11. Англоман Катков

Однако же слова Ленина о Каткове как о либерале, сочувствующем английской буржуазии и английской конституции, соответствуют действительности - Катков был англоманом.

Политическая печать еще безмолвствовала, но дух нового времени находил уже себе яркое выражение отчасти в беллетристических трудах корифеев нашей литературы, отчасти в критике их произведений. Весьма понятно поэтому, что Катков, став во главе литературного журнала, пытался сам принять участие в этом движении. До той поры Катков не изучал наук юридических и общественных, не вращался даже в кружках, где вырабатывались воззрения на государственные задачи. Понятно, что у него не были до сих пор формулированы не только ответы на частные запросы внутренней и внешней политики, но даже не выяснились еще и общие принципы. Он ясно сознавал этот пробел в своем образовании и торопился заполнить его. Основы для выработки общественного миросозерцания, собственно говоря, у Каткова уже были и выяснились в самых ранних его произведениях: это – горячий патриотизм, искренняя религиозность и беззаветная преданность престолу. Постоянное развитие внутренних и внешних сил России под верховным руководством ее Державного Вождя – вот цель, которую всегда неуклонно проповедовал Катков, но в выборе средств он не был так постоянен. Не создавая себе стройной, выясненной до мельчайших деталей, государственной системы, Катков охотно признавал всякое средство, которое могло бы содействовать достижению основной его цели, но также быстро и отказывался от него, раз оно не оправдывало ожиданий, возложенных на него.

Мало того, он принципиально отказывался примкнуть к какой бы то ни было партии, именно для того, чтобы оставить за собой право пробовать средства, предлагаемые всеми теориями, и бросать их, если они окажутся на практике нецелесообразными. В положительной стороне его проповеди замечается целый ряд противоречий, но иначе и быть не могло, – Катков был практический деятель, не способный в угоду теории, хотя бы и симпатичной, жертвовать насущнейшими интересами. Главная сила его заключалась не в созидании, а в критике, которою руководило недремлющее, не поддающееся никаким обманам трезвое чувство патриотизма. Он чутко улавливал болезненные явления в русском государственном организме и в частях его, разыскивал причины этих болезней и, раз нашедши корень зла, беспощадно нападал на него и, не останавливаясь ни перед чем, обличал и громил до тех пор, пока на зло не обращали внимания и не вступали в серьезную борьбу с ним. Страстный и увлекающийся, он часто заходил в своих нападках слишком далеко, преувеличивал опасность, не стеснялся в выборе средств для борьбы, но за то оставался всегда искренен в своих увлечениях.

На первых же порах при составлении политического обозрения, Каткову пришлось столкнуться с необходимостью уяснить свое общественно-политическое миросозерцание. Стремление к реформам, охватившее тогда все русское общество, нашло горячее сочувствие и в Каткове. Он сознавал, что России необходимо полное обновление всего ее строя. Не сходясь с славянофилами, он искал образца для реформ на Западе, где в то время первое место занимали Франция и Англия. Первая со своими шаткими еще нарождающимися учреждениями, с неостывшим еще революционным жаром и страстью к переворотам, не могла удовлетворить Каткова, искавшего прочных устойчивых форм, явившихся результатом спокойного исторического развития. За то в Англии он находил симпатичную ему преданность монархии, соединенную с широкой свободой, находил общественный строй, выработанный и проверенный вековым опытом. Естественно, что все его симпатии пали на сторону Англии.

Сохранились указания, что приблизительно год спустя после основания «Русского вестника», в 1858 году, Катков усердно занимался изучением Блэкстона (знаменитого английского государствоведа, сочинение которого «Commentaries on the Laws of England» признается классическим трудом по английскому государственному праву) и Гнейста, уже тогда начавшего ряд своих блестящих и капитальнейших трудов по изучению английского центрального и местного управления. ОН даже ездил в Англию, чтобы на месте ознакомиться с самым духом тамошних порядков. Таким образом в первые годы существования «Русского Вестника» все интересы Каткова были сосредоточены за пределами России, и о внутренних делах он говорил мало, тем более, что тогда это было еще весьма трудно; цензура только постепенно ослабляла свои бразды и Каткову неоднократно приходилось выдерживать с ней столкновения. Очевидно, Катков стремился в эпоху наступавших коренных государственных реформ в России найти для нее надлежащие иноземные образцы и что он остановился на английском государственном строе как на наиболее пригодном в этом отношении. Это обстоятельство не замедлило отразиться на публицистических работах, появлявшихся с тех пор в «Русском вестнике». Катков выступил решительным защитником свободы слова, суда присяжных (против г-на Спасовича, полагавшего тогда, что Россия еще не созрела для этого, и что лучше было бы ограничиться системою выборных судей), местного самоуправления под руководством не то дворянства, не то интеллигенции вообще (он, очевидно, имел в виду английское джентри) и всего английского государственного строя.

В период увлечения Каткова Англией критики его начали насмешливо называть «англоманом» и в «Искре» изображали не иначе как в шотландском костюме. Впрочем, пристрастие Каткова к английским государственным порядкам кончилось довольно скоро. Правда, еще в 1863 году после польского восстания можно было встретить в «Русском вестнике» (в статье «Что нам делать с Польшею?») рассуждения в таком роде, что «будущий политический строй России должен быть основан на подтверждении, раскрытии, оживлении связи между верховною властью и народною жизнию» и что Польше можно предоставить только участие в таком строе, но никак не отдельное федеративное устройство.

При составлении политических обозрений Катков не раз попадал в сложное положение. Особенно опасным стало положение Каткова в 1858 г., когда у него вышло два крупных столкновения. Первое произошло из-за статьи: «Турецкие дела», где автор, болгарин Даскалов, горячо вступился за своих соплеменников, терпящих угнетение со стороны греческого фанариотского духовенства. Статья эта вызвала неудовольствие Константинопольского патриарха, и Каткову предложено было напечатать опровержение, но он отказался наотрез и в обширной докладной записке доказывал справедливость обвинений Даскалова и необходимость свободы печатного слова.

Причиной второго недоразумения была «Современная летопись» в декабрьской книжке, где Катков резко высказался против стеснительных мер, практикуемых в Пруссии касательно печати. Ему сделан был выговор и предложено изменить общий тон журнала. На это он ответил снова объемистою докладной запиской, где горячо отстаивал права гласного обсуждения различных вопросов и заявлял, что скорее закроет журнал, чем откажется от своих убеждений и станет говорить не то, что думает. Обе записки Каткова, благодаря его настойчивости и заступничеству графа Блудова и князя Вяземского, возымели желаемое действие. Такой успех сильно ободрил Каткова, и тон его становился чем дальше, тем свободнее. Он стал говорить о таких вопросах, которые раньше не были доступны для гласного обсуждения, и тем много содействовал расширению гласности в русской печати вообще.