Полночь. Платье в шкафу

   Елена полюбила эту квартиру с первого взгляда — высокие потолки, лепнина, старые зеркала в тяжёлых рамах. Предыдущая хозяйка, Галина Петровна, умерла ровно год назад, и наследники быстро продали жильё. Лена въехала месяц назад и всё никак не могла разобрать вещи до конца.
    Она оставила нетронутым только один платяной шкаф в спальне. Старый, из тёмного дерева, с резными дверцами. Там висело кое-что из одежды прежней хозяйки — Лена всё собиралась вызвать соцработников, чтобы забрали для малоимущих, но руки не доходили. Но больше всего Елене и всем бывавшим у неё гостям, нравились большие, старинные, настенные часы с боем, отбивавшие не только час и полчаса, но даже четверть часа.

    Но главной достопримечательностью квартиры была кошка Маруся, подобранная когда-то на улице, Вела которая себя с самого начала, довольно вольготно и странно. Она бесцеремонно обшарила все закутки дома и даже все поверхности шкафов и даже тех часов. Но шипела она только на этот шкаф. Подходила к нему крадучись, прижимала уши и шипела, выгнув спину дугой. Лена сначала смеялась, потом перестала обращать внимание.
    В тот вечер Лена была на вечеринке у подруги. Домой вернулась около полуночи, уставшая, чуть навеселе, счастливая. Открыла дверь в квартиру  — и сразу почувствовала: что-то тут не так.
    В прихожей было темно, но из спальни пробивался слабый свет. Лена точно помнила, что уходя, выключила свет везде. Она шагнула в коридор, и тут из темноты вылетело нечто.
Маруся...
    Кошка вцепилась ей прямо в ноги, впилась когтями в джинсы и зашипела так, как Лена не слышала никогда в жизни. Это был не просто кошачий гнев — это был ужас, переполняющий маленькое существо.
— Маруся, ты что, спятила?! — Лена попыталась отцепить кошку, но та вцепилась мёртвой хваткой, падая на пол и снова вскакивая, перегораживая дорогу в спальню.
    Лена сделала шаг к спальне — кошка прыгнула ей на грудь, зашипела в лицо, царапнула щёку.
— Да что с тобой?!
    Она отшвырнула кошку, но та снова кинулась ей под ноги, сбивая с шага. В какой-то момент, пятясь от наседающей Маруси, Лена задела трюмо. Старинная шкатулка, стоявшая на нём, покачнулась и с грохотом упала на пол. Рассыпались какие-то старые брошки, пуговицы, выпал мамин подарок, старинный медальон.
— Чёрт! — Лена разозлилась, схватила кошку за шкирку, отнесла на кухню - посидишь здесь, пока не остынешь. Закрыла дверь и приперла её стулом. Маруся тут же начала царапать дверь — отчаянно, исступлённо с бросающим в дрожь мрряяяууу .
— Маруська, чёрт тебя подери - успокойся, — на ходу бросила Лена и, наконец, вошла в спальню.
    Свет горел. Странно, она почувствовала холодок. И она точно помнила, что свет в спальне выключала.
    Лена подошла к шкафу. Протянула руку, чтобы открыть дверцу, и замерла. Ходод шел из шкафа - изнутри. И не просто прохлада, а могильный, промозглый холод, от которого волосы на затылке поднялись и её передёрнуло как озябшую, хотя в квартире было довольно тепло.
    Она с опаской приоткрыла дверцу.
В самом центре платяного шкафа, висело платье. Лена не сразу поняла, что именно её смущает. А потом вдруг увидела: платье висело само по себе,  без вешалки и без плечиков. Оно просто стояло в воздухе — тёмно-синее, тяжёлое, с глухим воротом и длинными рукавами. От неожиданности Елена отшатнулась.
    Она узнала его. На фотографиях, которые остались в квартире, Галина Петровна была в этом платье. В нём же её и хоронили, говорили соседи.
— Ерунда какая-то, — прошептала Лена, пытаясь успокоиться. — пить меньше надо, померещилось.
    В руках у неё была кофта, которую она собиралась повесить в шкаф. Она шагнула к шкафу и протянула руку, чтобы снять с воображаемой вешалки платье и в этот миг её словно сковало. Не в силах пошевелиться она наблюдала как ожило платье, как ткань, тяжёлая и плотная, дёрнулась, рукава удлинились, взметнулись в воздух, обхватили Лену за шею и образовав удавку начали медленно сдавливать. Лена захрипела, едва подняв руки она вцепилась в ткань, пытаясь оторвать её от себя. Но пальцы только скользили по гладкому, несминаемому материалу. Рукава затягивались всё туже, перед глазами поплыли круги, в ушах зашумел ветер, глаза закрылись и...
часы пробили полночь.
    Она упала на колени, потом, теряя сознание повалилась на бок. Последнее, что она увидела перед тем, как провалиться в темноту — тёмно-синее марево, закрывающее всё вокруг.
    На кухне Маруся окончательно сошла с ума. Она вцепилась в щель между дверью и косяком, царапала, грызла, головой упиралась в  дверь. И наконец дверь подалась — стул, которым была подпёрта ручка кухонной двери, слегка,отъехал в сторону. Кошка, едва не сбив его вылетела в коридор и пронеслась в спальню.
    Лена лежала на полу у открытого шкафа. Бледная, не дышащая. А в шкафу, подёргивалось платье — рукава всё ещё сжимали пустоту там, где только что была шея хозяйки.
    Маруся с яросным визгом, почти криком, тем кошачьим криком, от которого внутри все сжимается, бросилась в синее марево. Она прыгнула прямо в середину синего. Вцепилась в его плоть всеми когтями, и зубами. Зашипела, забилась как в судороге и замерла. Ткань дёрнулась, словно живая, попыталась сбросить кошку, но Маруся вцепилась насмерть и казалось, что она сама мертва,
    Потом Маруся словно очнувшись от транса стала неистово рвать ненавистное платье. Когтями, зубами, всей своей маленькой яростью Маруся драла ткань. И ткань трещала и расползалась, и с каждым разрывом из неё выходил холодный, спёртый воздух, словно само платье выдыхало смрад. Истратив на уничтожение опасного врага, последние силы кошечка в изнеможении упала рядом с хозяйкой.
    И вдруг всё кончилось. Изодранное тряпьё обмякло, упало на пол бесформенной кучей и эта куча стала тлеть не оставляя следа. И словно очнувшись от глубокого сна, Маруся поднялась, фыркнув отряхнулась и подошла к хозяйке.
    Она терлась мордой о её лицо, лизала щёки, нос, закрытые глаза. Тыкала в губы лапой, мяукала, звала. Часы пробили два и Лена открыла глаза.
    Она закашлялась, хватая ртом воздух, села, держась за горло. На шее горели красные полосы.
— Маруся... — прохрипела она. — Марусенька, девочка моя...
   Кошка заурчала, прижалась к ней и затряслась всем маленьким телом. Елена обняла её и разрыдалась.
   Когда Лена немного пришла в себя, она встала и включила свет, было четверть третьего, часы ударили один раз она посмотрела на пол. Платья не было. Вообще. Никакой тёмно-синей ткани. Только в дальнем углу ворох какой-то старой, полуистлевшей ветоши, которую она раньше не замечала.
— Где оно? — прошептала Лена. — Куда делось?
   Она шарила по шкафу, перетряхивала вещи, заглядывала под кровать. Ничего.
   И тут Маруся смешно, по-кошачьи чихнула. Лена посмотрела на неё и заметила: между когтей передней лапы застряли тонкие цветные нити. Синие, чёрные, серебристые. Те самые, от платья.
    Лена осторожно взяла лапу кошки, посмотрела на нити и снова заплакала.
— Прости меня, дуру, — шептала она, прижимая кошку к себе. — Прости, родная. Я же не знала. Я думала, ты с ума сошла. А это ты меня спасала. Ты меня спасла. Маруся мурчала и жмурилась. Она не могла говорить, но явно понимала.

    Прошла неделя. Лена носила Марусю на руках, кормила лучшим кормом, купила новый домик и гору игрушек. Но всё время думала о том, что случилось. Искала в интернете, спрашивала знакомых, рылась в библиотеках.  И вдруг нашла!
   В старой книге по славянской мифологии она прочитала: «Если человек уходит неупокоенным, его душа может задержаться в вещах, к которым была сильно привязана при жизни. Особенно в одежде, в которой его проводили. В годовщину смерти, около полуночи, вещь оживает и до полуночи ищет замену. Не подходи к такому месту до полуночи, не тревожь. А если подошёл — берегись. И слушай зверей: они видят то, чего не видим мы».
   Годовщина смерти Галины Петровны. Полночь.
   Лена захлопнула книгу и посмотрела на Марусю, которая дремала у неё на коленях.
— Ты знала, — прошептала она. — Ты всё знала. Кошка приоткрыла один глаз, посмотрела на хозяйку и снова закрыла. Мол, знала, конечно. А ты думала?
   С тех пор Лена всегда слушала Марусю. Если кошка шипела на угол комнаты — туда не ставили вещи. Если кошка не давала пройти в коридор — Лена шла другим путём. И никогда, никогда больше не ругала её за царапины и вопли.
   А платье больше не появилось. Маруся изгрызла его окончательно, вместе с тем, что в нём жило.