотя на улице уже было светло. — Где у нас тут... Ага!

Он полез в дальний угол, где горой возвышались какие-то коробки, ящики и просто кучи железа. Через минуту он извлек оттуда покрытый пылью тюбик.

— Смотри, — Сергей торжественно, как священник дароносицу, поднял тюбик над головой. — Литол. Советский. Еще от деда остался. Представляешь, сколько ему лет?

Александр Алексеевич взял тюбик в руки. Тюбик был тяжелый, основательный. Этикетка выцвела, но буквы «СССР» читались отчетливо. Цена — 45 копеек — была написана от руки синим карандашом.

— Сорок пять лет, — сказал Александр Алексеевич благоговейно. — Не меньше.

— А работает? — спросил он с сомнением.

Сергей посмотрел на него с укоризной, как профессор на студента-двоечника.

— Ты, Саша, главное пойми. Советское — значит качественное. Если не сдохло за сорок пять лет — значит, никогда не сдохнет. Давай сюда свою трапецию.

Они сняли трапецию, разобрали, извлекли остатки пластиковых шарниров. Сергей порылся в ящике и извлек оттуда две пластмассовые шайбочки — тоже древние, еще от «Жигулей».

— Годится, — сказал он. — Стачиваем, подгоняем, прессуем.

Два часа они возились с трапецией. Стачивали, подгоняли, примеряли. Потом обильно набили шарниры тем самым литолом. Смазка была густая, как смола, и пахла так, что у Александра Алексеевича защипало в носу. Но запах этот был хороший. Настоящий. Запах детства, запах гаража, запах мужской работы.

— Всё, — сказал наконец Сергей, вытирая руки. — Ставь.

Александр Алексеевич поставил трапецию на место, подключил, включил зажигание. Дворник дернулся и поехал по стеклу. Медленно, с достоинством, как и подобает механизму, смазанному советским литолом.

— Работает, ёкарный бабай! — засмеялся Александр Алексеевич. — Работает, сволочь!

— А ты думал, — довольно сказал Сергей, закуривая очередную сигарету. — Старое золото лучше новой мишуры. Запомни это, Саша.

— Запомню, — пообещал Александр Алексеевич. — Спасибо тебе, Сергей. Выручил.

— Да ладно, — отмахнулся Сергей. — Ты лучше скажи: картошку когда копать поедешь?

— Сегодня. Сейчас вот в деревню и двинем. Если, конечно, снова ничего не сломается.

— Не сломается, — уверенно сказал Сергей. — Я ж говорю: старое золото. А на обратном пути заезжай. Посидим, чайку попьем. Расскажешь, как съездили.

— Договорились.

Александр Алексеевич сел в машину, где его уже ждала Галина Ивановна с термосом и бутербродами.

— Починил? — спросила она, хотя и так все видела по его лицу.

— Починил, — Александр Алексеевич довольно хлопнул ладонью по рулю. — Сергей помог. Литолом старым смазали. Теперь этот дворник сто лет прослужит.

— Ну вот видишь, — Галина Ивановна улыбнулась. — А ты переживал. Я же говорила: ты у меня мастер.

— Я мастер, — согласился Александр Алексеевич. — А Сергей — гений. Ладно, Галь, поехали. Картошка ждет.

Он вырулил со двора, на ходу махнув Сергею рукой. Тот стоял у ворот гаража, курил и смотрел вслед. Хороший мужик, правильный. С такими и черная полоса не страшна.

До Ивановщины оставалось километров двадцать. Небо по-прежнему хмурилось, но дождя не было. Александр Алексеевич включил дворники — они работали идеально, с легким поскрипыванием, но работали. И от этого скрипа на душе становилось тепло и спокойно.

— А знаешь, Галь, — сказал он вдруг. — Я вот что думаю. Не бывает ненужных вещей. Бывает неподходящее время. Вон литол сорок пять лет лежал — и пригодился.

— И пуговица твоя пригодится, — поддержала Галина Ивановна.

— Пуговица? — Александр Алексеевич усмехнулся. — Пуговица — это особый случай. Пуговица — это талисман. Она деньги притягивает.

— Угу, — хмыкнула Галина Ивановна. — Вижу, как притягивает. У тебя от нее кошелек вообще опустел.

— Это временно, — отмахнулся Александр Алексеевич. — Вот увидишь, придет белая полоса — и пуговица сработает.

— Дай бог, — вздохнула Галина Ивановна и перекрестилась на проезжающую мимо церковь.

Александр Алексеевич посмотрел на небо. Небо было серым, но где-то там, за тучами, он чувствовал солнце. Оно было. Оно просто пряталось, набиралось сил, чтобы выглянуть в самый нужный момент.

Как литол. Как пуговица. Как надежда.


Глава 6. Советский литол спасает мир

БЕЛАЯ ПОЛОСА №2: Успешный ремонт дворников

Когда Александр Алексеевич вернулся в машину после ремонта, Галина Ивановна посмотрела на него и ахнула. Весь он был в масляных разводах, руки черные, под ногтями — солидол, на щеке — пятно сажи, но глаза горели таким победным блеском, каким горят глаза у альпинистов, покоривших Эверест, или у саперов, обезвредивших мину. "Ну всё, Галь, — сказал он, усаживаясь за руль. — Теперь этот дворник не сломается, даже если мы в тайфун попадем. Советский литол — это тебе не китайский пластик". И Галина Ивановна поверила. Потому что когда мужчина пахнет солидолом и говорит "мы починили" — это самая белая полоса из всех возможных. Даже если за окном сырость и слякоть, а до пенсии еще неделя.

Они выехали из Кирова, и настроение у Александра Алексеевича было такое приподнятое, будто он не дворник починил, а как минимум запустил в космос ракету. «Гранта» бежала по мокрой дороге легко, почти весело, и дворники ритмично скребли по стеклу с тем особенным звуком, какой бывает только у механизмов, смазанных по-настоящему — с душой, с литолом, с многолетним опытом.

— Саш, — сказала Галина Ивановна, глядя в окно. — А ты заметил: когда мы с тобой поженились, у нас тоже всё ломалось?

— Когда поженились? — Александр Алексеевич нахмурился, вспоминая. — Вроде бы нет. Утюг только сгорел через неделю. Ты тогда ещё расстроилась, плакала.

— Ага, — кивнула Галина Ивановна. — А ты его починил. Помнишь? Проводку перепаял, и он ещё десять лет работал.

— Помню, — улыбнулся Александр Алексеевич. — Ты тогда сказала: «Саша, ты волшебник».

— А ты ответил: «Нет, я просто мужик с руками».

— Правильно ответил, — Александр Алексеевич довольно постучал пальцами по рулю. — Мужик с руками — это профессия. А без рук — так, недоразумение.

За окном потянулись поля, мокрые, пустые, уже убранные кое-где, а где-то ещё ждущие своего часа. Воробьи сидели на проводах, нахохлившись, похожие на маленькие серые комочки с глазами-бусинками.

— Смотри, — Галина Ивановна ткнула пальцем. — Вон там, кажется, тетя Лиза машет?

Александр Алексеевич пригляделся. На обочине действительно стояла фигура в резиновых сапогах, ватнике и с палкой в руке. Фигура махала энергично, как регулировщик на параде.

— Она, — сказал Александр Алексеевич и притормозил.

Тетя Лиза была женщиной легендарной. Семьдесят три года, четверо детей, двенадцать внуков, корова, десяток кур, огород в сорок соток и характер, который мог бы переломить подкову. При этом тетя Клава никогда не унывала, пела частушки матерным голосом и варила самогон, от которого мужики падали замертво после третьей стопки, но просыпались с ясной головой и полным отсутствием похмелья.

— Долго вы, городские! — закричала тетя Клава, подходя к машине. — Я уж думала, не доедете! А у меня картошка в земле сидит, свекла плачет, капуста вообще с ума сошла — прет и прет, зараза!

— Здравствуй, Елизавета  Степановна, — Галина Ивановна вылезла из машины и обняла соседку. — С приездом нас.

— Здравствуй, дочка, — соседка чмокнула её в щеку и уставилась на Александра Алексеевича. — А этот чего такой чумазый? Где так вымазался?

— Машину чинил, — Александр Алексеевич вышел, развел руками. — Дворники полетели.

— Дворники? — тетя Клава хмыкнула. — А ты, Саша, главное, чтобы голова на месте была. А дворники — дело наживное. Ладно, поехали. У меня обед готов.

Они загрузились обратно в машину, и тетя Лиза, усевшись на заднее сиденье, начала свою бесконечную повесть о деревенской жизни. Кто умер, кто родился, кто запил, кто развелся, у кого корова отелилась двойней, а у кого — вообще чудо какое-то: курица петухом запела.

Александр Алексеевич слушал вполуха, кивал, а сам думал о своем. О том, как устроена жизнь. Вроде бы всё плохо: денег нет, работа с отсрочкой, знакомые не узнают, машина ломается в самый неподходящий момент. А с другой стороны — едет он по осенней дороге, рядом жена, сзади тетя Клава тараторит, дворники работают как часы, и на душе — покой.

— Саш, — вдруг спросила она. — А правду говорят, что ты в институте работал когда-то? Учителем?

Александр Алексеевич поперхнулся воздухом. Галина Ивановна бросила на ее предупреждающий взгляд, но та уже вошла в раж.

— Давно, — коротко ответил Александр Алексеевич.

— А чего ушел? Не понравилось?

— Не мое, Елизавета Степановна, — сказал он, помолчав. — Не мое это. Я руками люблю работать, а не языком. А там — сплошные слова. Отчёты, планы, методички. Скучно.

— Это да, — согласилась она. — У нас вон председатель тоже словами сыпал — заслушаешься. А коровы дохли. Пока его не сняли да мужика простого не поставили. С тех пор — порядок.

— Вот видишь, — Александр Алексеевич усмехнулся. — Порядок от простых рук идет.

Они въехали в Ивановщину. Деревня была небольшая, дворов на пятьдесят, но ухоженная. Кое-где новые крыши, кое-где — старые, покосившиеся, но в целом — живая ещё деревня, не умершая.

Лиза жила на краю, у самого леса. Дом у неё был старый, но крепкий, с резными наличниками и петухом на крыше. Петух был железный, флюгерный, и вертелся по ветру, показывая, откуда дует.

— Заезжай во двор, — скомандовала она. — Машину под навес ставь. Картошку после обеда копать пойдём.

Александр Алексеевич загнал «Гранту» под навес, выключил двигатель. Вылез, потянулся, хрустнул суставами.

Хорошо-то как! Воздух — отдельный вид удовольствия. Пахнет прелыми листьями, дымком от соседских труб и еще чем-то неуловимо деревенским — то ли навозом, то ли сеном, то ли просто свободой.

— Ну что, Саша, — соседка подбоченилась. — Пойдём обедать. А после обеда — за работу. У нас тут, знаешь, какая картошка уродилась? С кулак размером.

— С кулак — это хорошо, — согласился Александр Алексеевич. — Значит, зима с голоду не помрём.

— Не помрёте, — заверила она. — Я не дам. У меня вон самогон какой — выпьешь да закусишь — и никакая хворь не возьмёт.

Они вошли в дом. В доме пахло пирогами, щами и тем особенным уютом, который бывает только в деревенских домах, где каждая вещь на своём месте и каждая вещь помнит чьи-то руки.

— Садись, Саша, — тетя Лиза а указала на лавку. — Ты сегодня герой. Дворники починил — это тебе не хухры-мухры.

— Да ладно, — отмахнулся Александр Алексеевич. — Дело плёвое.

— Плёвое не плёвое, а без дворников ты бы до нас не доехал, — резонно заметила она. — Так что считай, литол тебя спас.

— Литол и Сергей, — поправил Александр Алексеевич.

— Всё одно, — Лиза махнула рукой. — Советское — значит надёжное. Я вот тоже всё советское храню. Кастрюли вон, сковородки — до сих пор как новые. А то, что сейчас продают — одноразовое. Помойка сплошная.

Обед был знатный. Щи с мясом, пироги с капустой, картошка с укропом, солёные огурцы, квашеная капуста и на закуску — та самая самогонка, от которой мужики падают, но встают с ясной головой.

— Ну, будем здоровы, — соседка налила по маленькой. — Чтоб всё чинилось, чтоб деньги водились и чтоб зима тёплой была.

Выпили, закусили. Александр Алексеевич почувствовал, как по телу разливается приятное тепло. Галина Ивановна раскраснелась, стала ещё краше.

— Хорошо у тебя, Елизавета Степановна, — сказал он. — Душевно.

— А то, — кивнула тетя Лиза. — Я ж простая. Что есть — тем и угощаю. Вы главное — картошку выкопайте, а там видно будет.

После обеда пошли в огород. Картошка действительно уродилась на славу — крупная, чистая, как на подбор. Александр Алексеевич взял лопату, поплевал на ладони и начал копать с тем особенным азартом, какой бывает только у людей, выросших на земле.

Земля была мягкая, податливая. Лопата входила легко, и картофелины одна за другой выскакивали наружу — жёлтые, розовые, фиолетовые, будто раскрашенные.

— Хорошо, Саш, — похвалила Галина Ивановна, собирая картошку в ведро. — Сильно хорошо.

— А то, — отозвался Александр Алексеевич, вытирая пот со лба. — Я, Галь, когда землю копаю — я отдыхаю. Душа поёт.

И это была правда. В работе, в простом физическом труде, он забывал о всех своих проблемах — о пустом кошельке, о профессоре Хоздееве, о работе в ЧОПе с отсрочкой на две недели. Оставалось только небо над головой, земля под ногами и картошка, которая сама лезла в руки, будто говоря: «Бери, Саша, не стесняйся. Я тебя прокормлю».

К вечеру накопали тридцать  вёдер. Тетя Лиза довольно крякала, перебирала картошку, сортировала: это — на еду, это — на семена, это — мелочь — курам.

— Ну, городские, — сказала она, когда солнце начало клониться к закату. — Спасибо вам. Без вас бы я до морозов провозилась.

— Тебе спасибо, Елизавета Степановна, — ответил Александр Алексеевич. — За обед, за приют, за всё.

— Ладно, ладно, — отмахнулась она — Завтра ещё покопаем. А сегодня — баня. Топится уже. Идите парьтесь, пока я ужин готовлю.

Баня у Лизы была особенная. Старая, почерневшая от времени, но внутри — чистота, жар и запах берёзовых веников, от которого кружилась голова и хотелось жить вечно.

Александр Алексеевич парился долго, с наслаждением, хлестал себя веником, выбегал на морозец и снова забегал в жар. Галина Ивановна сидела в предбаннике, пила чай с мятой и слушала, как муж кряхтит от удовольствия.

— Саш, — сказала она, когда он вышел красный, как рак, и довольный, как слон. — А ведь это она и есть — белая полоса.

— Кто? — не понял Александр Алексеевич.

— Жизнь, — улыбнулась Галина Ивановна. — Вот она, белая полоса. Картошка, баня, ты рядом. А деньги — будут.

Александр Алексеевич посмотрел на жену, на её счастливое лицо, на тётю Лизу, хлопочущую у печи, на вечернее небо, на котором уже зажигались первые звёзды, и понял: она права.

Белая полоса — она не там, где деньги. Она там, где душа поёт. А душа у него сегодня пела, как соловей весной.

— Пойдём ужинать, — сказал он и обнял Галину Ивановну за плечи. — Завтра ещё копать.

И они пошли ужинать. Потому что жизнь продолжается. И потому что советский литол, как выяснилось, спасает не только дворники, но и душу, если знать, куда его применить.

Глава 7. Колокольный звон под днищем

ЧЕРНАЯ ПОЛОСА №4: Отвал защиты картера

Два дня в деревне  пролетели как один миг. Александр Алексеевич копал картошку, таскал мешки, чинил тете Лизе покосившееся крыльцо, даже успел подтянуть цепь на пиле, которая у соседа уже месяц как не пилила, а только дымила и материлась. Галина Ивановна с тетей Клавой закатывали банки, варили варенье из поздних яблок и травили байки про деревенскую жизнь. Александр Алексеевич за эти дни отъелся, отпарился в бане и душой оттаял настолько, что даже про пуговицу в кошельке вспоминал с улыбкой, а не с тоской. Настроение было таким ровным и солнечным, что он почти поверил: белая полоса наступила окончательно и бесповоротно. Почти. Потому что жизнь, как известно, любит щелкнуть по носу именно в тот момент, когда ты расслабился и поверил в лучшее.

---

Обратная дорога началась с грузовика.

В прямом смысле — с грузовика. Потому что когда они загрузили в «Гранту» двенадцать мешков картошки, три ящика свеклы, два — моркови, капусту (отдельно, в сетках), банки с соленьями и огурцами, и бидон с молоком (тетя Лиза не обманула — надоила парного, хоть пей, хоть мойся), машина просела на рессорах так, будто собиралась рожать.

— Саш, — Галина Ивановна с сомнением оглядывала «Гранту», которая теперь напоминала не автомобиль, а скорее передвижной овощной склад. — А мы доедем?

— Доедем, — уверенно сказал Александр Алексеевич, хотя где-то в глубине души заскреблась маленькая тревожная мысль. — Не впервой.

— Ты главное — на ямы не наезжай, — наставляла тетя Лиза, стоя у калитки. — У нас тут после дождей — как после бомбёжки. Дорогу который год обещают сделать, а всё обещаниями и ограничиваются.

— Прорвемся, — отмахнулся Александр Алексеевич, усаживаясь за руль. — Спасибо за всё, Елизавета Степановна. Приезжайте в город — заходите.

— Приеду, — пообещала она. — Как же, дождешься от вас. Ладно, с богом!

Они выехали со двора, помахали тете Лизе  на прощание и покатили по деревенской улице к трассе. «Гранта» пыхтела, кряхтела, но везла. Александр Алексеевич чувствовал это по рулю, по педали газа, по тому, как машина слушается, — везёт, родимая, тянет.

— Хорошая у нас машина, Саш, — сказала Галина Ивановна, глядя на мелькающие за окном поля. — Всё везет, не жалуется.

— Машина как жена, — философски заметил Александр Алексеевич. — Как ты к ней, так и она к тебе. Я её люблю, масло меняю вовремя, в мороз прогреваю — вот она и старается.

— А меня ты любишь? — лукаво спросила Галина Ивановна.

— Тебя — отдельно, — Александр Алексеевич улыбнулся. — Тебя вообще без очереди и без выходных.

— То-то же.

Они проехали Колково, небольшую деревеньку с полусгоревшей церковью и стадом гусей, которые важно шествовали по дороге, не обращая на машины никакого внимания. Александр Алексеевич посигналил — гуси нехотя посторонились, но с таким видом, будто делали одолжение.

— Важные какие, — хмыкнула Галина Ивановна.

— Гуси — они такие, — согласился Александр Алексеевич. — Если б у них мозги были, они б людьми стали. А так — только шипеть умеют.

За Колково началась та самая дорога, про которую Лиза и  говорила. Ямы, колдобины, лужи глубиной с небольшие озера. Александр Алексеевич лавировал как мог, объезжал самые страшные места, но полностью избежать ям было невозможно — дорога была одна, и она была похожа на стиральную доску.

— Осторожнее, Саш, — Галина Ивановна вцепилась в ручку двери. — Тут, кажется, глубокая.

— Вижу, — Александр Алексеевич притормозил, пропуская встречную фуру, и в этот момент колесо провалилось в яму.

Яма была неглубокой, но злой. С каким-то таким острым краем, который пришелся ровно под днище. Машина клюнула носом, подпрыгнула, и тут же раздался звук.

Звук был такой, что Александр Алексеевич на мгновение оглох. Грохот, лязг, скрежет — всё вместе, будто кто-то скинул с колокольни весь колокольный набор разом и не просто скинул, а ещё и протащил по асфальту.

— Мать честная! — выдохнул Александр Алексеевич, вдавливая педаль тормоза в пол.

«Гранта» остановилась. Наступила тишина. Даже дождь, который моросил с утра, вдруг перестал, будто испугался этого звука.

— Что это было? — спросила Галина Ивановна побелевшими губами.

Александр Алексеевич не ответил. Он выключил двигатель, открыл дверь и вылез наружу. Обошел машину спереди, заглянул под днище, и сердце его ухнуло куда-то в район пяток.

Защита картера, тот самый железный лист, который должен беречь двигатель от дорожных сюрпризов, висела на честном слове. Вернее, висела она на одном переднем креплении, а задние ушки, которыми она крепилась к кузову, отвалились напрочь. Лист болтался в пяти сантиметрах от земли, готовый в любой момент воткнуться в асфальт и устроить показательные выступления по фигурному катанию.

— Ёкарный бабай, — сказал Александр Алексеевич вслух.

— Что там? — Галина Ивановна высунулась из окна.

— Защита отвалилась, — мрачно сообщил Александр Алексеевич. — Теперь греметь будем, как с кастрюлей на хвосте.

Он присел на корточки, попытался пошевелить лист. Лист шевелился легко, с готовностью, и издавал при этом такой звук, будто просился наружу.

В это время мимо проезжала «Нива». Мужик за рулем посмотрел на Александра Алексеевича, на его машину, на торчащую из-под днища железяку и покрутил пальцем у виска. Не зло, скорее сочувственно.

— Помочь? — крикнул он, притормаживая.

— Да чем тут поможешь? — вздохнул Александр Алексеевич. — Варить надо.

— Ну, бывай, — мужик махнул рукой и уехал.

Александр Алексеевич сел обратно в машину. Галина Ивановна смотрела на него с тревогой.

— Что делать будем?

— Ехать, — сказал Александр Алексеевич. — Другого выхода нет. До города километров тридцать. Если ехать медленно, может, и не оторвется совсем.

— А греметь?

— А греметь будем, — усмехнулся Александр Алексеевич. — Концерт устроим для всех. Бесплатный.

Он завел двигатель, включил передачу и тронулся. И сразу же под днищем началось светопреставление.

Бах! Бум! Дзынь-дзынь-дзынь! Бах-бах-бах!

Звук был такой, что Александру Алексеевичу показалось, будто он едет не на легковушке, а на танке по рельсам. Или на грузовике с пустыми бочками. Или на похоронном оркестре, который решил сыграть джаз.

Галина Ивановна зажала уши.

— Саш, может, остановимся? Нельзя же так!

— Надо, Галь, — сквозь зубы сказал Александр Алексеевич. — Надо ехать. Потерпи.

Они ехали. Со скоростью двадцать километров в час, с грохотом, от которого, наверное, просыпались кроты в радиусе километра, с чувством полного идиотизма происходящего.

Люди на обочинах оборачивались. Кто-то крестился, кто-то смеялся, кто-то просто стоял и смотрел с открытым ртом.

— Стыдно-то как, — прошептала Галина Ивановна.

— Стыдно, — согласился Александр Алексеевич. — Но не смертельно.

Он вспомнил, как три дня назад они с Галиной сидели в этой же машине под дождем, и тогда было тоже страшно и непонятно. Но пережили же. И сейчас переживут.

Главное — не паниковать. Главное — ехать.

А грохот — это просто звук. Звук не убивает. Звук только нервы треплет.

— Галь, — сказал он, не глядя на жену. — А помнишь, как мы в молодости на мотоцикле ездили? У него глушитель отвалился — так он орал, будто резаный. Но мы же ездили.

— Помню, — кивнула Галина Ивановна, не отнимая рук от ушей. — Соседи нас тогда ненавидели.

— А сейчас соседей нет. Поля кругом. Пусть гремит.

Гремело. Гремело так, что птицы с деревьев взлетали. Гремело так, что вороны каркали в такт. Гремело так, что сам Александр Алексеевич начал привыкать к этому ритму и даже поймал себя на мысли, что в этом грохоте есть своя музыка.

— А ничего так, бодрит, — сказал он вдруг. — Как марш. Под такой звук солдаты в атаку ходили.

— Саш, у тебя точно крыша едет, — Галина Ивановна убрала руки от ушей, поняв, что бесполезно.

— Не едет, Галь. Она уже уехала. Теперь мы с тобой просто путешествуем.

Они проехали еще километров десять. Дорога стала получше, ям меньше, и грохот немного стих — то ли защита устала греметь, то ли привыкла к своему положению.

Вдруг Александр Алексеевич заметил впереди, на обочине, что-то интересное. Он притормозил, вглядываясь.

— Галь, смотри.

На обочине, прямо у дороги, была свалка. Не официальная, а так — местная, куда свозили всякий хлам. Старые шины, сломанные ящики, какие-то железяки.

— И что? — не поняла Галина Ивановна.

— А то, — Александр Алексеевич остановил машину и выключил двигатель. Грохот прекратился, наступила блаженная тишина. — Мне проволока нужна. Или что-то похожее, чтоб эту защиту примотать.

— Ты что, Саш, на свалку полезешь?

— А что такого? — Александр Алексеевич уже вылезал из машины. — Свалка — это не помойка. Свалка — это источник ценных ресурсов. Мне отец говорил: «Умный человек и на свалке найдет, что взять, а дурак и в магазине купит, да сломает».

Он подошел к куче хлама и начал копаться. Галина Ивановна смотрела на него из машины и качала головой. Вот ведь мужик. В любой ситуации найдет выход. Или приключение.

Александр Алексеевич копался в железе, отбрасывал ненужное, примеривался к разным обломкам. Проволоки не было. Бомжи, видимо, всё собрали — металлолом нынче в цене. Но удача, которая иногда всё-таки улыбается хорошим людям, не отвернулась от него и на этот раз.

В самом низу кучи, придавленная ржавым колесом от трактора, лежала штука, от которой у Александра Алексеевича ёкнуло сердце.

Старый ременной шкив. Чугунный, тяжелый, с отверстием посередине.

— Ёксель-моксель, — прошептал он. — Вот это да.

Он вытащил шкив, повертел в руках. Вещь была древняя, еще, наверное, от какого-то сельхозоборудования. Но чугун — он и в Африке чугун. Прочный, надежный, не то что современный пластик.

— Ну что? — крикнула Галина Ивановна. — Нашел что-то?

— Нашел, — довольно ответил Александр Алексеевич, возвращаясь к машине со шкивом в руках. — Гляди, какая вещь.

Галина Ивановна посмотрела на шкив, потом на мужа.

— Саш, а зачем тебе это?

— Сейчас увидишь.

Александр Алексеевич открыл багажник. Там, среди мешков с картошкой, лежал резиновый фиксатор для запасного колеса. Резиновая лента с крюками на концах, которой прижимают запаску. Лежала она там лет шесть, с тех пор, как он купил машину. И всё ждала своего часа.

— Вот, — Александр Алексеевич достал фиксатор. — Смотри. Из шкива сделаем петлю. Проденем фиксатор, зацепим за защиту и за кузов. Прижмет как миленькую.

— А шкив зачем?

— Шкив — это распорка, — объяснил Александр Алексеевич, уже залезая под машину. — Чтобы лента не перетиралась и нагрузку равномерно распределяла.

Он возился под днищем минут двадцать. Галина Ивановна стояла рядом, подавала инструменты, которые Александр Алексеевич требовал из-под машины, и молча молилась.

— Всё, — сказал наконец он, вылезая наружу. Весь в грязи, в масле, с паутиной в волосах, но счастливый. — Готово.

— Работает? — с сомнением спросила Галина Ивановна.

— Сейчас проверим.

Они сели в машину. Александр Алексеевич завел двигатель, тронулся. Под днищем было тихо. Совсем тихо. Только ровный шум мотора и шелест шин по асфальту.

— Работает! — заорал Александр Алексеевич и даже посигналил от радости. — Работает, мать его!

— Саш, ты гений, — выдохнула Галина Ивановна.

— Не гений, Галь. Я просто мужик с руками. И с головой. И со шкивом.

Они ехали дальше, и в машине было тихо и спокойно. Александр Алексеевич посмотрел в зеркало заднего вида. Сзади, на фоне уходящей дороги, маячила та самая свалка, подарившая ему спасение.

— А ведь правду говорят, — сказал он задумчиво. — Ненужных вещей не бывает. Бывает неподходящее время. Вон шкив этот, наверное, лет сорок лежал, ждал, когда я мимо проеду.

— И дождался, — улыбнулась Галина Ивановна.

— И дождался.

Они ехали домой. Двенадцать мешков картошки, ящики с овощами, бидон молока и счастливое чувство, что любую проблему можно решить, если не паниковать и верить в свои руки.

— Галь, — сказал вдруг Александр Алексеевич. — А знаешь, что я понял?

— Что?

— Чёрная полоса — она не навсегда. И даже когда гремит так, что уши закладывает — это просто звук. А за звуком всегда тишина. Или шкив. Главное — не останавливаться.

— Не остановились же, — Галина Ивановна положила руку ему на плечо.

— Не остановились, — согласился Александр Алексеевич. — И не остановимся.

За окном моросил дождь, но в салоне было тепло и сухо. Дворники работали исправно, смазанные советским литолом. А под днищем было тихо, как в храме.
--

Глава 8. Сокровища промышленной свалки

БЕЛАЯ ПОЛОСА №3: Находка на свалке и ремонт защиты

---

После того как грохот под днищем стих, а Александр Алексеевич вылез из-под машины с видом полководца, выигравшего решающее сражение, Галина Ивановна посмотрела на него и вдруг рассмеялась. Смеялась она долго, до слез, до икоты, так что пришлось останавливаться и ждать, пока успокоится. "Ты на кого похож, Саш! — вытирала она слезы. — У тебя в волосах паутина, на щеке солидол, в руках какой-то чугунный огрызок, а глаза горят, как у мальчишки, который клад нашел!" И Александр Алексеевич подумал: а ведь она права. Клад. Самый настоящий клад. Не золото, не бриллианты, а чугунный шкив, резиновый фиксатор и чувство, что ты еще на что-то годен. Что руки твои помнят, голова варит, а удача — она не в деньгах, она в умении увидеть решение там, где другие видят только мусор.

До города оставалось километров двадцать, и Александр Алексеевич чувствовал себя триумфатором. «Гранта» бежала легко, подвеска не гремела, двигатель урчал довольно, как сытый кот. Даже дождь прекратился, и сквозь тучи пробилось солнце — жиденькое, октябрьское, но все-таки солнце.

— Саш, — Галина Ивановна откинулась на сиденье и блаженно закрыла глаза. — А ведь здорово мы придумали. Со шкивом этим.

— А то, — самодовольно хмыкнул Александр Алексеевич. — Главное в жизни, Галь, — смекалка. Без смекалки ты кто? Ты просто человек с проблемой. А со смекалкой — ты человек с решением.

— И с чугуном, — добавила Галина Ивановна.

— И с чугуном, — согласился Александр Алексеевич. — Чугун, Галь, это вообще отдельная песня. Чугун — это на века. Не то что ихний алюминий или, прости господи, пластик.

Он вспомнил развалившуюся трапецию дворников, пластиковые шарниры, которые рассыпались в труху, и покачал головой.

— Раньше делали — да, — продолжил он философствовать. — Раньше, если вещь, значит, вещь. У меня отец топор хранил — так тому топору лет сто было, а он всё рубил, зараз. А теперь? Купил лопату — через месяц погнулась. Купил сковородку — через год покрытие облезло. Одноразовый мир.

— А шкив вон не облез, — поддержала Галина Ивановна.

— А шкив не облез, — довольно кивнул Александр Алексеевич. — Потому что шкив — он совестливый. Он знает, что его дело — крутиться и не подводить.

Они въехали в город, и привычная суета закружилась вокруг — автобусы, маршрутки, люди с сумками, бабки у переходов. Александр Алексеевич лавировал в потоке, и «Гранта» слушалась его, как преданная лошадь.

— Сразу к Сергею? — спросила Галина Ивановна.

— Ага. Надо показать ему нашу конструкцию. Пусть оценит.

Сергей был в гараже, как всегда. Он сидел на старом стуле, курил и читал газету «Жизнь» — про то, как у одной бабы вырос огурец в форме члена партии, и она теперь не знает, то ли съесть, то ли в музей сдать.

— О, явились, — сказал он, завидев «Гранту». — С победой?

— С победой, — Александр Алексеевич вышел из машины и торжественно, как орден, продемонстрировал шкив. — Гляди.

Сергей посмотрел на шкив, потом под машину, потом снова на шкив. Затянулся, выпустил дым, почесал затылок.

— Ты это... — сказал он с уважением. — Ты, Саша, гений, оказывается.

— Да ладно, — отмахнулся Александр Алексеевич, но по глазам было видно — приятно. — Обычная смекалка.

— Не скажи, — Сергей обошел машину, заглянул под днище, поцокал языком. — Конструкция рабочая. На века. Этот шкив теперь до пенсии прослужит. А может, и дольше.

— До пенсии мне как раз и надо, — усмехнулся Александр Алексеевич. — До пенсии рукой подать.

— Ну вот, — Сергей хлопнул его по плечу. — Считай, подарок судьбы. А где нашел-то?

— На свалке.

Сергей замер, потом расхохотался. Смеялся он громко, басовито, так что вороны с соседних деревьев взлетели.

— На свалке! — повторял он сквозь смех. — На свалке, ёкарный бабай! Саша, ты не мужик, ты ходячее народное творчество!

— А что такого? — Александр Алексеевич даже обиделся немного. — Свалка — это место скопления ценных ресурсов. Там если головой думать, можно такое найти...

— Да я не спорю, — Сергей утер слезы. — Я восхищаюсь. Ты, главное, это... мойщикам потом не рассказывай, а то весь город полезет на свалку за запчастями.

— Не полезут, — уверенно сказал Александр Алексеевич. — Городские не полезут. У них гордость. Им надо в магазине купить, желательно подороже, чтобы потом выкинуть и еще новые купить.

— Истину глаголешь, — Сергей кивнул и закурил новую сигарету. — Ладно, давай посмотрим, что у тебя там.

Они загнали «Гранту» в гараж, подняли на домкрате. Сергей долго изучал конструкцию, щупал, дергал, даже попытался сдвинуть шкив рукой — но чугун был недвижим, как скала.

— Держится, — констатировал он. — Намертво. Даже варить не надо. Если только для профилактики.

— Ага, — довольно сказал Александр Алексеевич. — А если приварить, то уже не снимется. А так, если что, открутил фиксатор — и всё.

— Ну ты прям Кулибин, — покачал головой Сергей. — Ладно, пошли чай пить. Расскажешь, как картошку копали.

Они сидели в гараже, пили чай из мутных кружек, закусывали бутербродами с салом (тетя Клава дала с собой, целый шмат, душевная женщина). Сергей слушал рассказ про тётю Клаву, про баню, про грохот под днищем, и довольно кивал.

— Жизнь, Саша, она интересная штука, — сказал он, когда Александр Алексеевич закончил. — Вот вроде всё плохо: денег нет, машина ломается, работа непонятно когда начнется. А ты сидишь — и хорошо. Почему?

— Почему? — переспросил Александр Алексеевич.

— А потому что ты, Саша, не в деньгах счастье ищешь. Ты в деле. Ты как река — течешь себе по руслу, а что там на берегах — песок или золото — тебе без разницы. Ты главное — течешь.

— Философ ты, Сергей, — усмехнулся Александр Алексеевич.

— Не философ. Жизнь просто вижу. Тысячи их тут мимо проезжают — у всех глаза пустые. А у тебя — горят. Потому что ты сегодня свалку ограбил, защиту починил и домой картошку привез. Для тебя это — победа. А для них — только деньги.

Александр Алексеевич задумался. А ведь Сергей прав. Для него этот день действительно был победой. Маленькой, незаметной для других, но победой. Он не сдался, не запаниковал, не бросил машину посреди дороги. Он нашел выход. Он починил. Он доехал.

— Ладно, — сказал он, допивая чай. — Поеду я. Галина ждет. Да и картошку выгружать надо.

— Езжай, — кивнул Сергей. — И это... заезжай, если что. Вместе чай пить веселее.

— Заеду.

Александр Алексеевич выехал из гаражей и покатил домой. Настроение было отличное, несмотря на усталость. Он думал о том, что сегодня случилось много всего — и плохого, и хорошего. Но хорошего, пожалуй, больше. Потому что плохое — оно как дождь: прошел и забылся. А хорошее остается.

— Шкив, — сказал он вслух и улыбнулся. — Кто бы мог подумать.

Дома его ждала Галина Ивановна с горячим ужином и чистым полотенцем.

— Мойся давай, — скомандовала она. — А то от тебя пахнет, как от гаража.

— Это запах победы, Галь, — возразил Александр Алексеевич, но послушно пошел в ванную.

Когда он вышел — чистый, румяный, с мокрыми волосами, — на столе уже дымилась картошка с салом, соленые огурцы и стояла бутылка.

— Это что? — удивился Александр Алексеевич.

— А это, — Галина Ивановна торжественно поставила бутылку на стол, — тети Клавин самогон. Она мне дала с собой, сказала: «Саше отдай, он сегодня герой».

— Герой, — повторил Александр Алексеевич и сел за стол. — А почему герой?

— А потому что без тебя мы бы без картошки остались. И без молока. И без всего.

— Ну, допустим, без меня бы вы тоже как-нибудь... — начал было Александр Алексеевич, но Галина Ивановна перебила.

— Никак бы. Ты у нас главный. Ты — мотор. Ты — голова. И руки у тебя золотые.

Александр Алексеевич посмотрел на неё, на её усталое, но счастливое лицо, и почувствовал, как в груди разливается тепло.

— Ладно, — сказал он. — Давай по маленькой. За победу. За шкив. За тётю Клаву. И за нас.

— За нас, — согласилась Галина Ивановна.

Они выпили, закусили, и Александр Алексеевич почувствовал, как усталость уходит, сменяясь спокойствием и уверенностью. Завтра будет новый день. Завтра будут новые проблемы. Но сегодня — сегодня он победил. А это значит, что белая полоса всё-таки существует. И она длиннее, чем кажется.

Глава 9. Теплый дом и полная кладовая

БЕЛАЯ ПОЛОСА №4: Урожай и семейный уют

---

Утро после возвращения из Степановщины началось с того, что Александр Алексеевич проснулся и долго лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к себе. Тело ломило, как после хорошей драки — спина ныла, колени поскрипывали, пальцы на руках отказывались сжиматься в кулак. Но на душе было такое благостное спокойствие, будто он не картошку копал, а в санатории отдыхал. Галина Ивановна уже возилась на кухне, и оттуда доносились запахи, от которых даже у мертвого проснулся бы аппетит: жарилась та самая картошка, пахло свежим хлебом и чем-то ещё, неуловимо домашним. Александр Алексеевич потянулся, хрустнул суставами и подумал: "А ведь жизнь, ёксель-моксель, налаживается". И от этой мысли стало ещё теплее.

---

Картошка на сковородке шкворчала и подпрыгивала, как живая. Лук жарился до золотистого цвета, сало топилось, превращаясь в прозрачные шкварки. Александр Алексеевич сидел за столом, смотрел на это кулинарное волшебство и чувствовал себя если не королём, то уж точно очень обеспеченным человеком.

— Галь, — сказал он, втягивая носом запахи. — А ведь у нас теперь еды — на всю зиму. Ты представляешь?

— Представляю, — Галина Ивановна ловко перевернула картошку лопаткой. — Двенадцать мешков — это не шутка. Если по-умному расходовать, до весны хватит.

— А капуста? А свекла? А огурцы соленые? — Александр Алексеевич аж зажмурился от удовольствия. — Галь, мы богачи. Натуральные богачи.

— Богачи не богачи, а голодать не будем, — согласилась Галина Ивановна.

Она поставила перед ним тарелку — с горой картошки, посыпанной укропом, с двумя солеными огурцами (хрусткими, ядреными, такими, что скулы сводит) и с ломтем черного хлеба, намазанным салом с чесноком.

— Ешь давай, — сказала она. — Набирайся сил. Сегодня ещё подвал разбирать будем.

— А что там разбирать? — Александр Алексеевич уже вовсю работал вилкой.

— А то, — Галина Ивановна села напротив, налила себе чаю. — Надо прошлогоднюю картошку перебрать, банки переставить, порядок навести. А то у меня там, знаешь, как на складе боеприпасов — всё вперемешку.

— Наведем, — пообещал Александр Алексеевич с набитым ртом. — Сегодня наведем, завтра наведем — и будет у нас порядок.

После завтрака они спустились в подвал. Подвал был старый, ещё от родителей Галины Ивановны достался, с кирпичными стенами, с полками, сбитыми из толстых досок, и с запахом, который не спутаешь ни с чем другим. Запах подвала — это смесь сырости, земли, прошлогодних яблок и вечности.

— Ох ты ж, — присвистнул Александр Алексеевич, оглядываясь. — А у нас тут, Галь, действительно склад.

Полки ломились от банок. Соленые огурцы, помидоры, лечо, икра кабачковая, варенье из смородины, компоты — всё это стояло рядами, как солдаты на параде.

— Это я летом крутила, — скромно сказала Галина Ивановна. — Пока ты по гаражам пропадал.

— Галь, — Александр Алексеевич даже шапку снял от уважения. — Ты у меня не жена, ты фельдмаршал. У тебя тут стратегический запас на случай ядерной войны.

— На случай зимы, — поправила Галина Ивановна. — Ладно, давай работать.

Они разгружали привезенное, переставляли, перебирали. Александр Алексеевич таскал мешки с картошкой, а Галина Ивановна сортировала — крупную в один ящик, среднюю в другой, мелкую — в третий, на корм, если вдруг курей заведут.

— А может, и правда курей завести? — задумчиво сказал Александр Алексеевич, присаживаясь на ящик передохнуть.

— Курей? — Галина Ивановна удивилась. — Ты с ума сошел? У нас во дворе курятника нет.

— Построим, — легкомысленно махнул рукой Александр Алексеевич. — Я, Галь, могу всё. Ты же знаешь. Курятник — это ж не двигатель внутреннего сгорания. Тут сложностей никаких.

— А кормить? А убирать? — Галина Ивановна покачала головой. — Ты сначала с работой определись, а потом про курей думай.

— Работа будет, — уверенно сказал Александр Алексеевич. — Вон, в ЧОПе обещали. Через неделю оформлюсь — и пойдут денежки.

— Дай бог, — вздохнула Галина Ивановна и перекрестилась на всякий случай.

Часа через три подвал обрёл тот самый идеальный порядок, который радовал глаз и успокаивал душу. Всё стояло по полочкам, по банкам, по ящикам. Картошка — отдельно, свекла — отдельно, морковь — отдельно, присыпанная песком, чтобы не вяла. Банки с огурцами и помидорами красовались на верхних полках, варенье — пониже, компоты — в углу.

— Красота, — сказал Александр Алексеевич, оглядывая результаты трудов. — Галь, мы с тобой молодцы. Теперь никакой кризис не страшен.

— Кризис не страшен, — согласилась Галина Ивановна. — А вот безденежье — страшно. Но с такой кладовой, Саш, мы не пропадем.

Они поднялись наверх, отмылись от подвальной пыли и сели на веранде. Веранда у них была маленькая, но уютная, с резными перилами и старой яблоней, которая заглядывала прямо в окно.

— Чай будешь? — спросила Галина Ивановна.

— А давай, — кивнул Александр Алексеевич.

Она принесла чай — в заварнике с отбитым носиком, но чай был отменный, с мятой и смородиновым листом. Александр Алексеевич грел руки о кружку и смотрел на сад. Сад был уже почти голый, листья облетели, но в этом тоже была своя красота — строгая, спокойная, предзимняя.

— Саш, — сказала вдруг Галина Ивановна. — А ведь хорошо-то как.

— Хорошо, — согласился он.

— Я не про то, что денег нет. Я про то, что мы вместе. Что дом есть. Что картошка в подвале. Что ты рядом.

Александр Алексеевич посмотрел на неё. Сидит, в платке, с кружкой в руках, глаза добрые, морщинки у глаз — и такая она родная, такая своя, что сердце сжимается.

— Галь, — сказал он. — А ведь я тебя люблю.

— Знаю, — улыбнулась она. — Я тоже.

Они сидели молча, пили чай, и каждый думал о своём, но мысли у них были об одном: о том, что жизнь, несмотря на все трудности, прекрасна. Потому что есть главное. А главное — это не деньги. Главное — это когда есть с кем разделить и радость, и беду. Когда есть с кем картошку копать и подвал разбирать. Когда есть с кем чай пить на веранде и молчать — и это молчание дороже любых слов.

— Галь, — прервал тишину Александр Алексеевич. — А давай завтра в город съездим?

— Зачем?

— Ну, — он замялся. — Может, в кино сходим? Давно не были. Или просто погуляем. А то всё работа да работа.

Галина Ивановна удивилась. Предложение было неожиданным — Александр Алексеевич вообще-то не любитель городских развлечений, его стихия — гараж, машина, инструменты.

— А чего это ты вдруг? — спросила она с подозрением.

— А ничего, — пожал он плечами. — Просто захотелось. Пока тепло ещё, пока дождей нет. Пройдемся по набережной, мороженого поедим. Как в молодости.

— В молодости мы на мотоцикле гоняли, а не мороженое ели, — напомнила Галина Ивановна.

— Ну, значит, восполним пробелы, — улыбнулся Александр Алексеевич.

Галина Ивановна посмотрела на него долгим взглядом и кивнула.

— Хорошо, Саш. Завтра в город. А сегодня — отдыхать.

Они допили чай, и Александр Алексеевич пошёл в гараж — проведать «Гранту». Машина стояла под навесом, гордая, с тем самым шкивом под днищем, с дворниками, смазанными советским литолом. Александр Алексеевич погладил её по капоту, как лошадь.

— Ну что, родимая, — сказал он. — Спасибо тебе. Вывезла.

«Гранта» молчала, но Александр Алексеевич чувствовал — она довольна. Она сделала своё дело, и сделала хорошо.

Вечером они сидели на кухне, слушали радио и читали старые газеты. За окном темнело, зажигались огни в соседних домах, где-то лаяла собака, где-то играла музыка. Обычный вечер. Обычная жизнь.

И в этой обычности было столько счастья, что Александр Алексеевич даже зажмурился.

— Галь, — сказал он. — А ведь это она и есть.

— Кто?

— Белая полоса. Вот она. Прямо сейчас. Сидим, чай пьём, радио слушаем. Картошка в подвале. Машина целая. Ты рядом.

Галина Ивановна посмотрела на него, улыбнулась и ничего не сказала. А что тут скажешь? Он прав.

— Только вот работа, — вздохнул Александр Алексеевич. — ЧОП этот. Хоздеев. Всё равно ведь придётся идти. И стоять там, у турникета. И кланяться.

— А ты не кланяйся, — посоветовала Галина Ивановна. — Ты просто работай. Работа — она не зазорная. Зазорно — руки в штаны прятать.

— Это верно, — согласился Александр Алексеевич. — Не зазорно. А неприятно.

— Переживёшь, — отрезала Галина Ивановна. — Ты у меня сильный.

— Сильный, — усмехнулся Александр Алексеевич. — А что делать? Приходится.

Они помолчали. Радио играло старую песню про то, как хорошо быть молодым. Александр Алексеевич вспомнил свою молодость — завод, рацпредложения, друзья, — и вздохнул.

— А знаешь, Галь, — сказал он вдруг. — Я ведь ни о чём не жалею. Ну, почти ни о чём. Жизнь прожил — не зря. Руки при деле. Ты рядом. Что ещё надо?

— Ничего, — ответила Галина Ивановна. — Больше ничего.

Они сидели и слушали, как за окном шумит ветер. Но в доме было тепло. В подвале была еда. А на душе — покой.

И это было главное.

Глава 10. Возвращение в реальность

---

Утро понедельника ворвалось в жизнь Александра Алексеевича настойчивым звонком будильника, который он забыл отключить еще с тех времен, когда пытался найти работу через интернет. За окном моросил противный дождь, небо висело низко, как потолок в хрущевке, а в голове медленно, но верно вызревала мысль: сказка кончилась. Картошка выкопана, подвал приведен в порядок, банки с соленьями радуют глаз — но жизнь не сводится к одной только кладовой. Есть ещё ЧОП, есть оформление, есть профессор Хоздеев, есть, в конце концов, защита картера, которую надо варить капитально, а не на соплях держать со шкивом. Александр Алексеевич полежал ещё минуту, собираясь с духом, потом резко сел на кровати и сказал вслух: "Вставай, Воробьев. Реальность не ждёт". Галина Ивановна уже возилась на кухне, и оттуда доносился запах блинов — последних, из той самой проросшей картошки, но от этого ещё более вкусных.

---

После завтрака Александр Алексеевич оделся поприличнее — не в гаражную куртку, а в более-менее приличное пальто, которое Галина Ивановна выбила ещё весной, — и отправился в город. Дела накопились, как снежный ком: надо было зайти в ЧОП, уточнить насчет оформления, потом к Олегу-сварщику договориться насчет защиты, и ещё в банк заглянуть — узнать, не одобрят ли хоть маленький кредит до пенсии, потому что жить на одной картошке, конечно, можно, но разнообразия хочется.

Город встретил его привычной суетой. Люди бежали по делам, автобусы пыхтели, троллейбусы искрили на поворотах. Александр Алексеевич шёл не спеша, разглядывал витрины, думал о своём.

Возле института он остановился сам не зная зачем. Просто ноги принесли. Постоял, посмотрел на знакомое здание с колоннами, на вывеску "Пединститут", на студентов, которые курили у входа, хотя, кажется, уже и не курят нигде, но эти курили — видимо, будущие учителя литературы, которым закон не писан.

И тут он увидел Хоздеева.

Профессор выходил из института в сопровождении двух молодых людей — видимо, аспирантов. Он что-то им говорил, размахивал портфелем, поправлял очки. Вид у него был важный, значительный, как у человека, который несёт миру свет знания, даже если мир этого света не очень-то и ждёт.

Александр Алексеевич хотел отвернуться, но поздно — Хоздеев посмотрел в его сторону. Посмотрел рассеянно, скользнул взглядом и... и вдруг остановился.

— Воробьев? — сказал он неуверенно. — Саша Воробьев?

Александр Алексеевич замер. Вот тебе и ёкарный бабай. Узнал-таки.

— Здравствуйте, Николай Петрович, — сказал он как можно спокойнее.

Хоздеев подошёл ближе, всмотрелся в лицо.

— Батюшки, — сказал он с искренним удивлением. — Сколько лет, сколько зим! Ты как здесь? Заходил в институт?

— Да так, — Александр Алексеевич пожал плечами. — Мимо проходил. Дела в городе.

— Дела, дела, — Хоздеев покачал головой. — А я ведь тебя вспоминал недавно. Помнишь, как мы с тобой в шахматы резались? Ты меня тогда обыграл три раза подряд. Я неделю ходил злой.

— Помню, — усмехнулся Александр Алексеевич. — Вы тогда сказали, что я играю не по правилам, а по наитию.

— Ну да, ну да, — засмеялся Хоздеев. — А оно, это наитие, и есть самый лучший метод. Ты как вообще? Чем занимаешься? Работаешь где?

Александр Алексеевич замялся. Вот она, та самая минута, которой он боялся. Сказать правду? Что собирается в охрану, стоять у турникета и проверять документы?

— Да так, — сказал он уклончиво. — Между работами пока. На пенсию скоро.

— На пенсию? — Хоздеев удивился. — Так мы же ровесники! Мне до пенсии ещё... ну, теоретически. А практически — работаю, пока носят. Наука, знаешь, не терпит перерывов.

— Знаю, — кивнул Александр Алексеевич.

Повисла неловкая пауза. Аспиранты переминались с ноги на ногу, поглядывали на часы. Хоздеев тоже засуетился.

— Ну, Саша, — сказал он, протягивая руку. — Рад был увидеть. Ты заходи, если что. В институт. Я теперь завкафедрой, у меня всегда дверь открыта. Для старых друзей.

— Спасибо, — Александр Алексеевич пожал протянутую руку. — Зайду как-нибудь.

Хоздеев ушёл в сопровождении аспирантов, а Александр Алексеевич остался стоять у входа. На душе было муторно. Вроде бы и ничего плохого не случилось, даже наоборот — Хоздеев оказался нормальным мужиком, вспомнил, улыбнулся, руку пожал. А всё равно неприятно. Потому что неравны они теперь. Один — завкафедрой, с портфелем и аспирантами. Другой — безработный, с пуговицей в кошельке и перспективой стоять в форме у турникета.

— Ладно, — сказал он себе. — Пошли дальше. Работа не волк, в лес не убежит. А если и убежит — туда ей и дорога.

Он зашёл в ЧОП «Рубикон». Кадровик был на месте, сидел за тем же столом, пил чай из граненого стакана.

— О, Воробьев! — обрадовался он. — А я тебя жду. Справки твои пришли, разрешения почти готовы. Через недельку можешь выходить.

— Через недельку? — переспросил Александр Алексеевич. — Это хорошо. А форма какая?

— Форма как форма, — кадровик пожал плечами. — Куртка, штаны, значок. Не смокинг, конечно, но для работы сойдёт. Ты главное — не дёргайся. Привыкнешь.

— Привыкну, — вздохнул Александр Алексеевич.

— Чего кислый такой? — кадровик внимательно посмотрел на него. — Случилось что?

— Да нет, — отмахнулся Александр Алексеевич. — Встретил тут одного... знакомого. Профессора. Из института.

— А-а, — понимающе протянул кадровик. — Хоздеева, что ли?

— Его.

— Ну и чего? Укусил он тебя?

— Да нет, нормально всё. Даже руку пожал. Только...

— Только что?

— Только странно это, — признался Александр Алексеевич. — Раньше мы на равных были. А теперь он — профессор, а я... ну, ты понимаешь.

Кадровик посмотрел на него долгим взглядом, потом налил чаю во второй стакан и пододвинул Александру Алексеевичу.

— Садись, Воробьев, — сказал он. — Пей чай. И слушай. Я тебе одну вещь скажу, ты её запомни.

Александр Алексеевич сел, взял стакан.

— Работа, — сказал кадровик, — она не делит людей на профессоров и охранников. Работа — она просто работа. Кто-то книги пишет, кто-то турникеты охраняет. И то и другое нужно. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Александр Алексеевич.

— А если не понимаешь, — продолжил кадровик, — то вот тебе пример. У меня брат — профессор. В Москве, в университете. Доктор наук. А я — кадровик в ЧОПе. И что? Мы братья. Он меня уважает, я его уважаю. Потому что не в работе дело. Дело в человеке.

Александр Алексеевич задумался. А ведь верно. Не в работе дело. Хоздеев, может, и профессор, но что он умеет, кроме своих лекций? Дворник починить сможет? Защиту примотать? Вряд ли.

— Спасибо, — сказал он кадровику. — Успокоил.

— На здоровье, — кивнул тот. — Ты главное — не дёргайся. Всё будет хорошо.

От кадровика Александр Алексеевич пошёл к Олегу-сварщику. Олег жил в соседнем районе, в частном доме, и держал во дворе небольшую мастерскую.

Олег был мужик лет сорока пяти, простой, прямой, с руками, которые помнили не только сварку, но и, кажется, всё на свете. Он сидел во дворе, варил какие-то ворота, и искры летели во все стороны, как салют.

— Здорово, Олег! — крикнул Александр Алексеевич.

Олег поднял маску, улыбнулся.

— О, Саша! Проходи, давай. Сейчас закончу — поговорим.

Александр Алексеевич присел на скамейку, смотрел, как Олег колдует над воротами. Работа у него спорилась, горела в прямом и переносном смысле.

Через полчаса Олег закончил, отложил аппарат, снял маску.

— Ну, рассказывай, — сказал он, садясь рядом. — Чего хотел?

— Защиту надо варить, — сказал Александр Алексеевич. — На «Гранте». Отвалилась почти. Я пока шкивом примотал, но это временно.

— Шкивом? — Олег удивился. — Каким шкивом?

Александр Алексеевич рассказал историю про свалку, про находку, про резиновый фиксатор. Олег слушал и качал головой.

— Ну ты, Саша, даёшь, — сказал он, когда рассказ закончился. — Из мусора — конфетку. Это ж надо додуматься.

— А что делать? — пожал плечами Александр Алексеевич. — Голь на выдумки хитра.

— Это точно, — согласился Олег. — Ладно, приезжай завтра к трём. Посмотрю твою конструкцию, приварю нормально.

— Договорились, — обрадовался Александр Алексеевич. — Спасибо, Олег.

— Не за что, — отмахнулся тот. — Ты главное — приезжай. А то у меня завтра день свободный, а послезавтра — объект.

— Приеду, — пообещал Александр Алексеевич.

Домой он вернулся уже затемно. Галина Ивановна ждала с ужином.

— Ну как? — спросила она.

— Нормально, — сказал Александр Алексеевич, садясь за стол. — В ЧОПе всё готово, через неделю выходить. К Олегу завтра в три.

— А Хоздеев?

— А что Хоздеев? — Александр Алексеевич пожал плечами. — Встретил я его. Нормальный мужик. Даже руку пожал.

— Ну вот видишь, — улыбнулась Галина Ивановна. — А ты боялся.

— Не боялся, — возразил Александр Алексеевич. — Переживал просто.

— Переживал, боялся — какая разница? Главное, что всё хорошо.

— Хорошо не хорошо, — вздохнул Александр Алексеевич. — А жить как-то надо. Завтра к Олегу, послезавтра в банк схожу, узнаю про кредит.

— В банк? — удивилась Галина Ивановна. — Зачем?

— Аккумулятор надо новый, — объяснил Александр Алексеевич. — Старый скоро сдохнет совсем. А без машины нам никак.

— Это верно, — согласилась Галина Ивановна. — Ладно, Саш, давай ужинать. Завтра новый день.

Они ужинали молча, каждый думал о своём. Александр Алексеевич думал о завтрашнем дне, о сварке, о банке, о Хоздееве. Мысли путались, но в целом настроение было боевое. Всё налаживалось. Медленно, со скрипом, но налаживалось.

— Галь, — сказал он вдруг. — А ведь жизнь, она как зебра. То чёрное, то белое.

— Знаю, — кивнула Галина Ивановна.

— Главное — не останавливаться, — добавил Александр Алексеевич. — Идти вперёд. Даже если полоса чёрная.

— Идём, — улыбнулась Галина Ивановна. — Вместе.

И Александр Алексеевич улыбнулся в ответ. Потому что вместе — это главное. А всё остальное приложится.

---



Глава 11. Мертвый аккумулятор

ЧЕРНАЯ ПОЛОСА №5: Отказ техники в критический момент

---

Ночь прошла беспокойно. Александр Алексеевич ворочался с боку на бок, скрипел пружинами старого дивана, считал овец, потом перестал считать, потому что овцы почему-то представлялись ему в виде профессора Хоздеева, который важно шествовал по полю в мантии и с указкой. Под утро провалился в тяжёлый сон без сновидений, а проснулся от того, что за окном кто-то громко заводил машину. "Заводит и заводит, — подумал спросонья Александр Алексеевич. — Хорошая машина, с первого раза берёт". И тут его как током ударило: сегодня к Олегу! В три часа! А аккумулятор? Он же вчера даже не проверил! Александр Алексеевич вскочил с дивана, натянул штаны и, забыв про завтрак, побежал в гараж. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове стучала одна мысль: "Только не сегодня, только не сейчас, дай, господи, сил этому аккумулятору".

---

Гараж встретил его запахом бензина, масла и вчерашней солярки, которой Александр Алексеевич по осени всегда обрабатывал доски, чтобы не гнили. «Гранта» стояла на своём месте, темно-синяя, с каплями утреннего тумана на стеклах, красивая, но обманчиво-спокойная, как женщина, которая что-то задумала.

Александр Алексеевич открыл дверцу, сел за руль. Ключ в замке зажигания повернулся с привычным щелчком. Приборная панель засветилась приветливо, лампочки замигали, как новогодняя гирлянда. Александр Алексеевич выдохнул, перекрестился на всякий случай и повернул ключ дальше.

В ответ — тишина.

Не та тишина, которая бывает, когда двигатель работает ровно и спокойно. А та, которая бывает, когда аккумулятору глубоко наплевать на все ваши планы, надежды и договорённости.

— Ну давай, — прошептал Александр Алексеевич и повернул ключ ещё раз.

Стартер издал звук, похожий на предсмертный хрип больного тюленя, и замолчал навсегда.

— Да ёксель-моксель! — заорал Александр Алексеевич так, что где-то в соседнем гараже залаяла собака.

Он выскочил из машины, открыл капот. Аккумулятор стоял на месте, сиротливо поблёскивая клеммами. Красивый такой аккумулятор, между прочим. Не новый, конечно, но Александр Алексеевич за ним ухаживал: зимой домой заносил, летом клеммы чистил, электролит доливал вовремя. И вот — на тебе.

— Ты чего орёшь, Саша? — раздался голос из соседнего бокса.

Это был дядя Вася, местный старожил, который держал в гараже «копейку» семидесятого года выпуска и утверждал, что она ещё его правнуков переживёт.

— Аккумулятор сдох, — мрачно сообщил Александр Алексеевич.

— Совсем?

— Совсем.

Дядя Вася подошёл, поцокал языком, пощупал аккумулятор, как врач щупает больного.

— Да, — сказал он с видом эксперта. — Кранты твоему аккумулятору. Похоже, банка замкнула. Или пластины осыпались. Тут уж не воскресишь.

— А может, попробовать? — с надеждой спросил Александр Алексеевич. — Зарядить там, или...

— Пробовать нечего, — отрезал дядя Вася. — Новый надо. Пять тысяч, не меньше.

Пять тысяч. У Александра Алексеевича в кармане было ровно триста сорок семь рублей — мелочь, которую Галина Ивановна дала на хлеб и молоко. До пенсии — семь дней. До работы в ЧОПе — примерно столько же.

— Вот и всё, — сказал Александр Алексеевич, закрывая капот. — Приехали.

Дядя Вася посмотрел на него с сочувствием, но ничего не сказал. Что тут скажешь? Денег нет — и нет.

Александр Алексеевич сел на ящик из-под инструментов, достал папиросу (он не курил уже лет десять, но в гараже для таких случаев держал), закурил и закашлялся. Папироса оказалась крепче, чем он помнил.

В голове было пусто и холодно, как в том самом аккумуляторе. Мысли не шли. Было только одно: Олег ждёт в три, а он не приедет. Подведёт человека. А Олег — мужик хороший, он ради него время освободил, объект перенёс.

— Надолго я в этой чёрной полосе, — сказал Александр Алексеевич вслух.

— А ты не раскисай, — посоветовал дядя Вася. — Жизнь, она длинная. Всё перемелется.

— Перемелется, — горько усмехнулся Александр Алексеевич. — Только мука будет.

Он погасил папиросу, зачем-то положил окурок в карман (привычка с советских времён — не сорить) и пошёл домой.

Галина Ивановна встретила его на пороге. Она уже всё поняла по лицу.

— Не заводится? — спросила она тихо.

— Не заводится, — кивнул Александр Алексеевич. — Аккумулятор сдох. Новый надо. Пять тысяч.

Галина Ивановна вздохнула, но ничего не сказала. Что тут скажешь? Денег нет, это факт. А факты, как известно, упрямая вещь.

— А Олег? — спросила она.

— А что Олег? — Александр Алексеевич развёл руками. — Подвёл я Олега. Не приеду.

— Может, позвонишь ему? Предупредишь?

— Надо бы, — согласился Александр Алексеевич. — Только телефона у него нет. Он же старовер почти, без мобилы живёт.

— Тогда сходи, — предложила Галина Ивановна. — Пешком. Скажешь, что так и так, аккумулятор подвёл. Он поймёт.

— Поймёт, — кивнул Александр Алексеевич. — Далековато только. Часа два идти.

— А ты иди, — настаивала Галина Ивановна. — Нехорошо человека подводить. Он же для тебя старался.

Александр Алексеевич посмотрел на неё, на её доброе, усталое лицо, и почувствовал, как внутри закипает злость. Не на неё, конечно. На себя. На свою беспомощность. На этот дурацкий аккумулятор. На жизнь, которая то белая, то чёрная, а сейчас вот конкретно чёрная.

— Ладно, — сказал он. — Пойду.

Он надел куртку, шапку, взял палку на всякий случай (мало ли, собаки или просто опереться) и пошёл через весь город к Олегу.

Дорога была длинной. Он шёл по мокрым тротуарам, обходил лужи, смотрел на проезжающие машины и думал о том, как же всё не вовремя. Ну почему именно сегодня? Почему именно сейчас, когда всё вроде бы налаживалось?

Город жил своей обычной жизнью. Магазины работали, люди спешили, где-то играла музыка, где-то ругались. Александр Алексеевич чувствовал себя чужим в этом празднике жизни. Или не празднике. В этой обычной жизни, где у всех есть машины, деньги, дела.

Через час он дошёл до района, где жил Олег. Улицы здесь были тихие, частные дома с палисадниками, собаки на цепях, бабки на лавочках.

Олег был во дворе, как и вчера. Варил какие-то железки, искры летели.

— О, Саша! — удивился он, увидев Александра Алексеевича. — А ты чего пешком? Машина где?

— Машина там, — махнул рукой Александр Алексеевич. — Аккумулятор сдох. Не заводится.

Олег отложил сварку, снял маску, подошёл.

— Совсем?

— Совсем. Новый надо. А денег нет. До пенсии неделя.

Олег помолчал, почесал затылок.

— Понятно, — сказал он. — Ну, бывает. Ты не переживай, Саша. Дело житейское.

— Ты уж извини, что подвёл, — вздохнул Александр Алексеевич. — Хотел как лучше, а получилось...

— Да ладно, — перебил Олег. — Кто ж знал? Аккумулятор — он как баба: сегодня есть, завтра нет. Ты главное — не раскисай.

— Не раскисаю, — соврал Александр Алексеевич.

— Вижу, что раскисаешь, — усмехнулся Олег. — Ладно, давай чай пить. Всё равно перерыв.

Они сидели во дворе, пили чай из железных кружек, и Олег рассказывал про свои дела. Александр Алексеевич слушал вполуха, кивал, а сам думал о своём.

— Слушай, — сказал вдруг Олег. — А ты кредит пробовал взять? В банке?

— Пробовал, — вздохнул Александр Алексеевич. — Заявку оставил. Но пока молчат.

— Молчат — значит, думают, — философски заметил Олег. — Может, и одобрят. Ты ж у нас человек надёжный, с руками.

— С руками — да, — согласился Александр Алексеевич. — А с деньгами — нет.

— Деньги — дело наживное, — отмахнулся Олег. — Вот получишь кредит — купишь аккумулятор, приедешь, я тебе защиту привар. И заживёшь.

— Дай бог, — сказал Александр Алексеевич и допил чай.

Обратно он шёл уже быстрее. То ли оттого, что дорога знакомая, то ли оттого, что разговор с Олегом немного успокоил. Действительно, не конец света. Аккумулятор — это не смертельно. Кредит, может, и одобрят. А нет — так и без кредита как-нибудь.

Дома его ждала Галина Ивановна с горячим обедом.

— Ну как? — спросила она.

— Нормально, — сказал Александр Алексеевич, садясь за стол. — Олег — мужик хороший, всё понял. Сказал, как аккумулятор куплю — приезжать.

— А с аккумулятором что?

— А ничего, — пожал плечами Александр Алексеевич. — Будем ждать. Может, кредит одобрят. Может, пенсия подойдёт. Может, чудо какое случится.

— Надейся, — улыбнулась Галина Ивановна. — Надежда умирает последней.

— Не умирает, — поправил Александр Алексеевич. — Просто иногда спит. Долгим сном.

После обеда он лёг на диван, закрыл глаза. День был тяжёлый, хотя вроде бы ничего особенного и не сделал. Просто ходил. Просто переживал. Просто думал.

Мысли были разные. И про аккумулятор, и про кредит, и про Олега, и про Хоздеева. И про то, что жизнь — она действительно зебра. И сейчас у этой зебры, похоже, сплошная чёрная полоса, без единого белого волоска.

— А может, это просто ночь? — спросил он у темноты.

Темнота не ответила. Но где-то в глубине души затеплилась маленькая надежда: ночь всегда кончается. Всегда. Даже самая длинная.

А значит, и эта кончится. Надо только дождаться. И верить.

—

Глава 12. Звонок, который всё изменил

БЕЛАЯ ПОЛОСА №5: Одобрение кредита

---

Три дня после разговора с Олегом Александр Алексеевич жил как в тумане. Вставал, завтракал, смотрел в окно, обедал, снова смотрел в окно, ложился спать. Галина Ивановна молчала, не лезла с расспросами, только иногда подкладывала ему еду и вздыхала. Настроение у мужа она чувствовала сердцем, а сердце подсказывало: лучше не трогать. Пусть переболеет сам. Аккумулятор стоял в гараже мертвым грузом, «Гранта» сиротливо ждала под навесом, а в голове у Александра Алексеевича крутилась одна и та же мысль: "Неужели это всё? Неужели так и буду сидеть, ждать у моря погоды, пока жизнь пройдёт мимо?" Но где-то глубоко, на самом донышке души, теплилась надежда. Та самая, которая умирает последней. Или не умирает вообще.

---

Утро четвёртого дня началось как обычно. Александр Алексеевич проснулся от того, что за окном орали воробьи — устроили, видимо, свои воробьиные разборки. Галина Ивановна уже возилась на кухне, гремела посудой.

— Саш, вставай, — позвала она. — Завтрак готов.

Александр Алексеевич полежал ещё минуту, собираясь с духом, потом встал, натянул тренировочные штаны и поплёлся на кухню.

На столе дымилась овсяная каша — Галина Ивановна в последнее время экономила, кашу варила на воде, без масла, но с солью и луком, для вкуса. Рядом стоял чай в заварнике с отбитым носиком и лежали два кусочка хлеба — вчерашнего, но ещё съедобного.

— Ешь давай, — сказала Галина Ивановна, садясь напротив.

Александр Алексеевич взял ложку, помешал кашу. Есть не хотелось. Совсем. Каша лезла в рот, как песок.

— Не ешь через силу, — Галина Ивановна забрала у него тарелку. — Потом поешь. Давай лучше чай пей.

Он пил чай, смотрел в окно. За окном было серо, но без дождя. Воробьи дрались на ветке старого клёна. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.

— Саш, — сказала вдруг Галина Ивановна. — А может, сходишь куда? Проветришься? А то сидишь дома четвёртый день, как сыч.

— А куда идти? — спросил Александр Алексеевич. — В гараж? Чтобы на мёртвый аккумулятор любоваться? В город? Чтобы на людей с деньгами смотреть?

— Ну, не знаю, — вздохнула Галина Ивановна. — Хоть прогуляйся. В парк сходи. На лавочке посиди.

— В парк, — усмехнулся Александр Алексеевич. — Галь, я в парк с тобой ходил, когда мы молодые были. А сейчас какой парк? Осень, грязь, лавочки мокрые.

— Ну, как хочешь, — Галина Ивановна встала и начала убирать со стола.

Александр Алексеевич допил чай, поставил кружку и пошёл в комнату. Лёг на диван, уставился в потолок. На потолке было пятно — ещё с прошлого года, когда соседи сверху залили. Галина Ивановна просила побелить, да всё руки не доходили. Да и денег на побелку тоже не было.

— Надо бы пятно заделать, — подумал он вслух. — А то стыдно перед людьми.

— Какими людьми? — спросила Галина Ивановна из кухни. — К нам никто не ходит.

— Ну, мало ли, — ответил Александр Алексеевич. — Вдруг кто зайдёт.

— Кто к нам зайдёт? — Галина Ивановна появилась в дверях. — Денег нет, еды нет, на потолке пятно. Кому мы нужны?

— Ты права, — вздохнул Александр Алексеевич. — Никому мы не нужны.

Он закрыл глаза и попытался задремать. Но сон не шёл. Мысли крутились, как белка в колесе: аккумулятор, кредит, пенсия, работа, Хоздеев, Олег, сварка, защита, снова аккумулятор...

И вдруг зазвонил телефон.

Телефон у них был старый, проводной, ещё с советских времён. Аппарат чёрный, тяжёлый, с диском вместо кнопок. Галина Ивановна хотела выбросить, но Александр Алексеевич отстоял: "Работает же, зачем выбрасывать?"

Звонил он редко. В основном по ошибке — то банки какие-то, то опросы населения, то просто ошибались номером.

Александр Алексеевич нехотя встал, подошёл к телефону, снял трубку.

— Алло, — сказал он без всякого выражения.

— Александр Алексеевич Воробьев? — спросил приятный женский голос.

— Он самый, — ответил Александр Алексеевич, уже готовясь услышать предложение сменить окна или пройти опрос о качестве услуг ЖКХ.

— Вас беспокоят из банка «Солидарность», — сказал голос. — По вашему заявлению на кредит. Вы сейчас можете говорить?

У Александра Алексеевича сердце сначала ёкнуло, а потом, кажется, вообще перестало биться. Он схватился за стену, чтобы не упасть.

— Да, — сказал он хрипло. — Да, могу. Говорю.

— Ваша заявка одобрена, — сказал голос. — На сумму двадцать тысяч рублей. Вы можете подойти в любое отделение банка для оформления документов.

Александр Алексеевич молчал. Язык прилип к гортани. В ушах шумело.

— Алло? — переспросил голос. — Вы меня слышите?

— Слышу, — выдавил из себя Александр Алексеевич. — Слышу. Спасибо. Большое спасибо.

— Пожалуйста, — улыбнулась девушка голосом. — Ждём вас. Всего доброго.

— До свидания, — сказал Александр Алексеевич и положил трубку.

Он постоял ещё минуту, держась за стену. Потом медленно повернулся к кухне.

— Галь, — сказал он странным, каким-то чужим голосом. — Галь, иди сюда.

Галина Ивановна прибежала мгновенно — видимо, что-то в его голосе её насторожило.

— Что случилось? — спросила она, вглядываясь в его лицо. — Ты чего такой белый?

— Галь, — повторил Александр Алексеевич. — Кредит одобрили.

— Что? — не поняла Галина Ивановна.

— Кредит, — сказал Александр Алексеевич громче. — Помнишь, я заявку оставлял? В банк? Одобрили. Двадцать тысяч.

Галина Ивановна посмотрела на него, потом на телефон, потом снова на него. И вдруг заплакала.

— Ты чего? — испугался Александр Алексеевич. — Галь, ты чего?

— Ничего, — всхлипывала она, вытирая слёзы фартуком. — Это я от радости. Двадцать тысяч... Саш, это же аккумулятор... и продукты... и может, даже на платок останется...

— На платок, — повторил Александр Алексеевич и вдруг сам почувствовал, как глаза защипало. — Обязательно на платок. С вышивкой. Как ты хотела.

Они обнялись и стояли так посреди комнаты, под потолком с пятном, и обоим казалось, что это самый счастливый момент в их жизни.

Потом Галина Ивановна отстранилась, вытерла слёзы и сказала деловито:

— Так, Саш. Ты сейчас одевайся и бегом в банк. Пока не закрылись. А я пока обед приготовлю. Настоящий. С мясом.

— С мясом? — удивился Александр Алексеевич. — А где мясо?

— В морозилке кусочек есть, — призналась Галина Ивановна. — На самый крайний случай берегла. Вот он и настал.

Александр Алексеевич оделся за пять минут — никогда в жизни не собирался так быстро. Надел рубашку (Галина Ивановна погладила накануне, словно чувствовала), пиджак, ботинки начистил до блеска.

— Я быстро, — крикнул он с порога и выскочил на улицу.

Город встретил его солнцем. Настоящим, хоть и октябрьским, но солнцем. Тучи разошлись, небо было чистое, синее, как весной. Воробьи, которые утром дрались, теперь мирно сидели на ветках и чирикали что-то жизнеутверждающее.

Александр Алексеевич летел, как на крыльях. Нет, не летел — парил. Он даже не шёл, а почти бежал, хотя бегать уже лет двадцать как перестал.

В банке было людно. Очередь к операционистам змеилась через весь зал. Но Александра Алексеевича это не остановило. Он взял талончик, сел на стул и стал ждать.

Ждал он целый час. Но час этот пролетел как одна минута. Он думал о том, как купит аккумулятор, как поедет к Олегу, как приварит защиту, как выйдет на работу в ЧОП, как купит Галине тот самый платок с вышивкой.

— Триста сорок пятый, — объявил электронный голос.

Александр Алексеевич подошёл к окошку. За стеклом сидела та самая девушка с приятным голосом — молодая, симпатичная, с добрыми глазами.

— Александр Алексеевич? — улыбнулась она. — Я вас узнала. Проходите, присаживайтесь.

Он сел, положил документы на стол. Девушка проверила, закивала, застучала по клавиатуре.

— Всё в порядке, — сказала она через пять минут. — Сумма двадцать тысяч, ставка пятнадцать процентов, срок — один год. Вас устраивает?

— Устраивает, — кивнул Александр Алексеевич. — Всё устраивает.

— Тогда подпишите здесь, здесь и здесь.

Он подписывал и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не от денег даже — от того, что жизнь налаживается. Что есть ещё порох в пороховницах.

— Поздравляю, — сказала девушка, протягивая ему договор. — Деньги поступят на карту в течение часа.

— Спасибо, — сказал Александр Алексеевич и улыбнулся ей так, как не улыбался, наверное, лет тридцать.

Он вышел из банка, и солнце ударило в глаза. Александр Алексеевич зажмурился, потом открыл глаза и посмотрел на небо. Небо было синее, высокое, с редкими облаками.

— Ура, — сказал он тихо. — Вот и белая полоса.

Он пошёл домой, но теперь не летел, а шёл степенно, с достоинством. Деньги в кармане — ещё не в кармане, но скоро будут. А значит, можно дышать полной грудью.

По дороге он зашёл в магазин автозапчастей. Аккумулятор нашёлся сразу — хороший, отечественный, с гарантией на два года.

— Пять тысяч триста, — сказал продавец.

— Беру, — сказал Александр Алексеевич. — Завтра приду с деньгами, заберу.

— Приходите, — кивнул продавец.

Потом зашёл в продуктовый. Купил колбасы, сыра, масла, хлеба свежего, молока, печенья к чаю. Галина Ивановна обрадуется.

Домой он вернулся с полными сумками. Галина Ивановна ахнула.

— Саш, ты что, с ума сошёл? Это ж сколько денег потратил!

— Не бойся, — отмахнулся Александр Алексеевич. — Я аккумулятор не брал ещё. Завтра схожу. А это — на жизнь. Надо же отметить событие.

Они сидели за столом, ели колбасу, пили чай с печеньем, и обоим было хорошо. По-настоящему, по-человечески хорошо.

— А знаешь, Галь, — сказал Александр Алексеевич. — Я ведь понял одну вещь.

— Какую?

— Белая полоса — она не в деньгах. Она в том, что есть надежда. Деньги придут и уйдут, а надежда остаётся. Вот сегодня кредит одобрили — и сразу мир заиграл красками. Хотя деньги ещё даже не получил.

— Правильно говоришь, — согласилась Галина Ивановна. — Надежда — это главное.

— А ещё, — добавил Александр Алексеевич, — главное — не останавливаться. Идти вперёд, даже когда кажется, что всё, тупик. Потому что тупик — он только в голове. А в жизни всегда есть выход.

— И шкив на свалке, — улыбнулась Галина Ивановна.

— И шкив на свалке, — рассмеялся Александр Алексеевич. — И литол сорокапятилетней выдержки. И соседи хорошие. И жена.

— И жена, — кивнула Галина Ивановна.

После ужина Александр Алексеевич пошёл в гараж. Просто посидеть, подумать. Открыл дверь, включил свет. «Гранта» стояла на месте, ждала. Александр Алексеевич подошёл, погладил её по капоту.

— Ну что, родимая, — сказал он. — Завтра новый аккумулятор поставим. И поедем к Олегу защиту варить. А там и на работу.

«Гранта» молчала, но Александр Алексеевич чувствовал: она слышит. И радуется вместе с ним.

Он посидел в гараже, перебрал инструменты, что-то подкрутил, что-то протёр. Делать ничего особо не надо было, но руки просили работы.

Когда он вернулся домой, уже стемнело. Галина Ивановна сидела на кухне, вязала носки.

— Ну как? — спросила она.

— Нормально, — ответил Александр Алексеевич. — Всё нормально, Галь. Даже хорошо.

Он сел рядом, взял её руку в свою.

— Спасибо тебе, — сказал он.

— За что?

— За то, что ты есть. Что ждёшь. Что веришь. Что не пилишь.

— А за что тебя пилить? — удивилась Галина Ивановна. — Ты у меня хороший. Руки золотые. Голова светлая. Всё будет хорошо.

— Будет, — согласился Александр Алексеевич.

Они сидели на кухне, пили чай, и за окном шумел ветер. Но в доме было тепло. В подвале — картошка. Впереди — работа. А в душе — покой.

— Ну разве жизнь не зебра? — сказал Александр Алексеевич, глядя в окно.

За окном, сквозь тучи, пробивалась луна. Светлая, круглая, как надежда.

Эпилог. Полосатый рейс

Прошло три месяца. Зима в этом году выдалась снежная, морозная, настоящая русская зима — с трескучими морозами, сугробами по пояс и таким хрустом под ногами, будто идешь не по снегу, а по накрахмаленным простыням. Александр Алексеевич сидел на кухне, пил чай с малиновым вареньем и смотрел в окно. За окном падал снег — крупными хлопьями, неторопливо, как будто кто-то наверху решил устроить городу красивую жизнь. Настроение было под стать погоде — спокойное, уютное, зимнее.

---

Работа в ЧОПе поначалу давалась тяжело. Первая смена запомнилась Александру Алексеевичу на всю жизнь: он стоял у турникета в новой форме (куртка сидела как влитая, штаны пришлось ушивать, но Галина Ивановна справилась за вечер), проверял пропуска и чувствовал себя муляжом в музее. Студенты пробегали мимо, не замечая, преподаватели смотрели сквозь, и только уборщица тетя Зина, древняя старуха с неизменной шваброй, кивнула ему по-свойски: "Здорово, новенький. Держись тут, не скисай".

А потом пришел Хоздеев.

Александр Алексеевич увидел его еще издалека — профессор шел по вестибюлю своей обычной походкой, вразвалку, с портфелем и в тех самых очках в роговой оправе. Сердце у Александра Алексеевича ёкнуло и провалилось куда-то в район желудка. Он выпрямился, расправил плечи и приготовился к самому худшему.

Хоздеев подошел к турникету, полез в карман за пропуском, нашарил, вытащил... и вдруг остановился.

— Саша? — сказал он неуверенно. — Саша Воробьев?

— Здравствуйте, Николай Петрович, — ответил Александр Алексеевич максимально нейтральным голосом.

Хоздеев смотрел на него во все глаза. Потом перевел взгляд на форму, на нашивку «Рубикон», снова на лицо.

— Так это ты здесь... — начал он и замолчал.

Наступила та самая неловкая пауза, которую Александр Алексеевич прокручивал в голове сотни раз. Сейчас Хоздеев скажет что-нибудь снисходительное, или пройдет мимо, сделав вид, что не заметил, или вообще...

— Саша, — сказал вдруг Хоздеев совершенно другим голосом. — А помнишь, как ты мне двигатель в «Запорожце» перебирал?

Александр Алексеевич опешил. Такого поворота он не ожидал.

— Помню, — ответил он осторожно.

— А помнишь, как мы после этого сидели у меня на кухне, пили чай с мятой и спорили о смысле жизни?

— И это помню.

Хоздеев вздохнул, покачал головой.

— А я вот часто вспоминаю. Хорошее время было. Простое какое-то. Настоящее.

Он помолчал, потом полез в портфель, вытащил оттуда небольшой сверток.

— Вот, — сказал он, протягивая сверток Александру Алексеевичу. — Возьми. Это тебе.

— Что это? — удивился Александр Алексеевич.

— Книга, — ответил Хоздеев. — Моя монография. О русском языке в современной литературе. Я там в предисловии кое-кого упомянул.

Александр Алексеевич развернул сверток. Книга была толстая, в твердом переплете, с золотым тиснением. Он открыл первую страницу и прочитал: «Посвящается моему другу Александру Алексеевичу Воробьеву, человеку с золотыми руками и чистым сердцем, который научил меня видеть в простых вещах великое».

— Ну ты чего, — сказал Александр Алексеевич и почувствовал, как к горлу подкатывает ком. — Ну зачем так-то...

— Затем, — ответил Хоздеев. — Ты, Саша, не понимаешь, может быть, но для меня те годы, когда мы вместе работали, были лучшими. Ты меня многому научил. Не только двигатель перебирать.

Он протянул руку, Александр Алексеевич пожал ее. Крепко, по-мужски.

— Заходи, — сказал Александр Алексеевич. — Если что. Посидим, чай попьем. Я теперь при исполнении, но после смены — всегда пожалуйста.

— Зайду, — пообещал Хоздеев и пошел к турникету.

С тех пор они иногда виделись в институте. Хоздеев всегда здоровался, иногда останавливался поболтать. И Александр Алексеевич поймал себя на мысли, что ему это даже нравится. Неловкость прошла, осталось только хорошее, светлое чувство.

---

Олег защиту приварил капитально. Аккумулятор новый работал как часы. «Гранта» бегала по городу, не подводила, и Александр Алексеевич даже привязался к ней по-настоящему. Дворники, смазанные тем самым советским литолом, исправно чистили стекло в любую погоду.

А шкив со свалки Александр Алексеевич не выбросил. Лежит теперь в гараже на видном месте — как память о том, что из любой ситуации можно найти выход. Галина Ивановна сначала смеялась, а потом привыкла и даже цветы в него ставит — сухие, для красоты.

---

Пенсия пришла через неделю после кредита. Деньги упали на карту, и Александр Алексеевич впервые за долгое время вздохнул спокойно. Не богач, конечно, но на жизнь хватает. А работа в ЧОПе — это уже приятное дополнение.

Платок Галине Ивановне он купил. С вышивкой, красный, с золотыми нитями. Она надела, покрутилась перед зеркалом и сказала: «Ну вот, Саш, теперь я как царица». И обняла его крепко-крепко.

---

Сегодня было воскресенье. Александр Алексеевич допил чай, посмотрел на часы.

— Галь, я в гараж схожу, — сказал он. — Надо там прибраться, инструменты перебрать.

— Иди, — кивнула Галина Ивановна. — Я пока обед приготовлю.

Он оделся, вышел на улицу. Снег скрипел под ногами, мороз пощипывал щеки, но на душе было тепло.

В гараже он включил свет, постоял, оглядывая свои владения. Инструменты на месте, «Гранта» отдыхает, на полке — шкив с цветами, рядом — тюбик из-под литола, пустой уже, но памятный.

Александр Алексеевич сел на старый стул, закурил (он снова позволял себе иногда, по особым случаям) и задумался.

Жизнь — она как зебра. То черное, то белое. Но если присмотреться, то полосы эти не такие уж и четкие. Есть в них и серые переходы, и золотистые отблески, и даже розовые, если повезет.

— Главное, — сказал он вслух, — не останавливаться. Идти вперед. И помнить: после любой черной полосы обязательно будет белая. Не может не быть.

Он посидел еще немного, потом встал, взял инструменты и начал перебирать. Работа спорилась, руки делали свое дело, а мысли текли спокойно и ровно, как река.

Когда он вернулся домой, Галина Ивановна уже накрывала на стол. Пахло щами, пирогами и еще чем-то вкусным, домашним.

— Саш, мой руки и за стол, — позвала она.

— Иду, — ответил Александр Алексеевич.

Он вымыл руки, сел за стол. Галина Ивановна налила ему щей, положила пирожок.

— Ну что, — сказала она. — Как там, в гараже?

— Хорошо, Галь, — ответил он. — Все хорошо.

Они ели молча, и это молчание было наполнено таким глубоким покоем, что слова были просто не нужны.

За окном падал снег. В доме было тепло. А впереди была жизнь — обычная, простая, но от этого не менее прекрасная.

— Галь, — сказал вдруг Александр Алексеевич. — А давай весной курей заведем?

Галина Ивановна посмотрела на него долгим взглядом и улыбнулась.

— Давай, Саш, — сказала она. — Давай.

И Александр Алексеевич улыбнулся в ответ. Потому что знал: все будет хорошо. Обязательно будет.

А как же иначе?

---

Конец.