Нулевая позиция

Историческая драма с элементами философского реализма



Глава 1. ПЕТЕРБУРГ. ПРОЩАНИЕ С ЮНОСТЬЮ


     1. Тучи над Невой

     Май 1855 года выдался в Петербурге до того сырым и промозглым, что хоть топор вешай — и тот бы заржавел. Небо висело над городом серым, вымокшим холстом, вода в каналах стояла свинцовая, тяжёлая, и казалось, сама Нева натужно кашляет, выплёвывая в залив остатки наледи.
     Дмитрий Менделеев, двадцатиоднолетний юноша с чахоточным румянцем на щеках, стоял у окна Главного педагогического института и смотрел на улицу. В груди у него тоже что-то сипело и хрипело — должно быть, та самая проклятая болезнь, о которой шушукались доктора за его спиной.
     — Дима! — раздалось за спиной. В комнату ввалился Бородин, его близкий друг по кафедре. — Ты чего в сырости? От окна дует! Доктора что велели?
     — Саша! — Менделеев обернулся, лицо осветилось радостью, кашлянул в кулак, — Саша, я закончил. Золотая медаль. Всё позади!
     — Всё впереди! — Бородин стиснул друга в объятиях, да так, что у того хребет хрустнул. — Одесса, Дима! Ну скажи, разве не чудо? Одесса! Море, барышни в кружевах! Ты же сам мечтал, сам хотел на юг! Место старшего учителя — это тебе не фунт изюму. Это карьера! Это жизнь, Дима!
     Менделеев слабо улыбнулся — одними губами, без огонька.
     — Одесса, — повторил он, точно пробуя слово на вкус. — Ты знаешь, Саша, я столько раз её представлял... Тёплый ветер, бульвары, акации и порт... Корабли пахнут дальними тёплыми странами. Саша, доктор Здекауер сказал: что у меня есть шанс, только юг.
     — Ну вот видишь! — Бородин хлопнул ладонью по подоконнику. — Значит, это судьба, Дима, я рад за тебя.
     — Судьба? Может, и судьба. Саша, я тут ночью думал. Не даёт покоя некая закономерность: водород, литий, натрий. Веса: один, семь, двадцать три. Чувствую — порядок есть, а ухватить не могу.
     Бородин слушал и начал записывать что-то на полях нотного листа.
     — Порядок, говоришь? — переспросил он задумчиво. — Может, и есть. Но я пока не вижу. Вот в гармонии есть порядок, я слышу. А тут... Хотя, ты если за что берёшься — всегда ухватываешь. Помнишь, как мы с тобой над органической химией корпели? Ты тогда ещё сказал: «Всё в мире — число и мера». Вот и здесь число найдёшь. Обязательно найдешь.
     — Дай-то Бог, — вздохнул Менделеев. И вдруг, схватив друга за рукав, заговорил горячо, сбивчиво: — Саша, а что, если всё не так? Что, если есть что-то, что числом не измерить? Что-то, что стоит до всех элементов в ряду, до самого водорода? Нулевая позиция?
     Бородин посмотрел на него с весёлым удивлением:
     — Нулевая позиция..? Это же ничего. Что там может быть?
     — Эфир, — выдохнул Менделеев. — Та среда, что всё заполняет. Свет проводит. Есть она — и мир есть. Нет её — пустота, тьма, смерть.
     — Эфир... — задумчиво повторил Бородин. — Ну, это уже не химия, это философия. Может, и не в химии все дело?
     Спохватился, глянул на каракули:
     — Вот беда, опять формулы на ноты полезли! Теперь разбирайся, где химия, где музыка.
     Бородин сунул ноты под мышку, посмотрел на друга внимательно:
     — Дима, я верю — поправишься. Ты не кисни, ты ж сибиряк.
     Помолчали. За окном моросило.
     — Храни тебя Бог, дай обниму, когда ещё свидимся, — сказал Бородин. — Мне в лабораторию, потом к Рубинштейну.
     — Ступай с Богом.
     Обнялись. Бородин хлопнул друга по плечу и уходя, запел модный романс:
               Ночной зефир струит эфир.
               Шумит, бежит Гвадалквивир.
               Вот взошла луна златая,
               Тише… чу… гитары звон…
               Вот испанка молодая оперлася на балкон.

     Менделеев остался один.
     В кармане лежала бумага из Министерства: вместо Одессы — Симферополь. Крым. Война. Он никому не сказал. Даже Сашке.
 
     Одесса... бульвары, акации, порт и море...
     И легкий теплый ветер.... Эфир...
     Ну конечно же эфир!
     Это нулевая позиция...
    
     И кашель, который с каждым днём становился всё глубже, всё безнадёжнее.


     2. Чиновник с совиными глазами

     В Министерстве народного просвещения пахло так, как пахнет во всех казённых учреждениях Российской империи: бумажной пылью, мышами и вековой, ничем не избываемой тоской.
     Чиновник, принимавший бумаги, походил на старого, уставшего сыча: круглые очки в медной оправе, седые бакенбарды, привычка поворачивать голову, не двигая плечами. Он долго водил пальцем по списку, шевелил губами, беззвучно проговаривая фамилии, и наконец изрёк:
     — Менделеев... Менделеев... Физико-математический факультет. Золотая медаль. Рекомендации профессора Воскресенского. Так-с. Старший учитель естественных наук. Город Симферополь.
     — Простите... — Менделеев подался вперёд, вцепившись в край стола. — Там, должно быть, ошибка. Я подавал прошение об Одессе.

     Чиновник посмотрел на него поверх очков долгим, ничего не выражающим взглядом, ни зла, ни сочувствия, только усталое безразличие к миру и ко всем, кто в нём копошится. В этом взгляде была вся мудрость российской бюрократии.
     — Одесса, сударь мой, занята, — произнёс он жестко с расстановкой, не поднимая головы и не отрывая взгляда от бумаг — Некто Яновский едет в Одессу. А вы — в Симферополь. Распоряжение подписано, печать приложена. Можете идти.

     Менделеев вышел на улицу и долго стоял, глотая сырой петербургский воздух. Симферополь... Это где-то в Крыму. Провинция, глухомань, медвежий угол. И кашель, который с каждым днём становился всё противнее, всё глубже, всё безнадёжнее.

     Дома, в своей каморке, он достал бумагу и написал Бородину письмо:
     «Саша, обстоятельства изменились. Еду в Крым, в Симферополь. Там война. Но юг есть юг. Буду писать. Твой Д.»
     Запечатал, сунул в карман.

     На столе лежала раскрытая тетрадь с записями об элементах.
     Водород — 1. Литий — 7. Натрий — 23.
    
     Менделеев взял карандаш и на полях, напротив водорода, поставил вопросительный знак. А выше, над строчкой, вывел:
     «Эфир? 0?»
     Посидел, посмотрел.
     Зачеркнул.
     — Рано, — сказал он вслух. — Рано ещё.


     3. Пророчество доктора Здекауера

     Николай Андреевич Здекауер принимал в Медико-хирургической академии по вторникам и четвергам. Был он человеком прямым, как хирургический скальпель, и резким, как йод на открытую рану. Он не умел утешать, не умел ходить вокруг да около — он умел резать правду-матку, не глядя, потечёт кровь или нет.
     Менделеев вошёл в кабинет — и сразу пожалел, что пришёл. Пахло карболкой, йодом и ещё чем-то больничным, отчего под ложечкой засосало. 
     — Садитесь, молодой человек, — сказал Здекауер, даже не взглянув на него. — Не туда, на кушетку садитесь. Хммм... кажется, Менделеев? Рубашку снимите.
     Кушетка была холодная, прилипала к голой спине.
     Здекауер приставил трубку к груди. Стукал, слушал, хмурился, щупал лимфоузлы. Минуты три молчал, только сопел и покачивал головой. Вернулся за стол, сложил руки на круглом, туго обтянутом жилетом животе и произнёс фразу, от которой у Менделеева внутри всё оборвалось:
     — У вас, Дмитрий Иванович, туберкулёз. И форма, прямо скажу, нешуточная. Верхушки лёгких поражены как решето, хрипы влажные. Кровохарканье было?
     — Было, — тихо ответил Менделеев. — Немного. С утра на платке.
     Здекауер кивнул. Будто именно этого и ждал.
     — Туберкулёз, Дмитрий Иванович. В начальной стадии, но форма тяжёлая. Лечиться надо. Лечиться и всенепременно уезжать из Петербурга на юг, Дмитрий Иванович! Напомните, куда подавали прошение? Ужели ж в Одессу?
     — Увы, нет, Николай Андреевич. В Крым, в Симферополь.
     Доктор помолчал, пожевал губами. Глаза его вдруг оживились.
     — В Симферополь? Так это замечательно! Это даже к лучшему! Сейчас в Крыму врачует один доктор, — Он сделал паузу, — не просто доктор. Фамилия его Пирогов. Николай Иванович Пирогов. Слыхали, конечно?
     — Кто ж не слыхал.
     — Вот. Найдите его, голубчик. Покажитесь ему. Если кто и может вас спасти, так это он. Я ему записочку напишу.
     Здекауер уже что-то строчил на листе бумаги, зажав перо так, словно скальпель. Писал крупно, размашисто, с нажимом.
     — А пока — вот микстура. — Он протянул рецепт. — Пейте аккуратно, по столовой ложке три раза в день. И помните, Дмитрий Иванович: без Пирогова шансов у вас немного. Совсем немного.

     Менделеев взял рецепт. Рука его дрожала.
     Двадцать один год. Вся жизнь впереди — и такой приговор.

     — А если... если не найду его? — спросил он тихо.
     Здекауер развёл руками — широко, по-русски, безнадёжно:
     — Тогда, любезный Дмитрий Иванович, остаётся только надеяться на Бога. А Бог, сами знаете, любит Троицу, но не всегда милует.



Глава 2. ДОРОГА В НИКУДА

     1. Четвёртый класс и вечность

     Дилижанс, в котором Менделеев трясся в Крым, был набит битком, как сельдей в бочке: купцы с окладистыми бородами, чиновник с супругой и целым ворохом коробок, пожилой священник с хитрым прищуром, два офицера, возвращавшихся в строй после ранений. Пахло потом, табаком, кислыми щами и ещё чем-то неуловимо больничным — должно быть, бинтами, которые офицеры меняли в дороге.
     Менделееву досталось место в четвёртом классе — самом дешёвом, самом гиблом. Жёсткая лавка. Подпрыгивало на каждой кочке так, что зуб на зуб не попадал. Теснота, духота, Зато окно было рядом, и можно было смотреть наружу.
     — А вы, сударь, в Крым по какой надобности? — спросил священник, отец Паисий, человек с лицом бывалым и бородой окладистой.
     — По службе, батюшка. Учителем в гимназию.
     — В Симферополь? — оживился один из офицеров, поручик с подвязанной рукой, в которой, судя по всему, сидел осколок. — Ну, городок, скажу я вам... не Париж, конечно. Совсем не Париж, пыльный и весьма скучный.
     — Будет вам, поручик, будет! — одёрнула его чиновница, дама с усами и строгим взглядом. — Человек учёный, по службе едет, не праздновать. 

     Менделеев не слушал их перепалку. Он смотрел в окно, где мелькали унылые пейзажи средней полосы: берёзы, перелески, убогие деревеньки с покосившимися избами. Мысли его были далеко. Там, за горизонтом, ждал Крым. Ждала война. Ждал Пирогов — последняя надежда.


     2. Тайна нуля

     Желание выстроить в порядок химические элементы не давало покоя.
     Элементы толпились, как пьяные мужики у кабака в престольный праздник: водород, литий, натрий, калий — все разные, все со своим характером, своей валентностью, своим норовом. Но что-то общее в них угадывалось, какая-то закономерность, какой-то ритм, как в музыке, которую писал его друг Бородин. Числа. Веса. Порядок. Нужен порядок.
     Но был еще один элемент, которого в этой компании не хватало, но который должен был быть обязательно.
     Эфир.
     Таинственная субстанция, которую физики выдумали, чтобы объяснить, как свет путешествует по пустоте. Она должна была быть везде. Заполнять всё. Пронизывать любую материю насквозь, не встречая сопротивления. Но её никто никогда не видел, не щупал, не взвешивал. Она была как Бог — везде и нигде.
     — А если у неё вес равен нулю? — шептал Менделеев, глядя, как за окном дилижанса зажигаются первые звёзды. — Если она — основа, фундамент, нулевая точка отсчёта? Тогда все элементы выстраиваются в ряд, как солдаты на плацу. Водород — первый, самый лёгкий. Эфир — нулевой, самый неуловимый. Нулевая группа. Нулевой период. Нет! Что-то не так.
     Он вытащил записную книжку и при тусклом свете дорожного фонаря набросал несколько строк: «Эфир — всепроникающая среда. Атомный вес — 0? Химически инертен. Не вступает в реакции, но без него нет света, нет движения, нет жизни. Должен стоять до водорода. Вне групп? Или — нулевая группа? Вопрос: как поймать? как доказать?»
     — Сударь, вы опять бормочете, — священник перекрестился и отодвинулся подальше. — Нечистого, прости, Господи, гоните?
     — Истину гоню, батюшка, — ответил Менделеев, пряча книжку в карман. — Истину, которая дороже жизни.
     — Истина одна — Господь наш Иисус Христос, — наставительно сказал отец Паисий. — А химия ваша — от лукавого. Помяните моё слово.
    
     Менделеев улыбнулся. Спорить с   в душном дилижансе не стал. Непозволительно. Но про себя подумал: «А что, если Бог и есть тот самый нулевой элемент? Тот, кто везде, но невидим? Основа всего! Тот, без кого мир — просто набор мёртвых атомов?»
     Мысль была крамольная. Он отогнал её и снова закашлялся.


3. Переправа

     Крым встретил его ветром, пылью и запахом войны.
     Переправляясь через Сиваш на утлой лодчонке, которая того и гляди рассыплется, Менделеев видел на горизонте густой дым. Где-то там, далеко за Перекопом, грохотало так, что земля дрожала. Мировые газеты того времени писали, что война была вызвана распадом Османской империи и претензиями европейских держав на обладание турецкими владениям. Но на самом деле англичане, французы, турки, сардинцы пришли воевать не в интересах Европы, пришли воевать против России, а не за Турцию.
     Русские умирали на бастионах Севастополя, и Пирогов, великий Пирогов, оперировал их, резал-пришивал без наркоза, только с молитвой.
    
     Лодочник, старый татарин в рваном халате и облезлой шапчонке, кивнул на дым:
     — Там Аллах большой урожай собирает. Много людей, много крови. Русский царь хочет, английский хочет, француз хочет. Аллах не хочет, но его никто не спрашивает.
    
     Менделеев слушал и думал: война — это хаос. Стихия, где нет порядка, нет закона, одна смерть. Но и в хаосе должен быть порядок. Иначе зачем всё? Зачем он здесь? Зачем эти люди умирают?
    
     А вокруг, насколько хватало глаз, простиралась мёртвая, выжженная земля. Ни травинки, ни кустика, ни былинки — всё сожрали волы и верблюды, которые тянули бесконечные обозы с ранеными, припасами и новыми войсками.
    
     Глядя в окно дилижанса, он закашлялся, и на платке, который поднёс ко рту, показалось алое пятно — небольшое, но зловещее.



Глава 3. ГОСПИТАЛЬНАЯ ПЫЛЬ

     1. Симферопольская гимназия
   
     Симферополь 1855 года не был курортом, не был городом в привычном смысле слова. Это был гигантский, растянувшийся на несколько вёрст перевалочный пункт, сплошной госпиталь под открытым небом. С Севастопольских бастионов везли раненых — десятками, сотнями, тысячами. Их сгружали в любые сараи, амбары, частные дома, церкви, мечети. Везде, где была крыша над головой, стояли койки. Везде пахло смертью.
     Позже Менделеев напишет товарищам: «Невесёлая жизнь выпала мне на долю, да, правда, веселья я не искал, хотелось спокойствия, маленьких удобств. Ни того, ни другого не имеют почти все жители Симферополя; главнейшая причина всего — страшнейшая дороговизна и теснота».
     Семнадцатого августа 1855 года Дмитрий Иванович Менделеев был назначен старшим учителем естественных наук в мужскую казённую гимназию. Гимназия, стоявшая в центре города, большое двухэтажное здание, оказалась полупустой. Многие из учеников эвакуировались куда подальше, те, кому удалось выжить помогали в госпиталях.
    
     Директор гимназии Савва Дацевич, человек пожилой и уставший от войны, принял нового учителя без особого энтузиазма:
     — А вы, Дмитрий Иванович, кого учить-то собрались? У нас тут не учение, а сплошное погребение. Но место есть. Жалованье платят — триста девяносто три рубля с копейками. Живите пока. Комната у вас будет при моей квартире, на первом этаже. Условия, сами понимаете, не курортные. Верхний этаж весь под лазарет отдали — раненых некуда девать. Так что не удивляйтесь, если по ночам стоны услышите.


     2. Комната с видом на смерть

     Комната оказалась маленькой, но сносной: кровать, стол, стул, шкаф для книг. Из окна открывался вид на гимназический двор, где под окнами ещё цвели розы — последнее напоминание о мирной жизни, о том, что где-то там, за пределами этого ада, всё ещё существует красота. Рядом росло персиковое дерево, уже тронутое сентябрьской желтизной.
     Под этим деревом постоянно ковыляли выздоравливающие солдаты — кто с костылём, кто с перевязанной головой, кто просто сидел на скамейке, грелся на солнышке и тупо смотрел в одну точку, вспоминая, должно быть, своих, оставшихся на бастионах.
     Кашель по ночам усиливался. Микстура Здекауера не помогала. Мысль о визите к Пирогову не отпускала ни на минуту.
     Он узнал, что великий хирург часто приезжает в Симферополь для сортировки раненых. Иногда оперирует в местных лазаретах. Говорили, он спит по два часа в сутки, ест на ходу, всухомятку, а в перерывах между операциями умудряется писать научные труды.
     Феноменальный человек.
     Легенда.
     Живой Бог медицины.
     Надо идти.
     Прямо завтра.


     3. Первая встреча

     Госпиталь, куда он пришёл, помещался в бывшем купеческом особняке. Запах там стоял такой, что Менделеева едва не вывернуло прямо на крыльце.
     Внутри был настоящий ад.
     Раненые лежали вповалку, на койках, на полу, на носилках. Крики, стоны, молитвы, бред. Сёстры милосердия в белых косынках сновали между ними, как ласточки в грозу, — быстрые, бесшумные, сосредоточенные. Кто-то бинтовал, кто-то подавал воду, кто-то просто держал за руку умирающего, шепча слова утешения.
А в центре этого ада, в зале, где раньше, должно быть, танцевали на купеческих свадьбах под гармонь, стоял длинный стол, залитый кровью так, что дерево стало бурым. И над столом склонился человек в сюртуке, забрызганном так, что не видно было исходного цвета.
    
     Пирогов.
    
     Менделеев узнал его по портретам: высокий лоб, умные, усталые глаза, длинные, тонкие пальцы хирурга, которые сейчас, окровавленные, ловко орудовали пилой. Под пилой хрустела кость, солдат орал благим матом, ассистенты держали его за руки-ноги, не давая дёргаться.
     — Зажим! — скомандовал Пирогов, не повышая голоса, но так, что услышали все,— Корнцанг! Голубчик, потерпи, сейчас легче станет. Ну, с Богом...
    
     Менделеев стоял, вцепившись в косяк, и смотрел как заворожённый. Он хотел подойти. Хотел спросить. Хотел показать письмо Здекауера. Но ноги не слушались, язык прилип к гортани. А когда операция закончилась и Пирогов, вытирая руки окровавленной тряпкой, обернулся к двери, Менделеев... сбежал.
     Стыдно, но факт.
     Не выдержали нервы.


Глава 4. РАБОТА

     1. Месяц ожиданий
    
     Он приходил снова и снова.
     Почти каждый день Менделеев являлся в госпиталь, садился в уголке и ждал. Ждал часа, когда сможет подойти к Пирогову, показать письмо, услышать приговор. Иногда ему удавалось увидеть великого хирурга мельком: тот проходил по коридору, быстрый, как ртуть, окружённый свитой врачей и сестёр. Один раз Менделеев даже попытался его окликнуть, но адъютант — молодой врач с усами — оттеснил его к стене:
     — Не до вас, сударь. Николай Иванович заняты. У них операция, потом консилиум, потом снова операция. Вы бы лучше помогли чем, чем просто сидеть и ждать милостей.
     И Менделеев помогал.
     Сначала робко, неумело, потом всё смелее. Таскал воду, перевязывал, держал раненых во время ампутаций, подавал инструменты. Руки его, привыкшие к колбам, ретортам и пробиркам, теперь пахли йодом, карболкой и гноем. Он видел, как люди умирают. Как гангрена пожирает живую плоть. Как сёстры молятся и плачут по ночам.
      И в этом аду он почти забывал о своей болезни.


     2. Аптекарская кухня

     Но главное дело нашлось в другом месте.
     Госпитальная аптека представляла собой хаос, достойный кисти Босха.
     Фельдшеры сыпали лекарства на глазок, мази готовили кто во что горазд, рецепты писали на клочках бумаги, которые тут же терялись. От такого порядка любой уважающий себя химик удавился бы на первой попавшейся перевязке.
     — Позвольте, — сказал Менделеев как-то фельдшеру, который сыпал в мазь белый порошок, не глядя на меру. — Да вы же цинку перекладываете! Кожа слезет у солдата вместе с мясом.
     — А ты кто такой, умник? — огрызнулся фельдшер, мужик лет сорока, с красным носом и мутными глазами.
     — Я учитель химии из гимназии, — спокойно ответил Менделеев. — И если вы не знаете пропорций, так я знаю. Давайте-ка сюда вашу банку.
    
     Менделеев перебирал компоненты, нюхал, даже пробовал на язык, чем страшно пугал сестёр, записывал рецепты, наводил порядок на полках. Он составлял таблицы мазей, притирок, дезинфицирующих растворов, высчитывал пропорции, как когда-то высчитывал атомные веса элементов. Он искал закономерности здесь, в госпитальной вони, — и находил.
    
     Сёстры полюбили его за это. Фельдшеры уважали, хоть и ворчали. А Пирогов, которому доложили об учителе-химии, только хмыкнул:
     — Химик, говорите? Ну-ну... пусть помогает. Христа ради. 


     3. Ночные мысли

     По ночам Менделеев не спал.
     Кашель душил его, бросал в жар, потом в холод. Он лежал на жёсткой казённой койке, смотрел в потолок и думал. Думал о докторе Пирогове, о смерти. Думал о элементах, об эфире.
     Потом вставал, подходил к окну, смотрел на звёзды. Крымское небо было совсем не петербургским — глубокое, чёрное, с огромными яркими звёздами. Такими яркими, что, казалось, до них можно дотянуться рукой.
      — Эфир, — шептал он. — Нулевая позиция...
      А звёзды молчали. Им не было дела до химика из Петербурга, который искал порядок в хаосе.
      А что, если смерти нет? Что, если душа — это тот самый эфир, который нельзя взвесить, нельзя пощупать, но без которого всё теряет смысл?
      Тогда если Пирогов спасает тела, — это одно. А души кто спасает? Попы? Философы? Писатели?
    
     Мысли путались, ускользали, как ртуть. Он засыпал под утро, чтобы через два часа вставать и идти в госпиталь.
    

Глава 5. ВЕРДИКТ

     1. Удача

     Месяц прошёл как один день. Дни слились в одну сплошную вереницу раненных, бинтов, мазей и криков. Он научился не замечать запаха, не вздрагивать от стонов.
Письмо Здекауера так и лежало во внутреннем кармане — истончилось на сгибах, пропиталось потом, но было при нем всегда.

     А Пирогов всё оперировал.    
     Менделеев видел его каждый день — мельком, в коридоре, в операционной, когда заглядывал через порог. Видел его красные от бессонницы глаза, его руки, которые, казалось, двигались сами собой, отдельно от усталого тела. Видел, как сестры подают ему инструменты, как ассистенты ловят каждое слово, как раненые, даже в бреду, затихают, когда он проходит мимо.
     — Ты чего, Дмитрий Иванович? — спросил его фельдшер. — Всё кружишь вокруг Николая Ивановича, а сам не подходишь.
     — Боюсь, — честно признался Менделеев. — Вдруг скажет, что поздно. Болею я.
     — А ты не гадай, — посоветовал фельдшер. — Ты подойди. Он хоть и строгий, но справедливый. Чай не съест.
     Менделеев кивнул, но не подошел.

     В тот день Пирогов сам нашел его.
     Менделеев возился в аптеке, перебирал банки с мазями, когда дверь распахнулась и на пороге возник Николай Иванович. Не один — с ним был молодой врач с окровавленным фартуком.
     — Мазь от ожогов есть? — спросил Пирогов, даже не взглянув на Менделеева. — Там матроса с палубы сбросило, в котле ошпарило.
     — Есть, — сказал Менделеев. — С цинком и ихтиолом. Я сам делал.
     Пирогов наконец поднял глаза.
     — А вы кто такой, молодой человек?
     — Я... Менделеев. Из гимназии. Помогаю здесь, в аптеке.
     — А, химик, — Пирогов кивнул. — Наслышан про вас от фельдшеров. Сёстры хвалят. Давайте мазь.
     Менделеев протянул банку. Пирогов открыл, понюхал, размазал по руке.
     — Хорошо, — сказал коротко. — Ещё делайте. Много.
     Он уже повернулся уходить, когда Менделеев вдруг выпалил:
     — Николай Иванович! Позвольте...
     Пирогов обернулся.
     — Я... у меня письмо от доктора Здекауера, Николая Андреевича. Он велел вам показаться. — Менделеев уже доставал из кармана истертый конверт.

     Пирогов поморщился, но письмо взял. Пробежал глазами, нахмурился.
     — Здекауер пишет — туберкулез. Верхушки легких поражены. Кровохарканье?
     — Бывает.
     — Раздевайтесь, — бросил Пирогов. — Только быстро. Мне некогда.
     Менделеев скинул рубаху. Пирогов приставил трубку к груди — холодную, как лёд. Слушал минуту, потом велел повернуться, слушал спину. Потом постучал пальцами по ребрам, велел кашлянуть.
     Лицо его ничего не выражало. Только усталость — дикая, бесконечная усталость человека, который за день видел сотни таких же спин, такие же хрипы, такие же испуганные глаза.
     — Одевайтесь, — сказал он наконец.
     Менделеев оделся. Сердце колотилось где-то в горле.
     Пирогов смотрел в окно, на двор, где ковыляли выздоравливающие. Потом перевел взгляд на Менделеева.
     — Ах, Николай Андреевич, Николай Андреевич, друг мой любезный  как перестраховался, — сказал он устало. — Умнейший человек, а тоже ошибается. Ведь как бывает: услышит хрипы — и сразу туберкулёз. А хрипы-то,у вас от бронхита.
     - Тяжелый, запущенный, застарелый. Но не туберкулез. Кровь — от надрыва, капилляры лопаются. Нервы, недосып, еда дрянная. Жить будете.
     Менделеев не сразу понял.
     — То есть... не чахотка?
     — Не чахотка, — подтвердил Пирогов. Он уже смотрел на дверь, туда, где ждали новые раненые. — Молоко пейте. Парное, каждый день. И спите больше. Работайте, но в меру. Всё, идите.
     Он сунул письмо Здекауера обратно Менделееву в карман, - передайте мой поклон Николаю Андреевичу и запомните, что вы еще нас обоих переживете.
     Вышел. За ним выскочил молодой врач с банкой мази
     Менделеев вышел на крыльцо, сел на ступеньки. Сидел и смотрел перед собой. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как муха о стекло:
     — Жить буду. Жить буду. Жить буду, — Слезы радости душили его.
     Потом встал, отряхнул брюки и пошел в гимназию.
     В комнате достал записную книжку, раскрыл на странице с эфиром, долго смотрел. Потом написал сверху, над вопросительным знаком: «Пирогов сказал — жить. Значит, есть время искать».

     За окном, под персиковым деревом, всё так же ковыляли солдаты. Кто-то курил, кто-то просто сидел, грелся на солнышке.
     Менделеев вдруг улыбнулся — впервые за долгие месяцы.
     Он будет жить.


     3. Воскресение

     В тот день Дмитрий Иванович Менделеев воскрес.
     Смертный приговор рассыпался в прах. Он с еще большим рвением помогал в госпитале. Оказалось, что жить можно. Смерть отступила — можно было не думать о платке, о хрипах, о том, сколько осталось. Можно было просто делать дело.
 
     Эфир...  Нулевая позиция...
     Может, и правда, есть то, что нельзя взвесить, но без чего всё теряет смысл?
И ещё он думал о Пирогове. О человеке, который в аду Крымской войны, среди крови и смерти, нашёл время для безвестного учителя. Который не побоялся ошибиться и сказал правду. Который вернул его к жизни.
      


Глава 6. СВАРЛИВЫЙ ПОРУЧИК


     1. Красная сестра
   
     Был полдень, когда в аптеку, где Менделеев колдовал над очередной мазью для раненных, влетела сестра милосердия — молоденькая, круглолицая, вся красная, как пион на клумбе.
     — Дмитрий Иванович! — выпалила она с порога, хватая ртом воздух. — выручайте, Дмитрий Иванович, Христа ради!
     Менделеев поднял голову от ступки:
     — Что случилось, барышня? Пожар? Потоп?
     — Хуже! — сестра прижала руки к груди. — Там этот... офицер... артиллерист... такой страшный, такой сердитый! Ругается — упаси, Господи, матом. А перевязку делать надо, а он на сестёр и смотреть не хочет, гонит вон, ругается. Николай Иванович велел вас прислать. Так и сказал: «Пошлите химика, тот со всяким чертом сладит».
     Менделеев усмехнулся, вытер руки о холстину:
     — Ну, коли сам Пирогов велел — ослушаться нельзя. Пойдемте, барышня, поглядим на него. Давно я чертей не укрощал.
     Он прихватил свежие бинты, банку с мазью собственного приготовления, ножницы и отправился за сестрой.


     2. Взгляд, пронзающий насквозь

В седьмой палате стоял густой запах йода, гноя и еще чего-то неуловимого — то ли табака, то ли злости.

     В углу, у самого окна, на койке сидел человек. Худой, жилистый, с острым, точно выточенным лицом. Форма артиллерийская, погоны поручика. Рука замотана грязным бинтом, который он, судя по всему, сам и намотал — кое-как, наперекосяк. Но сидел он не как поручик, а как... Менделеев даже не сразу подобрал слово. Как царь в изгнании, что ли? Или как пророк, которого засадили в палату насильно.
     Глаза — вот что поразило Менделеева. Серые, глубокие, они смотрели так, словно видели не только того, на кого глядят, но и всю его подноготную, все тайные мысли, все грехи, все сомнения. Взгляд этот был тяжёлым, как чугунная гиря, и в то же время живым, искрящимся.
     — Это ещё кто? — раздался низкий, с хрипотцой голос. — Я просил перевязку, а не просто заглядывать в палату. Дамочек этих уберите к черту, от них одна суета и глупость!
     Менделеев не спеша приблизился и присел на табурет рядом с койкой.
     — Здравствуйте, сударь, — сказал он спокойно, будто век здесь сидел. — Сестёр я оставлю, они при деле. А я — учитель из здешней гимназии. По совместительству  аптекарь и перевязочных дел мастер Дмитрий Иванович Менделеев. Давайте-ка ваше плечо.
     Менделеев взялся за бинт. Бинт присох, пришлось отмачивать. Поручик шипел сквозь зубы, но молчал. Менделееву помогали сёстры.
     — Откуда осколок? — спросил Менделеев, чтобы отвлечь.
     — С бастиона, — буркнул поручик. — Откуда ж еще.
     — Артиллеристом служите?
     — Служил. Теперь вот служу здесь, в этой вони.
     Менделеев промолчал. Он уже понял, что с этим поручиком лучше не болтать лишнего.
     Рана оказалась пустяковой. Осколок прошел по касательной, задел кожу, но мышцы не тронул. Менделеев обработал, наложил свежую мазь, забинтовал аккуратно, с любовью.
     — Готово, — сказал он, поднимаясь. — Через три дня сменим.
     — Стой, — вдруг сказал поручик, когда сёстры выпорхнули из палаты.
     Менделеев обернулся.
     — Вы... в аптеке, говорите? Химик?
     — Химик.
     Поручик посмотрел на свою забинтованную руку, потом снова на Менделеева.
     — Скажите, — спросил он вдруг тихо, без прежней злости, — а отчего люди мрут? Вот так, за здорово живешь? Порядок в этом какой есть или одна глупость?
     Менделеев замер. Вопрос был неожиданный. Не для разговора с незнакомым аптекарем.
     — Не знаю, — ответил он честно. — Я порядок ищу в другом. В химии. В элементах. Там порядок есть — чувствую. А здесь... — он обвел рукой палату, полную стонущих раненых. — Здесь одно бесчинство.
     Поручик усмехнулся — криво, зло.
     — Бесчинство. Хорошее слово. А Бог? Где Он в этом бесчинстве?
     — Не знаю, — повторил Менделеев. — Я в Бога не очень. Я в числа больше.
     — В числа, — поручик покачал головой. — Всё считаете? Всё по полочкам?
     — По полочкам, — кивнул Менделеев. — Иначе хаос.
     Поручик вдруг откинулся на подушку и закрыл глаза.
     — Ступайте, — сказал он устало. — Спасибо за перевязку.
     Менделеев постоял еще минуту, глядя на этого странного человека. Потом вышел.
    
     В коридоре его догнала та самая сестра.
     — Кто этот буйный поручик? Фамилия есть?
     — А кто ж его знает, — пожала плечами сестра. — Поручик артиллерии, из Севастополя. Говорят, что граф. И фамилия вроде известная... Толстой, кажется. Да вы не смотрите, что он злой. Он с болью, вот и бесится.
     Менделеев остановился.
     — Толстой? — переспросил он.
     — Да, точно Толстой, Лев Николаевич, двадцати шести лет. А что?
     — Ничего, — сказал Менделеев и пошел дальше.
     А сам подумал: «Толстой... Тот самый? Который в журналах печатается? Граф-писатель?»
     Подумал и забыл. Мало ли в России графов с известными фамилиями.

     Они встретились еще через два дня.
     Потом еще через три.
     Поручик больше не орал. Он молчал, когда Менделеев менял повязку, и только смотрел своим странным взглядом — тяжелым, пронзительным. А потом вдруг спрашивал что-нибудь такое, отчего Менделеев надолго задумывался, чтобы подобрать слова для правильного ответа.
     — Вот вы говорите — числа, — сказал поручик однажды. — А любовь числом измерить можно?
     — Любовь — не элемент, — отвечал Менделеев.
     — А душа?
     — Тоже не элемент.
     — А что тогда элемент? Вот это вот все — цинк, медь, железо? А мы из чего? Из мяса? Из костей? Или еще из чего?
     Менделеев молчал, заканчивал перевязку. Потом говорил:
     — Из того же, из чего всё. Из элементов. Только сочетание сложное.
     — Сочетание, — усмехался поручик. — А если сочетание распалось — что остается?
     — Ничего.
     — А я думаю — остается, — говорил поручик, и глаза его становились совсем темными, почти черными. — Я на бастионах насмотрелся. Когда человек умирает, что-то уходит. Воздух? Не воздух. Что-то другое. Главное. Без чего человек — просто тлен.
     — Я не знаю, — честно говорил Менделеев. — Я химик. Я меряю, взвешиваю, записываю. Что не меряется — то не мое.
     — А надо бы, чтоб ваше, — вдруг сказал поручик. — Чтоб вы, химики, все измерили. И душу тоже. Тогда бы и я знал. И смог понять.
     Менделеев посмотрел на него внимательно.
     — Вы странный человек, — сказал он. — Артиллерист, а думаете как философ. А ну как бросите пушки и за перо возьметесь?
     — А что, — Толстой вдруг стал серьёзным, — может, и брошу. Если пойму, что слова важнее пуль.
     Они помолчали. Где-то в другом конце палаты стонал раненый, сёстры шуршали юбками, за окном ковыляли выздоравливающие.
     — Заходите еще, Дмитрий Иванович, — тихо сказал Толстой. — Заходите, когда время будет. Поговорим. помолчим. Редко я встречаю людей, с которыми интересно даже молчать.
     — Зайду, — пообещал Менделеев, поднимаясь. — Мне и самому любопытно, куда вас ваши вопросы заведут.
 

Глава 7. ПРОЩАНИЕ

     Назначение пришло через неделю.
     Менделеев сидел в аптеке, переписывал рецепты в чистую тетрадь — решил оставить фельдшерам хоть какой-то порядок, — когда в дверях появился курьер из гимназии, чумазый мальчишка с конвертом.
     — Вам, — сунул бумагу и убежал.
     Менделеев распечатал.
     Казенный бланк, казенный почерк, казенные слова: «...перевести старшего учителя Менделеева Д.И. для дальнейшего прохождения службы в Одесскую гимназию...»    

     Одесса!
     Он перечитал письмо два раза, отложил его  и посмотрел в окно. Под персиковым деревом, ковыляли все те же солдаты. Кто-то просто сидел, грелся на слабом октябрьском солнце.
     Месяц назад он приехал сюда умирать. Теперь уезжал жить.
     — Надо проститься, — сказал он вслух.

     Пирогова он нашел в операционной. Николай Иванович стоял над столом, на котором лежал солдат без сознания, и быстро, почти машинально, зашивал рану. Руки его двигались сами собой, отдельно от усталого, осунувшегося лица.
     Менделеев встал в углу, ждал. Через пять минут операция кончилась. Пирогов бросил инструменты в таз, вытер руки окровавленной тряпкой и только тогда заметил Менделеева.
     — А, химик, — сказал он без удивления. — Что случилось, Дмитрий Иванович?
     — Уезжаю, Николай Иванович. В Одессу. Назначение пришло.
     Пирогов кивнул, будто ждал этого.
     — Ну и хорошо. Там тоже тепло. А воздух морской — лучше всякой микстуры для вас. Живите долго!
     — Спасибо вам, — сказал Менделеев. — За всё спасибо.
     - Да Бог с вами, Дмитрий Иванович, не за что, — Пирогов уже смотрел мимо него, на дверь, где ждали следующие раненые. — Вы сами себе помогли. Работали — вот и помогли. И дальше работайте. Работа — лучшее лекарство.
     Он повернулся и пошел к выходу. У двери остановился, обернулся.
     — Дмитрий Иванович, а тот поручик, с которым вы спорили, — сказал он. — Толстой. Заходили к нему?
     - Заходил, и я вот что заметил: гениальный он человек, Николай Иванович. Глаза — как горят. Всё видит, всё понимает. Но... — Менделеев замялся, подбирая слова. — Глупый он. В житейском смысле. Связать двух мыслей логически не может. Всё у него через душу, через чувства, через «почему». Спросит: «А душа из чего?» Я ему про химию, а он — про Бога. Я ему про факты, а он — про правду. Разные мы.
     Пирогов расхохотался — устало, но искренне, от души:
     — Эх, молодой человек! Да вы хоть понимаете, с кем вы встретились? Это ж Толстой! Сиятельный граф Толстой Лев Николаевич! Из яснополянских! Он не глупый, он — другой. Он из другого теста сделан. Другим умом живёт. Не нашим, прозаическим, а каким-то... высоким, что ли. Пророческим.


     1. Прощание с поручиком

     В последний вечер он зашёл к Толстому.
     — Уезжаю, Лев Николаевич. В Одессу. Назначение получил.

     Толстой посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом:
     — Жаль, что расстаемся. Вы не как все, Дмитрий Иванович. Вы думаете. И не боитесь думать.
     — Вы тоже не из пугливых, — усмехнулся Менделеев. — Только думаем мы по-разному. Вы — сердцем, я — головой.
     — А разве это не одно и то же? — вдруг спросил Толстой. — Когда по-настоящему думаешь, сердце тоже болит. Иначе какое же это думанье?  Ну, прощайте, Дмитрий Иванович. Дай Бог вам здоровья и удачи. А я... я, как война закончится за перо возьмусь. Про войну напишу, про людей, про душу, про любовь. Чтоб не пропало.
     Они пожали руки. Крепко, по-мужски.


2. Дорога на Одессу

    Дилижанс уносил его прочь от Симферополя, от госпитальной вони, от войны, от смерти. В окно дул тёплый, ласковый ветер, пахло степью, полынью и свободой.
Менделеев достал свою записную книжку. долго смотрел на старые записи. Эфир... Нулевая позиция... Потом решительно перечеркнул всё жирной чертой и написал снизу: «Эфир — гипотеза. Не доказан. Но если есть, ему место до водорода. Нулевая группа. Нулевой период. Буду искать доказательства».
     Перечитал написанное, подумал и приписал еще одну строчку, помельче, в самом уголке: «Толстой прав: без чего-то главного все — просто химия. Но химия — тоже непросто. И ее надо понять».
    Впереди была Одесса. Впереди была жизнь. Впереди была таблица, которую он будет строить еще четырнадцать лет, и ему суждено будет перевернуть мир.



ЭПИЛОГ. ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

     Они встретились в Петербурге, в Академии наук.
     Менделеев уже не был тем испуганным юношей, что трясся в дилижансе четвертого класса. Лысина во всё темя, окладистая борода, тяжелый взгляд из-под очков. Профессор, действительный статский советник, автор учебников, который вот-вот перевернет мировую науку.
     Таблица уже жила в его голове. Оставалось только перенести ее на бумагу.
     — Дмитрий Иванович! — окликнули его в коридоре.
     Он обернулся и замер.
     Перед ним стоял Толстой. Тот самый сварливый поручик из седьмой палаты. Только теперь без погон, в штатском сюртуке, с бородой, которая делала его похожим на библейского пророка.
     — Лев Николаевич? Дорогой ты мой человек! - не поверил своим глазам Менделеев.
     — Он самый, — усмехнулся Толстой. — Узнали, Дмитрий Иванович?
     — Бог ты мой... — Менделеев протянул руку. — Сколько же лет прошло! Вы же... Да я и «Войну и мир» вашу прочитал, — это ж вы? И "Крымские рассказы" тоже. Гениально.
     — А вы как Дмитрий Иванович? Открытиями в химии известным ученым стали?   
     — Да какая там химия, — отмахнулся Менделеев. — Порядок ищу. Как и тогда, в госпитале. Помните?
     — Помню, — тихо сказал Толстой. — Вы еще про эфир говорили. Про нулевую позицию.
     — Не забыли? А я все таки эфир перед водородом поставил.

     Они стояли в коридоре Академии, два старых знакомых, которых свела война и развела жизнь. Мимо сновали молодые ученые, кто-то здоровался с Менделеевым, кто-то почтительно кланялся Толстому.
     Вечером они сидели в гостиной у Менделеева и говорили. Говорили обо всем: о войне, о мире, о Боге, о науке, о России.
     — Вы всё ищете порядок? — спросил Толстой.
     — Ищу, — кивнул Менделеев. — Скоро, думаю, найду. Таблицу составлю. Элементы все разложу по полочкам. Чтоб ясно было, чтобы порядок был и гармония.
     — А душа? — прищурился Толстой. — Душа в вашей таблице место найдет?
     Менделеев усмехнулся:
     — Душа — не элемент, Лев Николаевич. Душа — это... — Он запнулся. — Я до сих пор не знаю, что это. Может, вы мне скажете? Вы ж теперь писатель знаменитый, про душу всё понимаете.
     Толстой покачал головой:
     — Я, Дмитрий Иванович, чем больше пишу, тем меньше понимаю. Войну описал — не понял. Любовь описал — не понял. Смерть описал — тоже не понял. Может, и не дано нам понять. Может, задача не в том, чтоб понять, а чтоб... жить.
     — Жить, — повторил Менделеев.

     Они встречались еще много раз. В Петербурге, в Москве, в Ясной Поляне. И каждый раз спорили до хрипоты.
     Толстой клеймил прогресс, железные дороги, фабрики. Он звал в деревню, к сохе, к патриархальному быту. Он плакал над уходящей Русью.
     Менделеев слушал, слушал, а потом взрывался:
     — Лев Николаевич! Да что вы! Глаза всех живущих смотрят вперед, а не назад! Россия должна быть промышленной державой! Заводы, паровозы, химия — вот наше будущее! А вы — назад, в лапти, в соху... Это наивность!
     — Наивность? — Толстой багровел. — А то, что вы с вашими заводами душу людям вынете, это не наивность? Где душа в вашей химии, Дмитрий Иванович?
     — Душа — не элемент! — гремел Менделеев.
     — А что тогда элемент? — не сдавался Толстой. — Всё измерили, всё взвесили, а главного не видите!
     Они спорили до хрипоты, до ругани, до взаимных обвинений. А потом расставались и писали друг другу письма — теплые, дружеские, полные уважения.


     В 1869 году Менделеев сел за стол и написал таблицу, которая обессмертила его имя.
     На нулевую позицию он поставил эфир и обещал до конца дней своих найти эту таинственную субстанцию. Но был порядок. Был закон. Была гармония. Элементы выстроились в ряды и колонки, как солдаты на плацу, и каждый занял свое место.

     Толстой писал «Анну Каренину», потом «Воскресение». И стал совестью русской литературы, ее пророком и обличителем.

      А в Крыму, в гимназическом дворе, всё так же цвели розы под окнами. И персиковое дерево роняло листву на землю, по которой когда-то ковыляли выздоравливающие солдаты.

      Там, где случай свел троих великих людей.

      Там, где химик встретил хирурга.

      Там, где поручик спросил: «А что такое душа?»

      И не получил ответа. Потому что на этот вопрос нет ответа.

      Есть только жизнь.
   
      Есть только поиск.

      Есть только нулевая позиция, которая ждёт своего часа.



1885 – 1896 – 2016
Петербург – Симферополь – Одесса