Сучок

          С    У    Ч    О    К

          короткий  роман


     "Михаил же архангел егда со диаволом разсуждая глаголаше о Моисеове телеси, не смеяше суда навести хульна, но рече: да запретит тебе Господь".
       (Соборное послание Иудино.Гл. 1, ст. 9 ).

    ...
    ...вот скажите-ка мне, господа-дорогие-товарищи, нравится ли вам жизнь ваша, а? 
    Или не нравится? 
    ...
    В виду я имею жизнь сегодняшнюю, только её, а не всю в целом, с рождения начиная.
    ...
    И ещё.
    А общая — наша с вами жизнь — нравится? В стране нашей жить нравится? 
    Мне — нет.
    Не нравится — ни та, ни другая. Ни моя, ни общая с вами.
    ...
    Когда-то, давным-давно... мне моя жизнь нравилась. И общая тогдашняя наша жизнь казалась хорошей и правильной.
    Ну, может, не всегда, но в целом — да.
    В детстве очень был я доволен жизнью.
    В подростковом возрасте что-то изменилось. Многое стало не нравиться — особенно, как вы догадались, в общей нашей жизни.
    ...
    Но не об этом хотелось мне поговорить... 
    Вот скажите мне, господа-дорогие-товарищи,.. что вы думаете о сатанизме? Что вы о нём знаете?
    Что это такое?
    Подумайте.
    Мне почему-то кажется, что большинству из вас и сказать-то нечего. Существенного.
    Не знаете вы о нём ничего.
    ...
    Поэтому я скажу.
    Но. Придётся начать издалека.

                – 1 –

    Довольно давно, когда только-только окончилась моя молодость — лет, эдак, в двадцать семь, решил я разобраться, что же это за страна такая, в которой мне жить приходится... и что же это в ней за строй такой, который, вроде бы, мало кому нравится, а тем не менее, очень и очень крепок. На тогдашний мой взгляд.
    Пришлось прочесть довольно много книжек, да таких в основном, которые никто из вас и в руки не взял бы. По разным там музеям походить пришлось, внимательно изучая их экспозиции. ...По тем музеям, куда человек нормальный по своей воле ни за что не пойдёт — и бывал в них, разве что в детстве, в принудительном культпоходе. Или, когда его там в пионеры принимали.
    Таким вот образом, достаточно вдумчиво ознакомившись со всеми событиями, происходившими до, во время и после, так называемой революции, и биографиями её основных главарей, пришёл я к весьма странному для меня тогдашнего выводу — в нашем міре, помимо людей и сил природы, действуют ещё две силы — созидательная и разрушительная.
    Загадочные. Таинственные. Но — реальные.
    Могущественнейшие.
    ...
    Стал я тогда всем и каждому о них разсказывать при всяком удобном случае.
    А на дворе у нас был — восемьдесят третий год...

                – 2 –

    И представьте себе, никого эти разсказы мои нисколько не заинтересовали. Все отмахивались от таких разговоров, как от чего-то совершенно бредового и абсолютно неинтересного. Кажется, даже стали считать меня, как сейчас говорят, не вполне адекватным.               
    Да, в сущности, так оно и было.
    Ну, посудите сами.
    Я, примерно за полгода до этих моих разговоров, бросил службу в так называемой советской архитектуре, схлопотав по дороге статью за прогулы в трудовую, и устроился работать монтировщиком декораций в Телецентр... то есть — рабочим.
    А никому и тогда, и в голову не приходило, кроме идеологических трепачей — считать рабочего превосходящим по положению в обществе, даже и тогдашнем, человека с высшим образованием.
    Тем не менее, таких ненормальных в то время было уже; довольно много и с каждым годом становилось всё больше и больше.
    Все они теперь могли заниматься тем, что им было интереснее и ближе, нежели работать по специальности, полученной в высшем учебном заведении.
    А именно — писать картины, книжки, песни, а также — петь, читать, разговаривать, учиться, чему раньше не научились, и... думать. Благо, времени на все эти занятия у нового поколения дворников и сторожей теперь было предостаточно.

                – 3 –   

    Вот я, например, работал через день. Да, и в перерывах, между сборкой и разборкой декораций, появлялись два-три, а то и четыре, свободных часа.
    Хорошее было время — и его на всё хватало. Вернёмся туда ещё разок.
    Итак, как выяснилось, никого; мысли мои тогдашние о созидательной и разрушительной силах не заинтересовали.
    Вот если бы, среди тех, с кем я пытался говорить на эту тему, был хоть один религиозный человек — он просто сказал бы мне, что есть Бог и есть дьявол — о них-то я и вещаю, только другими словами...
    Но не было никого, кто мог бы мне это сказать — в моём окружении не было. Одни атеисты.
    Но. Один человек всё-таки выслушал меня. И очень внимательно. И задал множество уточняющих вопросов.
    Человеком этим была некая девушка Катя, с которой я всего-то за час до нашего с ней разговора, о действующих в этом міре двух невидимых силах, и познакомился... по телефону.
    Дело было так. Позвонил я своей приятельнице Наташе и разговаривал с ней минут пятнадцать — хотел встретиться. Спустя эти "пятнадцать" минут "Наташа" вдруг и говорит: "А Вы зна;ете, молодой человек, с кем разговариваете?" И говорит это уже; совершенно другим голосом. Словом, моя пятнадцатиминутная собеседница оказалась Наташиной сестрой Катей. Очень похоже она её имитировала. Договорились встретиться. У меня.

                – 4 –

    Проговорили всю недолгую июньскую ночь.
    По своим взглядам, моя новая знакомая была материалисткой с коммунистическим уклоном, но разсуждения мои её очень заинтересовали и она обещала подумать, и позвонить.
    Однако, весьма любопытным было ещё то, что Катя всего лишь неделю назад была выписана из са;мой, что ни на есть, настоящей психушки. Вот так. Психиатрия-то наша тогдашняя, оказывается, не только против инакомыслия боролась, но и излечивала некоторых граждан от всякой вредной чепухи, наподобие попыток свести счёты с жизнью.
    Вернёмся однако в наше время.
    Что вы всё-таки о сатанизме думаете?
    С ним-то, как дело обстоит, по-вашему? 
    Большинство из вас скажет, что ерунда всё это — нет никакого сатанизма, кроме всем известных ритуалов, которые показывают в кинофильмах. А в жизни ничего такого не существует. Одним словом, всё это — бред, миф, игра.
    То есть,.. его,.. сатанизма,.. как бы,.. — нет.

                – 5 –

       
    П Е Р В А Я   Ч А С Т Ь

       "Во всякой книге предисловие есть 
    первая и вместе с
    тем последняя вещь..."
             Михаил Лермонтов
             "Герой Нашего Времени"

             п е р в а я   г л а в а
             У Н И В Е Р С И Т Е Т

    В октябре прошлого года послали меня в командировку.
    Послали — это главный редактор хорошо всем известного журнала "Искусство не для всех" и баба его, она же ответственный секретарь этого маяка отечественной культуры, и тоже начальство, да ещё какое.
    Словом, главный открыл свой сейф, достал из него сколько-то американских бумажных денег, пересчитал, добавил к ним ещё одну бумажку и положил эту пачечку на стол около меня, да ехидненько так и говорит:
    — Напишешь для нас статеечку — хвалебную, — он повторил с нажимом и по слогам, — ХВА-ЛЕБ-НУ-Ю. Желательно со вставками-интервью всех самых важных фигур процесса воссоздания шедэвра отечественного конструктивизма в ...
    Далее последовало имя города на Волге, которое мне и так уже; было понятно. А чего тут непонятного? — все только об этом и говорят. Все — это, само собой, не все вообще, а наше родное отечественное художественное сообщество избранных, наполовину состоящее из самовлюблённых идиотов.

                – 6 –

    Вы, может быть, решили, что я смеюсь над вами? Ничуть. Событие-то и в самом деле значительное — восстановление... Точнее, нет — реставрация... Не то — тоже нет. Как бы это правильно назвать? О! Придание изначального авторского облика зданию Университета — одному из первых реализованных масштабных проектов так называемого советского строя.
    Это грандиозное сооружение, даже одиозное и, в своём роде, величественное — единственная крупная постройка практически полностью забытого давным-давно зодчего.
    Антон Ларцов, когда-то, в конце двадцатых годов, являлся одним из главных теоретиков конструктивизма и, можно сказать, ярко выраженным лидером "бумажной архитектуры"
    Постройки были у него, но незначительные — какие-то деревянные павильоны, ангары, ну, одним словом, мелочь всякая, несохранившаяся.
    Остались от них одни фотографии очень плохого качества — газетные. Негативы, судя по всему, не сохранились.
    И вот, наконец, Антон Ларцов приступил к своему первому масштабному проекту — зданию Университета на берегу Волги в ...
    В общем, спроектировал он этот Университет и приступил к осуществлению своего детища в натуре. Года три шла стройка под руководством автора. Всё время Ларцов что-то доделывал, переделывал, даже разрушал и снова строил.

                – 7 –

    И вдруг... — по воспоминаниям современников зодчего, коллег его, — вдруг всё остановилось. Пишут, что заболел он, а чем — не пишут.
    Потом Университет достроили. Ну, разные люди — ученики и неученики — разные. Правда, как бы это, помягче выразиться, — не совсем в том виде, каким он был задуман теоретиком конструктивизма. То есть, мало чем похожим на первоначальный проект. Дело в том, что после почти трёхлетнего перерыва, строительство возобновилось уже; совсем в других условиях архитектурной жизни тогдашнего "нашего" общества. И не только в этом дело, а ещё и в том, что сам проект, все эскизы к нему, все авторские, ларцовские, наброски, почеркушки — всё — всё исчезло — всё пропало — безследно.
    Даже то, что я сейчас разсказал вам, сохранилось лишь в воспоминаниях современников зодчего, которые  лично знакомы были с Антоном Ларцовым. А самое забавное во всей этой истории — появление зарисовок к проекту Университета, всевозможных эскизов к нему — в семидесятых годах, когда мода на конструктивизм вдруг выскочила, как существо из табакерки.
    Вот только, всё это были подделки, сделанные совсем недавно... Но с чего? Оригиналы где?
    Как раз в эти семидесятые я и учился архитектуре. И да, конструктивизм был мне очень
   
                – 8 –
 
близок. Хотя постройки чуть более позднего времени считались тогда, как будто бы, рангом выше, значительнее, полезнее, удобнее, гибче и, что самое главное — краси;вее. Одним словом — смех, детский лепет.
    Я же был молод, малообразован и глуп. Мне тогда конструктивизм казался очень стильным. И хотя к власти коммунистов относился я без симпатии, революционный порыв в архитектуре был мне по вкусу. А вот модерн оставлял меня равнодушным. Тогда.
    И даже более того, почти сразу после института захотелось мне поступить в аспирантуру к Селиму Хану-Магомедову, специалисту именно по тем самым архитектурным временам и формам. Но не вышло. Перестал я однажды ходить на опостылевшую мне службу, где от любви моей — архитектуры — было одно название. Думал, дадут уйти по-хорошему, не отрабатывая трёх лет по распределению. Не дали. Статья 33, пункт 4 — Кодекса законов о труде — уволен за прогулы. Прощай, аспирантура! Урра, Свобода!
    ...
    На деле — свободы оказалось очень мало, а последствий много.
    Теперь я понимаю, почему в той стране было так много пьяниц, преступников, лодырей, лгунов, лицемеров и далее по списку.
    И диссидентов.
    Интересное было время...
    Впрочем, нам пора назад — в наше, сегодняшнее.

                – 9 –

    В город на Волге я приехал рано утром.  Устроившись в гостинице поблизости от Университета и немного отдохнув, отправился я осматривать достопримечательность вживую.
    Пятиэтажная громадина стояла почти на краю крутого высокого берега.  По его склону к великой реке нашей спускались расходящиеся в разные стороны лестницы, довольно замысловатые — легче нарисовать, чем объяснить словами. Внизу шла набережная, весьма некрасиво, безвкусно нарисованная рукой какого-то недоучки. Она к ларцовскому созданию никакого отношения не имела, в отличие от лестниц, которые в тридцатых были значительно длиннее. Берег-то Волги был тогда дальше, а уровень воды ниже. Намного ниже.
    Раньше Университет я видел только в коротких сюжетах по телевизору и на плохого качества фотографиях в журналах времён победившего социализма — и в совершенно иной архитектуре.
    Даже при всей моей теперешней нелюбви к конструктивизму, за исключением двух-трёх построек Мельникова, впрочем, далеко не всеми причисляемого к этому направлению, ларцовское творение по мозгам шарахнуло очень прилично.               
    Вкуса и умения рисовать у автора волжского шедёвра явно не было. То есть, ничего, даже

                – 10 –

отдалённо напоминающего имперские постройки, а тем более доимперские, найти в этой, с позволения сказать, архитектуре — было невозможно. Но и на творения других новаторов конца двадцатых годов этот монстр нисколько не походил.
    Ааааа! Попались! — сказал бы нам всем тогдашний, извините, повторюсь — тогдашний Антон Ларцов.
    Всё он умел и всё у него было в порядке с мастерством, но.
    Активнейшая неприязнь ко всей прошлой архитектуре, ко всем её законам и традициям сквозила в каждой линии, в каждой детали. Совершенно очевидно, что и матушку-Россию ненавидел он всей душой, если можно так выразиться о человеке, желающем выглядеть абсолютно бездушным. Всё дышало отрицанием и нелюбовью. Огромные окна с грубыми толстенными переплётами, нелогичные, даже абсурдные по рисунку и пропорциям членения плоскостей стен, сдвижка этажей, непонятно с какой целью, стра;ннейшим образом нарисованные двери, грубые косые ступени лестниц, ведущих на стилобат, столбы, подпирающие, где второй, а где и третий этаж, и наконец, самые отвратительные детища товарища Ларцова — чудовищные кубистические скульптуры, окружившие здание по всему периметру, словно стража изи и во неведомых и злобных предместий Ада.

                – 11 –
    
                *      *      *

    Побродив некоторое время вокруг Университета, сделал я даже несколько зарисовок с заинтересовавших меня раку;рсов. Делая последнюю в некотором отдалении от всего комплекса зданий, увидел я вдруг во всех остеклённых проёмах, словно на огромных экранах, перемещающиеся толпы людей. Стеклянные горизонтали переходов из корпуса в корпус на разных этажах и высоченные вертикальные проёмы во всю высоту стен окнами назвать — язык не поворачивался. Полностью застеклёнными были и первые этажи всех зданий.
    Немое кино закончилось и стало звуковым, когда студенты начали высыпать на улицу из всех семи корпусов и растекаться ручейками в разные стороны от Университета. Некоторое количество фигурок выпадало из общей массы и оставалось в виде живописных группочек около выходов.
    Движущиеся картинки эти произвели на меня впечатление. Зрелище почему-то напоминало фабрику. Какую фабрику??? Не был я никогда ни на одной.
    На заводе бывал.
    На одном. Сталепрокатном.
    Тоска.
    Правда, видел я заводские здания — цеха, наверное, только снаружи. Внутри же был лишь в одном, арендованном деревообрабатывающим

                – 12 –

кооперативом, где я рамки для картинок заказывал. Так себе рамки были, прямо скажем. Территория же заводская выглядела ужасающе — непролазная грязь непонятного происхождения и горы какого-то хлама...
    Перестройка...
    Теперь на месте того завода возводят престижный микрорайон — всё-таки, почти центр.
    Мысли мои снова унеслись в прошлое, уж извините.
    ...И ещё... в какую-то непонятную мне даль.
    Не стои;т слишком далеко углубляться в умственные пространства — человек удивительно мало знает, чтобы пускаться в столь рискованное путешествие. Мне давно это стало понятно — со времён посещения собраний Русского философского общества. Перестройка!.. Ну, и вы не забыли, что в міре существуют две могущественнейшие силы — созидательная и разрушительная.
    Совершенно незаметно для самого себя, внутреннего, я миновал вахту, предъявив паспорт, и пересёк огромный холл. Глядя по сторонам и вскользь оценивая состояние архитектурного окружения, подошёл я к трём замечательным стеклянно-металлическим ли;фтовым шахтам, вошёл в открытый проём одного из лифтов, откинул сиденье диванчика и устало плюхнулся на него.

                – 13 –

    — Эй, приятель! Поакуратнее! Это не твой дешовенький диваньчик, а произведение искуства. Ты с какой кафедры? — крупных габаритов дядька, лет шестидесяти, смотрел на меня нагло и с вызовом.
    — Сечас ни с какой. Раньше на кафедре теории и истории архитектуры работал. Лаборантом, — решил я пока не хамить в ответ дядьке этому, а присмотреться — что это за фрукт.
    — Нет у нас такой.
    — Так я в друго;м университете работал. И в городе друго;м. Та;м — была.
    — Это где?
    — Да неважно — я там уже; не работаю. И живу — в другом.
    — В каком?
    — В Москве.
    — А сюда каким ветром занесло?
    Ох, не люблю я расспросов непонятно от кого. А кто их любит? Никто. Но ясно мне стало, что дядька этот довольно непростой и лучше поговорить с ним пока в спокойных тонах.
    Собственно, я и очнулся-то от его вопроса, когда пребывал в отдалённых уголках моего сознания, где пока ещё хранились воспоминания и переживания времён Перестройки. Какое время было! Чудо!
    Но закончим с дядей этим, а то лифт стеклянный на втором
 этаже стоит — держит его на паузе дознаватель мой.
    — Редакционным, — говорю, — ветром... Статью о вас писать
 буду — архитектурную.

                – 14 –

    — Хорошо; — пишите. Я так понимаю, што вы... эт-с... хотите осмотреть наш Университет. Заходи;те после, как посмо;трите, ко мне — я ректор, Сучков Пётр Петрович. Кабинет мой — номер тринатцать. Сечас у нас... — он отодвинул манжету рубашки на левой руке и посмотрел на часы — командирские! — петнатцать двенатцать... Часа вам хватит?.. Ну, или полтора... эт-с... Я фсё равно до семи буду. Жду вас к шеснатцати сорока;. Постарайтесь... эт-с... не задерживатца. Да, кстати, а Вас-то как звать?
    — Петроф.
    — А имя-отчество?
    — Нет у меня никаково имени. Это псевдоним. А отчествами я вообще не пользуюсь, принципиально.
    Вышел он, ничего не сказав, а я на пятый этаж поехал, сидя на диванчике откидном — довольно неудобном, надо сказать. Сам же этот большущий стеклянно-металлический лифт выглядел очень даже неплохо. Их, кстати, было — аж, три в ряд, но вроде бы, я уже; говорил об этом. Лестница же, из белого мрамора, вообще производила неизгладимое впечатление, хотя и была нарисована несколько издевательски — будто бы мстил Ларцов за какие-то свои обиды — не то старому режиму, не то старорежимной архитектуре. А может, и всему міру.

                – 15 –   
Михаил Слепов, сегодня в 1:11
.               
                *      *      *

    Побродив по верхним этажам, спустился я на третий и пошёл по переходу назад в главный корпус. Посредине остановился.
    Захотелось мне на время отвлечься от архитектуры этой — тоскливой, как и моё представление о тех годах, когда её произвели на свет.
    Только не думайте, что мне доставляет такое уж большое удовольствие испытывать чувство неприязни к проклятым большевикам-коммунистам. Никакого, прямо скажем. Одна печаль и есть. Папа мой был коммунистом. Дед вообще был выдвиженцем, руководящим работником на стройках тех же самых времён, которых этот университет, да и стиля того же самого — конструктивизма — только в Соча;х, как говаривала моя любимая бабушка.
    Нет, думать об этом сейчас не сто;ит, надо отвлечься. На;до отвлечься.
    Волга! Вот она — прямо передо мною. Широчу;уущая... Другого берега почти не видно. 
    Да-а... куда ни кинь — всюду клин.
    ...
    Говорил я — тоска. Говорил — одна печаль.
    Ещё университет этот... О-хо-хо...
    Что за — о-хо-хо?
    Это что-то старческое, а мне — всего — сорок четыре.
    Надо взять себя в руки.

                – 16 –

    Да, гидры электростанций погубили нашу Волгу, произведя на свет чудовищных размеров водоёмы вместо и без того широкого русла сакральной русской реки. Она, вроде бы, есть — и её больше нет.
    Так и с Россией — она, вроде бы есть, но её — уже; нет. То, что есть — не она. Подменили. Смогли. Поэтому и Союз стал лукавому больше не нужен. Всё в полном объеме было исполнено его слугами, подручными — и теми — кто понимал, что; делает — и теми, кто не; понимал. А теперь, куда ни кинь — всюду клин.
    ...
    Клин-н-н...
    Блин-н-н...
    Блин-клинтон-н-н...
    ...
    Так, сколько там у нас натикало? — четыре часа пять минут.
    Может, зайти уже; к этому... Сучку;?
    Всё равно придётся заглянуть. Хотя бы узнаю — кто же они — эти почитатели таланта... нет! — выше бери! — гения конструктивизма Антона Ларцова! Кто же они — эти воссоздаватели нереализованного первоначального облика единственного шедёвра зодчего — вот в чём вопрос, тьфу, ты! — вопросик наш?
    Надо только опоздать. Чуть-чуть. Чтоб не умничал Сучок этот. Минут на пять... Больше не сто;ит.
    Итак, Пётр Петров сын он у нас.

                – 17 –

    Лейтенант Шмидт был Пётр Петрович. Контр-адмиральский сынок. Стырил судовую кассу и прокутил её с дамочкой в Киеве. Романтическая история... Дядя его, самый главный в России адмирал, племяша отмазал и деньги вернул. А всё, офицерской карьере — конец. И Петрушка наш Шмит решил заделаться бунтовщиком за народное счастье, да не простым, а самым главным на Черноморском флоте. Итог — расстрел. Но это не так интересно. Дети лейтенанта Шмидта, мне кажется, гораздо интереснее. Троих его сынков все мы отлично знаем — Бендер, Балаганов, Паниковский. Спасибо за них былинникам тех давних лет, в которые и наш Ларцов как раз зодчествовал.

                *      *      *

    По переходу между корпусами довольно приятно пройти — стеклянные стены — это, как ни крути, вещь положительная. До революции уже; двигались в этом направлении. Е;сть у нас в имперской столице таки;е переходы. Или один? На уровне, второго этажа -- очень классный! Можно было посидеть в нём на подоконнике — парадные же не запирались в былые времена. А ещё, помню — мостик был через входной вестибюль перекинут, тоже на втором этаже — это уже; в моём, родном, моём институте... Не сохранили, не спасли — нет его больше с нами.

                – 18 –

    По переходу прошёл я в главный корпус до замечательной беломраморной лестницы с остеклёнными ли;фтами посередине и окнищем во все пять этажей. Мощно, ничего не скажешь... Но холодно. Не чувствуешь, что тебе здесь рады. Что всё это — твоё, своё, и ты здесь свой — в этой сокровищнице знаний. Да и не сокровищница это — а скорее, склад, хранилище, и все тут сданы на хранение кому-то и чему-то, как какая-нибудь мелочь цыплячья

Михаил Слепов, сегодня в 1:11
в инкубатор. И когда ты смотришь в огромное это окно на огромадный разлив водный, именуемый по-старинке — Волгой, тебе хочется, чтобы, хрен с ним, ещё шире водная гладь эта была, чтобы того берега не стало бы видно уже;...
    А ведь он знал, знал Ларцов, что так и будет.
    Стоп, стоп, стоп. Это я, владеющий методами погружения в пространства, созданные человеком, перехожу определённые границы, которые... Впрочем, нет — не здесь и не сейчас.
    Добавлю только, что человек слишком многого не понимает, не знает, не видит и не слышит, чтобы приписывать ему единоличное авторство всех — повторяю, всех — произведённых на свет созданий рук и ума наших предков и современников.
    Запредельность многих великих творений человеческого гения совершенно ясно говорит нам о реальности процесса сотворчества в их создании.

                – 19 –
 
Причём они, эти творения, далеко не всегда светлой направленности. И вот это — самое важное из знаний о происхождении тех или иных произведений.
    И да, тот, кто хоть отчасти познал эту реальность, уже; может пользоваться этим своим знанием. Тот же, кто ничего не знает об этом, а чаще всего, не желает даже и слышать — сам будет использован. Станет марионеткой, куколкой в чьих-то руках, орудием, инструментом. Хотя, кто-то, быть может, окажется и скрипкой Страдивари.
    Все, кому я такое говорил, реагировали на полуотобранное у них авторство весьма нерадостно. Иные даже выходили из себя, поскольку начинал я обычно так: "Ты што,  думаешь — са;м, оди;н, всё это проектируешь?" О;чень раздражались некоторые. Теперь я так уже; никогда не говорю, давно перестал. И сейчас не скажу — главного не скажу, так как это — герметическая история. Они, истории такие, есть в любой области человеческого знания. Учебников по ним не существует.
    Помню, когда только-только я начал заниматься живописью масляными красками, тогдашний мой хороший приятель, с которым мы несколько раз сходили на пленэры, вдруг, неожиданно, поведал мне секреты красочных смесей. Как, в своё время, и ему, этому приятелю, ставшему в будущем моим лучшим другом, а затем, наоборот — уже; недругом, открыл их его учитель живописи...

                – 20 –
 
    В общем , история такова — все герметические знания передаются только напрямую — от учителя к ученику.

                *       *       *

    На третьем этаже главного корпуса я задерживаться не стал, а начал спускаться по белому мрамору ступеней. Подступёнок, пожалуй, был несколько великоват — сантиметров двадцать, а проступь хорошая — около тридцати.
    На лестничной площадке, которая с третьего этажа не была видна, стояли студенты, негромко переговариваясь между собой. В мои студенческие годы здесь имелась бы урна и все бы они курили. Тогда дымили на всех лестницах, да и почти везде. Переметнувшись из служащих в гегемоны, я получил в награду большое количество свободного времени, которое любил проводить в музеях и библиотеках. И в них, во всех, имелись курительные комнаты — с диванчиками! Очень комфортно жилось тогда курящим. Есть ведь, оказывается, что вспомнить даже и хорошего о тех затхлых, заунывных, заплёванных застойных временах!
    Собираясь сделать последний шаг по не слишком-то удобной для спуска и, вероятно, нелёгкой для подъёма ларцовской лестнице, я уже; намеревался заговорить с

                – 21 –
 
молодёжью, как вдруг из моего кармана заиграл Гимн Великому Городу. Пришлось остановиться и достать трубку. Это был главный.
    — Алё?
    В трубке, пощёлкивая, как-то глухо и тихо заскрипел неприятный звук его голоса:
    — Ну, што там у тебя, какие новости?
    — И вам, здрасьте. Нет никаких новостей, особенно тех, которые вам нравятца. Времени-то мало ещё прошло, штоб они появились. Я только осматривать Универ заканьчиваю, а сечас к ректору пойду, может, што и прояснитца.
    На том конце провода что-то заскрипело и прошипело, вроде бы:
    — Ну, давай! Хрю-хрю! Гав-гав! — "и повесил трубку подлец".
    Пока я болт

Михаил Слепов, сегодня в 1:11
ал с этим делягой от недо-, псевдо- и квази-искусства — малолетки испарились. Один, последний из них, уже; преодолевал завершающие ступени марша, ведущего на следующую площадку:
    — Молодой человек! — крикнул я вдогонку. Он обернулся.
    — Можно пару слов о вашем университете?! Для журнала! Я вас надолго не задержу! — естественно-интонированным голосом соврал я, потому что и сам, как бы верил, в эту чушь.
    — В интэрнет зайди! — донеслось до меня уже; со следующего марша.

                – 22 –

    Ну, и ладно — я понял, поведением этих студентиков мне просто показали, знак дали, что всё идёт как-то не так, не то я делаю... может, не туда иду...
    Гимн Великому Городу опять зазвучал в кармане куртки. На сей раз звонила моя знакомая из музея имени Щусева. Из разговора с ней, путанного и не вполне откровенного с её стороны, понял я, что она, не говоря ничего прямо, хочет предостеречь меня от неосторожных шагов, связанных каким-то образом с тем, к кому я именно сейчас и собираюсь отправиться — с  ректором Сучковым.
    Итак, сколько там у нас натикало? Ага — четыре тридцать — одна. Ладно, время пока терпит. На Волгу смотреть больше не хотелось. Что-то отталкивающее было в этой искусственной водной глади. Почему-то захотелось рок-музыки. Захотелось, чтобы не Глиэр звучал из телефона, а скажем Лед Зеппелин. Или Глиэр, но в обработке какой-нибудь рок-группы, например — Пинк Флойд.
    Да;аа... плоховато на меня ларцовская фабрика знаний подействовала. Именно здесь и сейчас — в этих переходах, аудиториях, коридорах и холлах, на лестницах, даже на этой беломраморной, возведённых в начале тридцатых, мне почему-то почти слышен тяжёлый рок, его навороченные проигрыши, риффы,

                – 23 –

всевозможные запи;лы, крики вокалистов, полупонятные английские слова — всё это почти слы;шится мне, хотя я давно уже; перестал быть рабом этой сатанинской музыки. Не сразу, постепенно, удалось мне избавиться от этой тяжёлой зависимости. Когда в августе тысяча девятьсот восемьдесят третьего года настал самый счастливый день в моей жизни — я понял, что Бог ЕСТЬ! — не сразу смог я осмыслить, как буду жить дальше. Но. Понимание новых реальностей бытия вскоре появилось и на;чало приносить свои плоды. За два с половиной года с рок-музыкальной зависимостью было покончено. А ведь был я полностью подчинён ей — жить без этой музыки не мог, изнывал, страдал от её отсутствия. С са;мой ранней юности душа моя была отправлена ихней капиталистической рок-музыкой. Несмотря на все усилия старших и даже — государства в целом — воспитать меня социалистическим юношей не получилось. И вообще — ИХ нравы, вы понимаете, о чём речь, меня совсем тогда не раздражали, как и всех моих друзей-ровесников. Помнится, в ядовитейшем журна;лишке "Крокодиле" попытались опорочить, всеми нами уже; любимого тогда, Мика Джаггера. Чево-то там понаписали про то, куда катятся камни. И... фотку паршивого качества поместили, как бы негативно, показывавшую

                – 24 –

отвратительную рожу ихнего капиталистического рок-идола, которая должна была произвести отталкивающий эффект на всякого совецкого человека...
    Вырезанные из журналов, фотографии роллинга Джаггера на следующий день висели на стенах комнат моих друзей и моей, ура! Спасибо, как тогда говорили, партии за это!
    Хрррр... Ага;, форточка О;вертона, тихонечко скрипнув, — открылась — в моём мозгу. "Можно", — будто бы кто-то шепнул мне. В моём мозгу. "Можно. Смейся, смейся — это очень весело! Ты помнишь, сколько было хорошего, приятного, радостного — в той цветастой рок-иллюминации, врывавшейся в серую жизнь совецкого старшеклассника... — Ты наслаждался этой звуковой — иной реальностью, ты становился частью Запада, свободного Запада — ме;ста, где жили хиппи — свободнейшие из свободных людей! Это давала тебе музыка. Только тогда, когда; звучала ОНА..." Я уже; почти физически слышал ушами этот змеиный шёпот. Хлоп! А мы вашу форточку за-кры-ваем. Мы эти грабли уже проходили. Нас на них второй раз не поймаешь! Та;к что, товарищи щусевы, мельниковы, веснины, голосовы, леонидовы, гинзбурги, троцкие, ларцовы и прочие — музыка нам ваша не нравится!
    Ну, что, Сучков, вот он — твой номер тринадцатый— ректорат. Сколько у нас? — Четыре-сорок-четыре... — Входим!

                – 25 –
   

                в т о р а я   г л а в а
                С   У   Ч   О   К

    — Я к ректору Сучкову, архитект...
    Секретарша перебила меня:
    — Проходи;те скорее! Пётр Петрович Вас ждёт уже;! — и посмотрела на часы, коза!
    — Спасибо.
    "Посмотрим, что; это за сучо;к такой... в глазу у нас образовался..."
    Стучать не буду. Потянул дверь, но... не входя, всё же прежде заглянул, просунув голову, и зачем-то, как дурак, спросил:
    — Можно?
    — Да-да, входите, — донеслось до меня.
    Кабинет был немаленький — метров восемьдесят. А то и больше. У дальней стены стоял ректорский стол, к нему ножкой буквы "Т" примыкали ещё несколько, по обеим сторонам которых стояли стулья. Правая стена была сплошным окном, за ним, сквозь деревья, видна была всё та же река.
    Двигаясь между стеклянной стеной и рядом стульев, я начал обдумывать, с чего бы начать вступительную фразу, но меня опередил голос хозяина кабинета, прозвучавший вдруг неожиданно громко:
    — Присаживайтесь, где Вам будет комфортно, эт-с... товарищ Петроф. Вы ведь не возражаете протиф обращения — товарищ? Господами-то у нас эт-ссс... обычно иностранцеф только принято называть, а Вы эт-с... ведь — наш, свой.

                – 26 –

    — Да... товарищ — лучше. Господ у нас восемьдесят... с лишним... лет, как отменили... — хотел добавить — "к сожалению", но сдержался,.. потому что до сих пор так и не решил — к сожалению — или нет?
    Сучков криво усмехнулся, как будто услышал недосказанный остаток фразы.
    Или показалось.
    Пока я усаживался на второй от его стола стул, он вскидывал взгляд на меня — явно изучающе, оценивающе, хотя и изображал при этом поиски какой-то бумажки на своём столе.
    Ну, а што? Изучай. Я — птица редкая — залётная. Много ты, дядя, модных известных архитектурных критиков видел? Не видел ты их никогда — ни одного. Разве что — по телевизору.
    Сделав вид, что нужную бумажку он нашёл, дядя Петя посмотрел на меня неожиданно ласково и сказал медовым голосом:
    — Так, для каково... эт-с... журнала Вы о нас статью собираетесь писать? Или в газету столичную?
    — Искуство не для всех. Журнал такой. Москофский. Статья... для любителей, так сказать, конструктивизма — стиля, в котором Университет ваш построен. Я только про архитектуру буду писать, про новодел ваш... Про воссоздание, так сказать, никогда прежде не существовавшево облика ево...

                – 27 –
 
принадлежавшево... карандашу Антона Ларцова. Одним словом, про возврат назад в прошлое, которово не было. Я понятно изложил? Да, кстати, я фключу диктофон? Вы не протиф?
    — Фключайте, фключайте. Так Вы, значит, о нашей эпопее... эт-с... с возвращением историческово облика... Университета нашево... эт... Ларцова Антона Ивановича? Дааа... Много я сил на это дело положил. А вре-ме-ни... не счесть... Один ведь был, совершенно один. Ну, эт... с помошниками, конешно, но это не ф щщёт. Дааа, не любят у нас деньги эт-с... на настоящую архитектуру давать. Я один фсё пробил, организовал эт-с... Де;ньги нашёл. Фсё я; — оди;н.
    — Вы? — один!? — лицо моё, судя по всему, отразило всё то, что я испытывал в эту минуту, все слова застряли где-то и не выговаривались дальше.
    А Сучков прямо весь засиял, засветился обаятельнейшей, искренней, обезоруживающей улыбкой. Вот только, вскользь, по касательной — промелькнула у меня мыслишка — что однажды я видел точно такую же в кино, у очень опасного злодея. А за первой и вторая мысль мелькнула — не хотел бы я быть его врагом, а точнее — иметь своим врагом этого милягу.
    — Москва, значит,.. эт-сс... интересуетца нашей историей... — снова заговорил Сучков, — дааа... эт-сс... исключительную вещь мы

                – 28 –
 
сотворили. Вам как — фсю историю расказать, с самово начала, или только... эт-с... про восстановление справедливости?
    — Лучше фсё, если можно. Вы говорили, время есть у Вас, — как-то суетливо ответил я.
    — Чаю хотите? Или могу чево покрепче предложить? Кофе тоже

Михаил Слепов, сегодня в 1:12
есть, но я эт-с... ево не пью — для гостей держим.
    — Нет-нет, спасибо, я на работе. А чаю, может, после, если... — не подобрав слова, я сказал, — получитца.
    И подумал: "Чево получитца?"
    "А если — не получится?"
    "То што?"
    "Ладно, посмотрим..."
    ...
    — С начала, так с начала. Осенью тоже дело было эт-с... в девяносто фтором. Приходит в офис ко мне, на Лейтенанта Шмитта, старикан, эт-с, один... внешности... — миляга бросил на меня быстрый взгляд, — ну, неруской, короче, иии... эт-с, говорит — не хотите ли эээ купить эт-с... рисунки, чертежи всякие, старые, дватцатых годов? Зачем мне их покупать... эт-с... — говорю я ему — я такими вещами не интересуюсь. А он, значит, говорит — денег эт-с больших стоит старьё это на аукционах западных, а я, — говорит он, вывести туда их не смогу, ну, а я, эт... значит — смогу.
    Сучков замолчал. Налил в стакан воды из графина. Жестом предложил и мне. Я отрицательно помотал головой. Он сделал один глоток и продолжил:

                – 29 –

    — Спросил я ево, сколько... эт-с, будет стоить один рисунок, который мне... эт-с... интересным показался, а он говорит — не продаётца один — только фсё вместе. И сколько же это фсё стоить будет? — спрашиваю я. Заломил он, эт-самое, цифру несуразную, даже не буду называть. Сказал я ему, што я об этом ево предложении думаю — на нашем, на армейском эт-с языке. Стал он складывать своё старьё это, и так акуратно, красиво даже, — засмотрелся я... Да и напомнил он мне немца одново... Я веть, эт-с... в Германии службу заканьчивал, до вывода ещё... — Сучков замолчал. Задумался.
    ...
    — О чём я говорил-то?
    — О немце.
    — А, да — немец... эт-с... в Дрездэне, недалеко от Галереи, в магазине... работал... Упакует, помню, фсё, как следует. Очень акуратный старичок. И, главное дело, похож на этово дедка;. Ну, я и говорю ему, это-са... давайте я Вам залог оставлю, а сам в столиццу скатаюсь с этими раритетами? Так пойдёт? Ну... договорились мы, эт-с, в общем, и поехал я в Москву вашу —  за песнями! — он засмеялся, если не сказать, заржал. Видимо, воспоминание э;то — доставило ему бо-ольшо;е удовольствие.
    Очень захотелось мне его как-то осадить немного или поддеть слегка, но делать этого я не стал. Подумал — рано, надо ещё немного потерпеть.

                – 30 –

    Дальше его рассказ перескажу вкратце. Добрался он до музея... не важно какого, не будем об этом. Отдал туда все материалы им на экспертизу. Через день пришёл, а ему и говорят, что часть чертежей и рисунков точно тех времён, которые Вы назвали, но пока не известно чьего авторства. А... три четверти вызывают сомнения в их подлинности и нужно провести более углублённое исследование. Сто;ит оно денег немалых и сделать они его могут, только если Сучков всё им продаст — музею. И почём берёте, спрашивает он? А вот, за столько-то, — отвечают они ему. Заржал он в ответ и говорит — несите мои сокровища назад — не хочу дальше с вами дело иметь. И тут... заминочка выходит... Те отвечают ему, не сильно вежливо — мол, не можем мы их вам вернуть, возникли у нас вопросы по происхождению этих материалов, и начинают плести кружева какие-то, словесные. Прямо скажем, в этом случае — я на его стороне. Даже, примерно представляю, кто всё это затеял. Сучков, не будь дурак, сказал им, что у него все бумаги на законное владение имеются, а они в отказ — не отдадим, будем дело уголовное заводить, если за нашу цену не отдадите. Ладно, подумаю, сказал он и ушёл.
    Я решил, что он мне расскажет, как и что было дальше с музеем, но не тут то было. Одумались, — сказал ректор наш — вернули чертежи и рисунки на следующий же день. И всё.

                – 31 –

     Понял — врёт он. "Нэ так всё было, нэ так". Людишек тех я хорошо знаю, точнее, знавал эту парочку — совести у них никогда и в заводе не было, хотя о покойных... И заметил — заметил я в его белесовато-серых глазах — отблеск зловещий — точь-в-точь, как у того душегуба киношного, который и улыбку свою, искренности неподдельной, начальнику Университета презентовал.
    А через год, по его словам, старичок, владелец бумаг, серьёзно заболел. Бизнесмен Сучков ему лучшее медицинское обслуживание организовал. Ещё через год дедушка всё-таки умер, отписав в завещании все чертежи и рисунки Ларцова новоявленному волжскому поклоннику конструктивизма.
    И закипела работа по преобразованию архитектурного облика Университета в соответствии с первоначальным проектом. Самое интересное, что многие известные люди и даже организации приняли участие в этой грандиозной затее. Деньгами, деньгами.
    Соответственно, наняты были все необходимые специалисты, от архитекторов до строительных рабочих высокой квалификации — иностранные. Скульптор — тоже из-за границы, но бывший наш. А если быть совсем точным, то из отечественных была только парочка экспертов по разным историческим нюансам конструктивизма. И... сторожа;.

                – 32 –

    За пять лет всё было кончено — Университет сиял всеми оттенками серого свирепого сатанинского левого очарования. Обольстительная штуковина получилась, врать не буду. И если когда-то, в далёкие уже мои молодые годы, я бы радовался от души этому безпрецедентному событию, то ныне очень меня насторожило оно.
    Слушать Сучкова я продолжал вполуха — запись-то велась. Ну, в целом, всё было понятно — непонятным оставалось главное — зачем? — ему? — это было нужно?
    Вы-то, как думаете?
    Спрашивать его об этом я не торопился, пусть сам скажет. Не скажет — спрошу.
    Он говорил только про то, как и кто давал денежки, но опять сочинял или готовые гонялки у него припасены были. Я изредка головой кивал, дескать, слушаю и понимаю, как не понять — такое большое дело сделали.
    Можно подумать, я хмырей этих денежных никогда не видал. Знаем мы, как они со своими кровно нажитыми расстаются.
    Всё он придумать конечно не мог — часть правды была. Вот, например, наш Сучок сказал:
    — Денег в стране, как грязи. Надо только уметь их взять.
    О! — в это я верю — тут была им выдана чистая правда. Оговорочка — по нашему дорогому старику Зигмунду.
    В дверь постучали.
    — Да!
    — Пётр Петрович! К Вам Чубайс

                – 33 –

зайти хочет! Впустить!? — за дверью прокричала секретарша.
    — Попозже, не сейчас!
    Ишь-ты! Да он у нас с самим Чубайсом на короткой ноге! Неплохо! Только смущает что-то, не пойму — что. Хотя, почему бы Главному Электрику страны и не заглянуть сюда — электростанция же в городе есть. Ладно, на чём мы остановились? А-а-а — на деньгах... Ну, про них правды от него не дождешься. Надо о главном узнать — зачем?
    А наводящий вопросик закинул я ректору чуть в сторону — как это он из бизнесменов в учёные мужи переквалифицировался?
    Сучков рассказал. Военным был по образованию. Подполковником вышел в отставку. Бизнесом занялся. Время такое настало — Перестройка. Денег заработал. Потом неожиданно этот проект у него в руках оказался — и всё изменилось. Почувствовал он притяжение великого произведения и решил повернуть Историю в другое русло — не больше не меньше.
    Бизнесмен поступил на заочное отделение юридического факультета будущего своего университета. Путём всевозможных перезачётов из военного его образования и исключительных личных способностей — второе высшее было получено за три года — и сразу в аспирантуру — здесь же. Одновременно занял Сучков в нём должность проректора по хоз. части. Вот так, такая вот карьера.
   
                – 34 –

К окончанию реконструкции зданий Университета он уже; был кандидатом наук и ректором. 
    — Так Вы, значит, настолько сильное впечатление получили от ларцовских творений, что в немолодом уже возрасте смогли радикально изменить свою жизнь, а попутно реализовать нереализованное много десятилетий назад выдающееся произведение архитектуры? — выдавил я, изо всех сил стараясь скрыть нарастающее во мне раздражение.
    — Точно сказано, точнее не бывает, — с довольно отчётливым холодком ответил товарищ Лар... Сучков, видимо почувствовав, недостаточно хорошо припрятанное мной, неприязненное отношение к нему и его подвигам.
    По идее, можно было бы уже; и откланиваться, но изнутри на;чало подниматься во мне что-то злое, клокоча, как лава из вулкана. Но разве он враг мне? Нет. Он сумел сотворить некое подобие чуда. В семидесятых я был бы в восторге, а сегодня?.. А сегодня — нет! И мне нужно выяснить, что же всё-таки произошло — что это?
    — Так значит, Вы являетесь в некотором роде отцом этого чудесного преображения, — мягко-стелющим голосом была мной предпринята попытка погасить начинающийся пожар, — я ведь помню фотографии Университета семидесятых и восьмидесятых годов — он был совсем другим — никаким по архитектуре, по стилю. А вот в

                – 35 –

тридцатых, опять же, сужу по двум-трём фото — получше он выглядел, по стилю.
    — Да знаю я фсё это, и тоже не имел никаково эт-с представления... каким он был до войны. Он весь был ис плохово качества матерьялоф построен, кроме... эт-с... бетонных... конструкций. В общем, не довели ево тогда до ума. Ларцоф спёкся, а другие сумели изгадить фсё — друшки ево москофские, — он внимательно посмотрел мне в глаза сверлящим взглядом и через секунду продолжил, — и ученички ево еврейские... Денешки —  тю-тю... Построили, эт-с, какое-то барахло... Проекта-то не было... эт-с — пропал он — тю-тю. А я ево купил в девяносто фтором... или уже; ф третьем... Дорого купил эт-с... по тем временам — за десятку зелени. Смекаешь, кореспондент?!
    — А две минуты назад было сказано, што отписал старичок вам эти сокровища, — довольно резко возразил я.
    — Ну, эт-с, сказал и сказал, а ты думай хорошенько, чево ты там в Москве своей напишешь. Я веть прочитаю, обезательно. И, слышь, эт-с, зделаем так — ты пишешь и привозишь ко мне, а я, эт-с... –––––... проверяю, чево ты написал — это тебе понятно? –––––... –––––!.. Телефон возьмёшь у секретаря. Фсё — свободен, можешь итти!
    — А я, наверное, должен ответить — есть!? Или — так точно? — я взял свою сумку с соседнего стула, кинул в неё диктофон, встал, и пошёл к двери.

                – 36 –

Не прощаясь, само собой.
    — Лет десять назад, –––––, ты бы у меня вобще отсюда, –––––, не вышел! Иди — живи, пока я добрый! И в Москве своей, –––––, не прячься — найду!
    Я открыл дверь и хотел было уже сделать шаг в секретарскую, как на меня в проём ринулся большой рыжий котяра. Я на миг опешил, а он прошмыгнул в кабинет сучковский. Секретарша, уткнувшись носом в бумаги, сделала вид, что меня не существует и никогда не существовало.
    Проходя мимо вахты, я зачем-то спросил:
    — Вы Чубайса не видели?
    — К Петру Петровичу побежал — он всегда ево провожает с работы и встречает. Севодня даже мышку ему у входа положил.
    ...
    Выйдя на свежий октябрьский воздух, я с удовольствием его вдохнул. Постоял ещё немного — у выхода, на стилобате. На ближние и дальние скульптуренции поглядел. На рожах их отчётливо увидел издевательские ухмылочки. У-у-у, сатанинские отродья! Скорее прочь! Прочь отсюда! Уходить — и подальше!
    Не заметив как, оказался я за оградой Университета. Какая-то красивая, родная — наша, русская, дореволюционная, старорежимная застройка уводила меня прочь от этого монстра тяжёлой мохнатой интернациональной архитектуры.

                – 37 –

    Взгляд мой выхватил табличку — улица Лейтенанта Шмидта. И сразу расхотелось идти по ней.
    Рядом увидел вывеску — "Кафе" — вошёл.
    В своё время, заимел я привычку — в подобных заведениях спрашивать, когда кофе хотел выпить:
    — У вас кофе какой? Хороший?
    Скажут — хороший — беру. Начнут путаться в показаниях — "какой-какой?.. обычный... как везде..." — не беру.
    Но сейчас не стал я спрашивать о кофе, а попросил сто водки и бутерброд. Взял, сел в углу. Сделал глоток, закусил. Хотел собрать мысли, навести в них порядок, подумать о... Услышал: "Сучков". Два мужика за соседним столиком сидят, выпивают. Подошёл.
    — Кореспоньдент, — говорю, — из Москвы. Статью про Университет ваш пишу. Можно с вами пообщатца?
    — Ну, бери...
    Я взял. Выпили. Потихонечку и разговор завязался, хороший, душевный, но... Как только речь зашла про Универ, то сразу мужички — Коля и Вадик — напряглись и стали отделываться общими фразами — мол, "трудно сказать" и "кто его знает".
    Тогда решил я им про аудиенцию мою у Сучка; рассказать. Ну, и рассказал.
    А они в ответ разные интересные истории мне рассказывать — не соскучишься!

                – 38 –

    Много всего узнал и записал на диктофон негласно. Включил его и в карман нагрудный положил, когда ходил к бару брать нам выпить и закусить. Всё отлично записалось.
    Когда Вадик и Коля отчалили, я снова подошёл к бару.
    — У вас кофе хороший? — спросил я барменшу.
    — Хороший! — с некоторым даже вызовом ответила она.
    Действительно оказался он очень неплохим. А сделала она его в микроволновке — раньше я такого не видал.
    Похвалил. Попросил ещё чашку и ей комплимент про внешность добавил вполне искренне, но на него она отреагировала холодно-спокойно — цену себе знает.
    Ладно, хватит лирики. Что мы имеем на выходе? Это я про — Универ, Сучок, угроза.
    Из рассказов аборигенов со всей очевидностью стало понятно, что ректор имеет богатое криминальное прошлое, но недоказуемое — с наскока, во всяком случае. Мне-то до его прошлого дела нет — я же не правоохранитель — меня моё будущее больше интересует. Статью; — напишу;. Таку;ю — каку;ю захочу;. И ни Сучок, ни главный — мне не указ.
    И всё же не верю я, что Сучку захотелось сделать Универ ближе к проекту Ларцова — просто из любви к искусству. Тут что-то друго;е, кто-то за; ни;м ещё есть. ...Или на;д ним.
    Ну, всё — чемодан, вокзал...

                – 39 –

    ...
    В поезде долго я не мог уснуть — думал. Принцип "про эт контра" пока никто не отменял. Итак, "за" — это сам Университет. Всё-таки, он стал иметь отношение к искусству, хоть и левому, демоническому, сатанинскому.
    Именно так — именно к нему. Его повсюду полным-полно. Многие слушали и слушают чудовищные рок-композиции, читают писателей и поэтов левой руки, например — Маяковского, любят авангардную живопись, включая "Чёрный квадрат", и так далее и тому подобное. Да я и сам был поклонником подобного искусства. А самое главное — все мы живём в архитектурном окружении, давным-давно уже; обезображенном огромным количеством изделий тяжёлого демонического домостроения.
    В жизни нашей есть несколько художественных пространств — музыкальное, поэтическое и вообще литературное, живописное и, наконец, архитектурное. Какое-то я, наверное, забыл сюда добавить, но не это главное. Главное — в некоторых из перечисленных искусств пока ещё существуют свободные пространства — их более чем достаточно, но только не в архитектурно-сформированной среде, не в "исторической застройке", как ныне принято говорить. Вот, тут-то, именно тут, всё и начинается!
    Основной приём противобога, простите за тавтологию — против светлых, чистых пространств, где человек мог бы набираться сил,

                – 40 –

отдыхать от зла, присутствующего в жизни — это их захламление.
    Захламлять можно всячески. Способов тьма.
    Ужасающее количество изделий, произведённых на свет слугами противобога, заполонило художественные пространства, в которые мы ежеминутно попадаем. Ситуация такая, мне кажется, порождена многовековой недостаточностью мыслительной работы человека — катастрофической нехваткой изделий мысли.
    Множество произведений искусства вполне могло бы быть пронизано служением Свету, а не являться, в конечном итоге, западнёй для сознания и сердца человека. Многие авторы, даже те, кто хотел служить и послужить Господу, но не понимал ка;к — попадали в ловушки.
    И ещё. Существует мимикрия изделий слуг Зла под якобы добро, под всевозможные виды правдолюбия. Например, чаяние торжества справедливости, но только для "обездоленных" — не для всех! По отношению ко всем остальным — самая жесточайшая тирания и полная безжалостность — вспомните "наше" кино.
    В общем-то, с таким негодяем, как Сучков, имеющим реальное криминальное прошлое, надо разобраться. Каким образом? Пока; не знаю. Буду думать.
    Вот так, начав с "за", я почти мгновенно перешёл ко второму этапу размышлений — "против". Большинство же критиков — сразу начинает с него. А я, быть может, ещё разок подумаю над доводами "за".

                – 41 –

                т р е т ь я   г л а в а
                М О С К В А

    А вот и пункт назначения... Привет, Москва!
    Привет, трёхвокзальная площадь!.. Сколько раз приезжал я сюда!..
    Изредка, особенно в детстве — это бывало даже приятно. Давным-давно уже; стало, как правило — безразлично. Сегодня же — по-настоящему тоскливо. Нет у меня никакого желания снова оказаться в надоевших до лёгкого озверения местах этого города — в метро, в суетной и подленькой редакции, даже в мастерской, где я несколько лет живу, с разрешения её хозяина.
    По сути, все места, где протекает моя московская жизнь, ничего особенно плохого из себя не представляют — обычные, нисколько не отвратительные, даже привычные — до практически полного их незамечания... Но только — не сегодня! Сегодня мне здесь плохо! Не хочу я быть здесь, не желаю и не хочу!..
    Войдя в метро, я вдруг совершенно успокоился — надо полагать, произошло это по причине погружения в привычную для моей психики обстановку. Другого объяснения в голову не пришло.
    В редакцию недлявсехнего журнала я не торопился, а отправился в другую — газеты "Преступления энд наказания", к приятелю Сёме, криминальному репортёру, а в прошлом — реальному сыщику.

                – 42 –

    Семён, после первых же моих слов, разговор наш перенёс в кафе и там выслушал все мои истории про дядю Петю с берегов Волги. Оказалось, он уже слышал об этом деятеле отечественной архитектурной мысли. И даже, несколько лет назад, начинал журналистское расследование в отношении этого типа, но некие доброжелатели из силовых структур настоятельно порекомендовали расследование это прекратить, что он и не преми;нул сделать.
    Одним словом, сказал Семён — забудь.
    Однако, я попросил его дать мне ознакомиться с материалами дела, назовём это так.
    Договорились ещё раз встретиться — у него... на даче, где под видом макулатуры для растопки печки, хранилось всё самое важное.
    ...
    Через пару дней — досье волжского мафиози стало весьма объёмным. Хранение его в мастерской я не считал опасным и ошибался. Оказалось, что моим домашним телефоном интересовался в редакции какой-то персонаж и ему его... — дали.
    Узнав об этом, я позвонил Семёну и попросил его совета, задав любимый вопрос смутьяна Чернышевского — что делать?
    Первое, что посоветовал бывший сыщик — никакой информации телефону.
    Только личные встречи.

                – 43 –

    Когда мы снова увиделись с Семёном, мне вдруг стало как-то не по себе — я начал иногда озираться или оглядываться. Приятель мой взгляд провожал, но никак не комментировал. Я понял, что он нисколько не осуждает эти мои страхования — но легче почему-то не стало.
    Семён ещё раз посоветовал мне всё забыть, а материалы выкинуть.
    — Напиши статью и свали куда-нибудь отдыхать, — завершил он своё выступление, — ты же ему пока ничего серьезного не сделал — ну, нахамил — это мелочь.
    — Нет, я именно хочу до этого Сучка; добраться и наказать.
    — Зачем? Делать тебе больше нечего? Да, и не достанешь ты его. Разве что, в Ка-гэ-бэ у тебя мохнатая лапа есть — и всё равно не очень понятно — зачем?
    — Во-первых, Сучков меня сильно разозлил, а во-вторых, интересно мне посмотреть — кто же за ним всё-таки стоит, какая-такая сила?  Я пока даже не буду пытаться объяснять, что я думаю обо всей этой истории с Университетом. В деталях хочу разобраться — надо всё осмыслить. И ещё, очень интересно мне — смогу я наказать его или нет? Второе скорее, но попробовать стоит. Чтобы включить какие бы то ни было механизмы возмездия, нужно найти уязвимые места — место, пятку Ахилла.
    — Ну, дерзай, чем смогу помогу, — таков был ответ Семёна.
    — В мастерской только больше не живи, — добавил он.

                – 44 –

    Не живи — так не живи. Сказано — сделано.
    Позвонил подруге своей, договорился о встрече — давно не виделись — недели две.
    У неё тоже мастерская есть. И квартира в том же доме, в той же парадной... ой, извините, москвичи — в том же подъезде. Обе — с видом на Кремль — это несколько успокаивает.
    Семён привёз все бумаги и кое-какие вещи из покинутой мной мастерской. Встреча наша состоялась в метро и новый мой адрес он попросил ему не сообщать — на войне как на войне.
    И я засел за работу.
    Но не сразу. Через три дня.
    В первый день разслаблялся, даже выпили с подругой.
    Весь следующий — смотрел телевизор, что бывает со мной крайне редко.
    На третий день — прогуливался по центру, настраивался и копил силы.
    Наконец, всё — готов к труду и обороне.
    Да, вот что ещё при встрече разсказал Семён. Мастерскую, ту, прежнюю, пасли, конролировали. Его засекли, но не поняли кто он — хозяин или ещё кто. Пытались вести его, но не на того напали — ушёл.
    ...
    Статья пошла очень тяжело. То есть, совсем не пошла — злоба мешала, душила. Пришлось её пока отложить.

                – 45 –

    Ну и правильно, а то напишу слишком злобную статейку — главный завизжит. А если... вдруг, наоборот, гламурненькую — стыдно будет... Что делать? А, Чернышевский? Нет ответа.
    На следующее утро я пошёл в интернет-кафе.
    Толпа малолетних геймеров пока не набежала — видимо, всё-таки должны они на занятия ходить иногда. 
    Посмотрел, что в сети о моём Университете имеется. Не густо — короткая справка и один снимок, и тот неудачный. Про Ларцова — ничего, только фамилия. Попытался найти что-нибудь о нём лично — нихрена. То есть, есть — родился, учился, постройки не сохранились, после тридцать второго года — сведений о зодчем не имеется, год смерти неизвестен, предположительно — сорок первый. Класс! Табула раса... Стоп, стоп, стоп! У Семёна же, в собранных материалах дела что-то было... о старичке, владевшем графическим наследием Ларцова. Будем поглядеть! Домой!
    Порылся в бумагах — нашёл.
    Старичок-то наш оказался совсем непростым — бывшим сотрудником Эн-ка-вэ-дэ — Эм-гэ-бэ — Ка-гэ-бэ, хотя и не в офицерском звании.  Двадцать лет безупречной службы в органах — это вам не хухры-мухры.
    И однако же, сде;лал его Сучков. По небольшому количеству сведений, конечно, трудно судить — ка;к. Но факт остаётся фактом — сделал вчистую. Может, поэтому Сёма про мохнатую лапу в Ка-гэ-бэ мне и сказал — типа,

                – 46 –

честь мундира их задета. Спрошу...
    На все вопросы Семён резонно ответил, что старичок-то мало его интересовал — расследование же было по Сучкову, а не по дедуле. Но припомнил, что того из органов по болезни уволили — нервы сдали. Последние годы его службы прошли в Москве, на Лубянке.
    — А как же он к Сучкову попал? Известно что-то об этом?
    — Узнаю... Есть у меня источник в тех краях, — ответил Семён голосом охотника, или даже, хищника, почуявшего добычу.
    ...
    Хищник позвонил наутро по телефону — из автомата мне на трубу.
    — Всё, он наш! Дедушка этот лежал в психушке.  Позже уехал из Москвы на родину — выбрать мог, имел право. А проживал он рядом с Университетом, в родительском доме, который снесли и дали ему квартиру.
    — Когда жил, когда снесли, когда квартиру дали? Сэм, ты лучше приезжай на наше место в метро, а ещё лучше в Трубу... ты знаешь где. Встретимся — поговорим.
     Встретились. В кафе на Тверской очень обстоятельно поговорили.
     Дедок был семнадцатого года рождения. Мальчишкой ещё — подрабатывал на побегушках у Ларцова.  Потом, по всей видимости, удалось ему каким-то образом заполучить чертежи... Ну, вот как-то так. Такова наша реконструкция событий.

                – 47 –
.
    Да, и ещё — Сучков московской милиции заказал найти меня за длительное проживание без регистрации. Времена-то какие — терроризм...
    — В конце концов, — сказал Сёма, — они тебя найдут.
    — А я домой поеду — там не найдут.
    — Найти-то и там несложно, но што тебе предъявить? Ты же не преступник.
    — Кстати, мой однокласник, кажетца в Ка-гэ-бэ работал, но это ещё при комунистах, а сечас не знаю.
    — Чево-ш ты молчал?! Это твой шанс! — радостно потирая руки, громко сказал Сёма.
    ...
    На следующий день я купил билет на поезд.
    Позвонил главному и сказал, что статья пишется и недели мне хватит. Он всё равно заорал, что она ему вчера была нужна. А о чём ты раньше думал? Универ, второй месяц ка;к, в законченном виде существует, а я там когда оказался? Могу и вообще не писать, а аванс верну, за вычетом денег на билеты. Он буркнул, — пиши, — "и повесил трубку, подлец".
    ...
    Подруга обиделась, что я её с собой не беру — сказала, что могу не возвращаться. Ничего, отойдёт.
    Могу не возвращаться... Хорошая идея. А зачем я вообще столько лет здесь живу? Семён Семёныч, что у вас с головой?.. Деньги.
    Да, надо будет подумать над этим... но не сегодня. Сейчас надо написать хоть один абзац.

                – 48 –

    ...Табула раса... Нет, не годится для начала. Начала нет.
    Надо в недописанном старом барахле порыться, может, что-то найду для зацепки. Пойду-ка я домой. То есть к ней домой, к даме моей — у меня в Москве дома нет, своего — и не было. И... не будет. Она меня не принимает, потому что я её не люблю и не любил никогда. Нет, поймите меня правильно, я к ней ровно отношусь, спокойно, как и ко всей остальной России. Любви — нет, но и неприязни тоже нет. Я люблю свой Санкт-Петербург! Только Его. Моя Родина — Он! Во времена Перестройки, когда я ещё надеялся на возрождение России — настоящей, Русской России, то да — я ещё любил её, мог любить...
    Но теперь, и в родной город я не могу вернуться, не хочу — его потихонечку убивают... Для меня это непереносимо.
     Когда-то, только на выходные ездил я в Москву — картины свои продавать. Хорошо зарабатывал — много и достаточно легко. На Крымской.
    Перезнакомился там со всеми, даже подружился с некоторыми.
    Подружился и с нынешней моей там же. Жил иногда у неё, хотя чаще у друзей, в Измайлове, тоже в мастерской. Они всё по заграницам болтались — туристическим бизнесом начали заниматься.  В Москве у них ещё и две квартиры — его и её. Да, и дом на Волге, прямо на берегу — в Тверской. Только это тоже не настоящая Волга, а Конаковское водохранилище. Ширина больше, чем у Невы — раза в... полтора.

                – 49 –

    Правда, вода — ещё живая. Я купался один раз, ночью, под звёздами, коих не счесть... Вода была легчайшая, невесомая, очень ласковая и грустная.
    Мастерская друзей, в которой я в итоге и поселился, была из их прежних, худфондовских, времён...
    О! Слово из комсуржика у меня выскочило! О! Комсуржик — тоже оттуда словечко, но только изобретено мной. Поясню, —  ком. суржик — это псевдорусский язык, появившийся в результате, привитых к русскому языку нашему, словечек-аббревиатур большевицких — после семнадцатого года, и развивавшийся в этом болезненном направлении все последующие десятилетия. И все мы, господа-мои-дорогие-товарищи, именно на нём и разговариваем. Русская речь сохранилась лишь у эмигрантов. Разве у нас кто-нибудь говорит — Отдел записи актов гражданского состояния? Нет, все говорят и пишут — ЗАГС. А я говорю — Отдел зэ-а-гэ-эс. Вот так.
    Псевдослов этих — легион. Ле-ги-он.
    Все они придуманы были людьми нерусскими. Во всяком случае — по духу. И ими же пришиты к русскому языку нашему.
    ...
    В мастерской помимо меня стали работать ещё трое живописцев — неудачников с Крымской набережной. Работали они на меня; — копировали мои пейзажи. Для начала прошли они курс молодого бойца — в живописи. Кое-чему научились.

                – 50 –

В сущности, из под их кистей выходили проработанные подмалёвки, по которым я проходился кистью мастера.
    Ну, а что? Я же был успешным художником, очень хорошо продавался — быстро.
     Раньше мне приходилось собственноручно делать повторы своих пейзажей, с вариациями, конечно. Теперь трое подмастерьев сидели у меня на сделке. Пришлось для начала их переучивать, но эффект быстро наступил — коммерческий. Остальное не важно.
    Больше троих трудновато было бы разместить в этой мастерской, да и управлять стало бы сложнее.
    Подругу свою тоже хотел приобщить, но по-другому, на проценты от реализации — 60 на 40. Согласен был даже её картины помогать одновременно писать под моим чутким руководством на таких же условиях. Но она взбрыкнула — как это ей всего только 60 процентов! Дорогуша, ты меня не поняла — 60 — мне, а тебе 40. Ну, извини, тебя же покупают раз в месяц, в лучшем случае. А меня? Разницу чуешь?
    Обиделась. Отказалась.
    Зря.
    ...
    Теперь, наоборот, уже; в Санкт-Петербург начал я ездить по выходным. На Крымской набережной картины мои стал продавать паренёк толковый, с напарником.
    Очень хорошая жизнь у меня наступила.

                – 51 –

    Я ездил на пленэры, создавал новые сюжеты. Людей моих не обижал. Все были довольны. Но... Тут-то нашей хорошей жизни и настал конец.
    Почему?
    Потому.
    Союз нерушимый разрушился — развалился. А за ним и цены на картины посыпались — никому не нужны они стали. Временно.
    Зато, распустив по домам свои "Рога и копыта", и поселившись летом девяносто второго на берегу Финского залива —  в Комарове, наконец-то, смог я закончить свою книгу, начатую ещё в восемьдесят шестом —  "Происхождение форм".
    Её осенью напечатали мои новые знакомые — соседи по Комарову, в своём кооперативном издательстве за совсем небольшие деньги. 
    Предлагали даже на свои издать моё творение... ведь числился я для всех окружающих —  бедным художником — без продаж, без денег.
    На самом деле, я все, довольно приличные, заработанные свои московские деньги, вложил ещё в январе — в краски, кисти, холсты и прочее из этой же серии. Лежало всё пока в мастерской, в красной столице. Я знал, что правильно сделал это. Ну, и небольшие запасы валюты были у меня.
    Продавать книжку в условиях гиперъинфляции было безсмысленно. Весь тираж я просто складировал дома — двадцать пачек — ерунда. Ну, для полной ясности — не факт, что её вообще стали бы покупать, да я на это и не разсчитывал.

                – 52 –

    Поскольку запас картин у меня был, а к девяносто третьему году некоторое оздоровление художественного рынка наметилось, то я снова вернулся на Крымскую набережную.
    И стал там заодно продавать недорого книжку свою. Или просто дарить её покупателям моих картин. Так я познакомился с разными интересными людьми.
    Вы, конечно, извините меня, господа-дорогие-товарищи, что излишне увлёкся я здесь и сейчас, на страницах этих —  автобиографичностью повествования — больше не буду, постараюсь.
    Хотя, даже в романе о присутствии сатанизма в жизни нашей, использование моей биографии вполне уместно. О ком я больше всего знаю? Правильно.
    Нет, вы не подумайте, что всё написанное тут — правда, что всё именно так и было. Честно скажу — половина — выдумки. А вы как хотели?
   
                *      *      *

    Итак, я дарил свою книгу покупателям моих картин. И продавал за деньги — за доллар, или в рублях по курсу. Однако, никто её не покупал.
    И вдруг — купили одну. Некий господин в клетчатом чём-то и в кепке, как сейчас помню.
    Через день... или через два... подходит ко мне дамочка неизвестная и спрашивает — кто автор книги моей?
    — Я, — говорю я.

                – 53 –

    — Можете статьи писать для нашево журнала? — спрашивает она... и название произносит — ар-хи-тек-тур-но-е... Архитектурное!!!
    Вот так началась моя новая жизнь. Нет, живопись я не оставил, но отныне она перестала быть единственной любовью моей, каковой являлась в течение десяти лет, уступив обратно свой трон, в моём сердце, матери искусств — Архитектуре.

                *      *      *

    В Санкт-Петербург я выехал днём на скоростном поезде Э-Эр-Двести. Первый раз я проехался на нём ещё летом восемьдесят четвёртого — это было изумительно! Совершенно безшумно отъехав от перрона и плавно скользя по рельсам со скоростью до двухсот двадцати, экспресс домчал меня из любимого города в Москву за четыре часа с копейками. Это было волшебство!
    Вообще волшебством было всё, что происходило со мной в восемьдесят четвёртом! Это был первый год, когда я начал соблюдать посты и ходить в храм, правда нечасто. Стал пытаться бросить курить — сходу не получилось. Перестал... почти... слушать музыку.
    О! Даже "Зенит" стал тогда чемпионом — это ли не волшебство! И я был на всех главных домашних матчах нашего любимого неудачника многих лет.
    ...
    Э-Эр-Двухсотый в очередной раз тряхнуло...

                – 54 –

    В последние годы он вызывает у меня в основном раздражение. Болтанка, опоздания, отсутствие прежней чистоты, обшарпанность и т. д. — в общем, целый букет из неприятных ощущений и впечатлений. Но когда забывается плохое — снова едешь. К тому же, хотелось мне появится в Санкт-Петербурге днём, а не рано утром — восемь для меня — рано — не высыпаюсь. Ночью я предпочитаю ездить в обратном, нелюбимом, направлении — в Москву. На "Красной стреле".
    Семён, провожавший меня прямо до двери вагона поезда, посоветовал не пытаться сразу искать выход непосредственно на одноклассника моего, связавшего свою жизнь с Конторой, а, как бы, начать собирать встречу старых школьных друзей — для видимости. Далее же —  действовать по обстоятельствам.
    Я согласен с ним. С Лёхой К...вым мы не виделись довольно значительное количество лет, даже не сосчитать. В школе мы не были лучшими друзьями, а после неё вообще совершенно отдалились, перестали видеться. Но, как-то раз, в конце восьмидесятых, встретились случайно на Невском. Зашли куда-то, пообщались. Он рассказал кое-что о себе. Поступил после школы в военно-морское училище, на пятом курсе сменил его на другое. И всё. Больше никаких подробностей биографии.
    Да, всем известно было, уже в начале восьмидесятых, где он служит. Один из наших каким-то образом узнал об этом, разболтал

                – 55 –

другому, по секрету — стали знать все.
    Но всё это было в прошлой жизни, в прошлом государстве.
    Где он теперь — неизвестно.
    Хотя, говорят, бывших сотрудников спецслужб не бывает. Это обнадёживает.

            В Т О Р А Я    Ч А С Т Ь

             п е р в а я   г л а в а
                САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

    Пятый час в пути закончился — поезд опаздывал.
    Напряжение моё нарастало по мере приближения к лучшему городу во вселенной. Он двигался ко мне... а я к нему! Вот и всё — за окном пошли пригороды. Теперь снова увидимся, всего через несколько минут! Я же не был в нём почти три года! Кошмар!
    ...
    Всё — вокзал! Приехали...
    Вдох... Да, это он... воздух родины! Ещё... Блаженство! Мой! Настоящий!
    ...
    Платформа успокоила. Я с упоением зашагал к вокзалу. Зазвучал Гимн Великому Городу — как к месту! Это в моём кармане он зазвучал. Ну ладно, достал:
    — Алё?
    — С приездом. Узнаёшь?
    Как не узнать! Сучок! Дней-то, всего ничего прошло.
    — Што; на;до? Быстрей давай!
    — Статью-то пишешь? Интересно мне... эт-с...  чево ты там понаписал, — в голосе Сучка появилились ласковые нотки.
   
                – 56 –

    — Номер откуда? В редакции дали?
    — А какая разница? Ты на вопрос не ответил — пишешь уже;? Я погледеть хочу — чево ты... эт-с... насочинял, — голос миляги снова стал жлобским.
    — Поглядишь. Когда напечатают, — в тон ему ответил я и отключил мобильник.
    Да, статью пора начинать — дней-то прошло не так и мало... Десять, вроде...
    Вот гад — насладиться праздником не дал! Ладно, будем считать, что я ещё не совсем вокзал.
    Приветствую тебя, царь Пётр... Алексеевич!
    Большой зал позади... —  малый... — вестибюль — площадь!
    Наконец-то, я — на Зна...комой площади... с неприятным нынешним названием... Неважно... Вот сейчас пойду направо, вокруг неё и увижу — Адмиралтейство... Нет... —  прямо сейчас не увижу...  Понавешали всякой дряни поперёк Невского! Так, спокойно, спокойно... настроение себе не порчу. Вперёд к главной улице!
    Поеду на автобусе. Метро у меня сегодня отдыхает, а от такси отучили безумные московские пробки.
    ...   
    По дороге попалось ещё несколько большевицких топо;нимов... Да, много всякой дряни в моём городе. Но есть и Великая Архитектура!
    До неё их руки не дотянулись. Пока;...
    Кого; — их? Я зна;ю — кого;.
    Как человеку, учившемуся архитектуре, мне очень многое не по душе и в родном городе.
   
   
                – 57 –

    Как русскому, тяжело мне видеть Россию в таком обшарпанном и искорёженном состоянии.
    ...
    Вдруг, вспомнил я гигантскую беломраморную лестницу, стеклянные лифты, окно в пять этажей, да и весь Университет на высоком берегу Волги, а точнее, того, во что превратили её строители светлого будущего. Сразу за этим, вспомнил и первое, что я увидел, выйдя из вокзала... Вот оно — ваше будущее — уродливая заточка каменная посредине площади, анахроничная, неизвестно кому адресованная надпись на гостинице, плохо нарисованные вывески, рекламная безвкусица и клоунская архитектура павильона метро на месте церкви. Ничего не забыл?
    А вот, как ни странно, волжский Университет мой —  в отличном состоянии!  И нет там поблизости никаких уродливых вывесок, и надписи дурацкой крупными буквами нет на крыше. Деревья есть, и старые — никто их не срубил при реставрации... или... при чём? При — переделке, бездарно искажённого недоучками во время строительства, облика здания на изначальный авторский. Ну, как-то... вот так, что ли...
     Интересно, что переделывали его не мы, а иноземцы — фирма;, как говаривали во времена дефицита. До;жили...
    Иностранные архитекторы, скажете вы — весь твой "русский" Петербург построили.

                – 58 –

    И будете правы;?
    Вы так думаете?
    Нет, не; будете.
    Зодчие, приезжавшие сюда, строили Третий Рим — глобальное государство. Это надо понимать.
    И оно не должно было быть в перспективе — чисто русским. Но созидающей его силой должна была стать — Русская Идея!
    Вот тут-то и начались в жизни мыслящей России очень большие сложности. Ну, вы же не забыли, что в этом міре действуют две могущественнейшие силы?
    Не забыли.
    Одна из этих двух сил и помешала нашей России стать по-настоящему глобальной державой — міровым лидером — Царством Добра и Света. Или, хотя бы — Справедливости.
    Вина за это лежит целиком и полностью на правящих классах. Это российские властные структуры помешали родиться, вырасти и развиться в полную силу русским мыслителям. Нет, ну, люди-то, наверное, родились и выросли — мыслителями не стали. Вы и сами, если хорошенько подумаете, поймёте — сколь несметное количество способов имеется у сил Зла для противодействия расцвету светочей мысли.
    Непоявление или же запоздалое появление мыслителей приводит к отсутствию своевременных учений, а значит, и программы действий. Всё. Ничего больше не будет. Ничего не получится. Калифорнию потеряли, даже не

                – 59 –

взяв. Аляску профукали. Тобаго... почему-то не купили.
    Зато провозгласили формулу — Православие, Самодержавие, Народность. Браво!
    Это было свёртывание проекта Третьего Рима.
    Русская Идея осталась в виде этих двух слов — ничем большим не став. Она опоздала. И была уже; безполезна — её время ушло... — ушло безвозвратно.
    Короче, для красного словца скажу — Третий Александр окончательно упразднил Третий Рим и открыл дорогу Третьему Интернационалу.
    Тепе;рь — Э;то был — Русский путь...
    Этапы большого пути этого — всем нам, более или менее, известны.
    Будем же наслаждаться даже и такой Великой Историей Отечества — "такой, какой нам Бог её дал!"
    ...
    Ну, пока достаточно воспоминаний — это уже; дела давно минувших дней, а нам надо разобраться с врагом сегодняшним — ректором Университета на берегу нашей великой реки — Сучком.
    Вы скажете, что я слишком увлёкся "философствованием“. Ничуть. Я даже и не начинал. Философствовать страшно. Лучше всего — даже не пытаться.
    Если же кому-нибудь хочется башку себе свернуть, в прямом и переносном смысле слова, могу дать совет — займитесь толкованием "Апокалипсиса" Святаго Иоанна Теоло;га.

                – 60 –

                *      *      *

    Утром следующего дня я начал активные действия по поиску выхода на одноклассника моего — Алексея, предположительно, имеющего до сих пор отношение к спецслужбам. 
    Следуя совету Семёна, к намеченной цели я пошёл окольным путём, изобразив желание организовать встречу "старых друзей". Для этого сделал два звонка по телефонам, известным мне аж со времён школы, а стало быть, больше четверти века. И, как ни странно, это привело к некоторому успеху — я дозвонился до одного из давних приятелей.
    Он, в свою очередь, сказав, что ему уже никто не интересен из столь далёкого прошлого, кроме меня, дал ещё два номера — наших девчонок.
    Они тоже не проявили к "намечаемой" встрече огромного интереса, но сообщили ещё несколько телефонов.
    И все последующие звонки не принесли внушительных результатов — почти никого предполагаемая встреча не заинтересовала.
    Как я их понимаю! Мне она нужна ничуть не больше. Мне нужен один Алексей. Вопросы же о нём, заданные как бы вскользь — ничего не дали. Хотя к середине дня у меня уже появились телефоны практически всех из нашего класса — не было только того, единственного, который был мне нужен.

                – 61 –

    Но я чувствовал, что что-то происходит, где-то там... — за пределами моего сейчашнего знания. Там что-то ещё есть...
    Есть. Наконец, один из одноклассников, перезвонил и сообщил, что немного знает о нашем школьном приятеле, но расскажет это только при очной встрече — один на один.
    Разумеется, я согласился.
    Договорились, не откладывая в долгий ящик, увидеться вечером. Встречу назначили у памятника Екатерине Великой.
    Узнали мы друг друга сразу, хотя не виделись со времён доперестроечного Союза. Зашли в кафе — посидели, поговорили. Саша, так звали одноклассника, рассказал о Лёхе всё, что знал. Или... — то, что хотел. А скорее всего... только то, о чём ему сам Алексей и разрешил поведать московскому гостю. Я достаточно давно научился чувствовать остающееся за кадром.
    Богатая история проникновений в трансцендентные дали научила меня видеть значительно больше, чем хочет открыть тебе этот міръ — на первый взгляд. Но это совсем не значит, что жить стало проще. Увы, нет — гораздо сложнее. Нет, тоже не так, опять не то — жизнь моя стала другой. Вот это — ближе к истине.
    И... Опять таки, знания, сами по себе, ещё не дают каких-то сверхвозможностей для решения любой задачи — нет. Если ты, не готов воспрепятствовать суггестивному воздействию неких, не называемых мною, сил, то
   
                – 62 –

будешь совершать ошибки, за которые придётся дорого платить.
    На следующий день, после воскресной литургии в Андреевском соборе, я отправился прогуляться по любимым местам.
    Часа через два, полностью насладившись их созерцанием и воскресив, слегка истёршиеся в памяти, чарующие образы нашего города, я решил, что самое время навестить маму. Поехал на автобусе — неплохо бы взглянуть и на знакомые с детства места.
    Среди архитектурных историков и экспертов бытует мнение, что Московский проспект нашего Санкт-Петербурга есть некий удачный пример сталинской ансамблевости. А мне смешно — это совершенно унизительная череда построек, достойных областного центра, не более того... Но никак не — Столицы Империи! Унижение — только и всего! Каждому из домов на нём, проспекте этом, не хватает минимум двух-трёх этажей. Вообще непонятно, где у этих, так называемых, специалистов — чувства и разум! Бездарности! Сама архитектурка этого проспекта не столь может быть и плоха, если разобрать её и его на детали, но... Впрочем, проспект кончился и я вышел из автобуса.
    Окончание дня мы опустим — это к делу не относится.
    Главное! — телефончик-то Лёхи у меня... — есть!
    Завтра созвони;мся.
    Если всё пойдёт по плану...

                – 63 –

                в т о р а я  г л а в а,
                в которой               
                ничего особенного
                не происходит

    В десять утра я позвонил Алексею, как и было условлено с ним через Сашу. Договорились о встрече. В пять часов. На —  Литейном.
    До главного перекрёстка моей молодости добрался я легко и быстро. Все понимают, где это. Там — где был "Сайгон".
    Хорошо, что из дома я выехал пораньше, с запасом — Литейный стоял. Не страшно — пешком успеваю. Заодно с городом пообщаюсь.
    Галерея "Борей"...
    На другой стороне прекрасный любимый Пассаж Васильева.
    Жуковского переходим — на красный! Все стоят, никто же не едет.
    Взгляд налево... Невдалеке церковь Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы... Да, есть что вспомнить... Первые шаги Общества восстановления монастырей. В девяностом.
    Поменьше воспоминаний — время начинает поджимать. Успею.
    Взгляд направо по улице — ...помню-помню, всё помню...
    ...Пестеля, бывшая Пантелеи;моновская. Переходим. 
   ...Кирочная. Дом офицеров...
    Пятнадцать минут ещё есть — успеваю. Прибавить шагу!
    Вот он... Большой дом... Уже; маячит впереди.

                – 64 –

    Устоял в девяносто первом. Смену власти ничем не отметили. В семнадцатом-то по-другому было. В Москве всё-таки фигура Феликса стала подарком торжествующей толпе — для успокоения разгулявшихся страстей...
    ...
    Девятнадцатое августа... "Шестое августа по-старому... Преображение Господне..." Я в Харькове, в поезде, узнал. Было тревожно.
    В Коктебеле ходили телевизор смотреть к писателям, ночью. Павильон открыт был. Никого — только мы с приятелем. Наконец — "Вести", Сорокина. Ура! Победа! Отличные воспоминания...
    А перед этим была Библейская долина... Ночью с двадцатого на двадцать первое молиться туда пошли компанией. Я отошёл в сторону метров на пятнадцать. Услышал топот копыт по небу. Он приближался. Наконец, кто-то огромный, но невидимый, проскакав надо мной, стал удаляться куда-то, наверное, за Чёрное море. Для меня всё это было совершенно отчётливым, но мои вопросы к остальным оказались напрасны, привели их в замешательство — никто ничего не слышал. Один я.
    Ну что, привет, архитектурный монстр!
    Редкостная дрянь. А удалить эту опухоль на теле города не представляется возможным.
    И вот, я стою у дверей этой... Сколько у нас? Без пяти пять.
   
                – 65 –

                т р е т ь я   г л а в а
                БЕЗ  НАЗВАНИЯ

    Лёха уже; стоял у пропускной вертушки. Он протянул охране пропуск и меня впустили.
    Мы очень тепло поздоровались. Странно даже. Друзьями мы с ним не были, хотя ладили всегда, ни разу не подрались. Ну, и шансов одолеть этого спортивного, широкоплечего атлета, у меня, середнячка — тоже не было. Правда, и Алексей никогда не включал агрессию, насколько помню... — ни с кем.
    По интересам, он был гуманитарием — литература, история... может, ещё что-то. Остальные предметы шли у него тоже неплохо. Я же был разгильдяй, каких в классе было большинство. И друзья у меня были такие же. Иных уж нет... А кое-кто — далече.
    Нет, я ещё и рисовал, а не только играл в футбол, в хоккей и слушал западную музыку. Два раза в неделю, по вечерам, я ходил заниматься рисунком и живописью, хотя и без особого энтузиазма. Готовился поступать в Муху.
    ...Ну, что-то я увлёкся —  вернёмся к реальности.
    Мы с Лёхой сидели у него в кабинете. Пили чай. Ещё два стола присутствовали в этом пространстве, начисто лишённом художественной составляющей.
    Впрочем, вид из окна затмевал всё остальное! Попробуйте представить. Попробуйте.

                – 66 –

    Поговорили немного о том, о сём, об одноклассниках, об одноклассницах...
    Потом Лёхин голос вдруг другим стал:
    — Когда я в Ка-гэ-бэ пришёл служить, то с вами специально перестал общаться. Вы же болтали всё подряд, а стукачей полно было. Хотя, в конце семидесятых, здесь, у нас — никого обычные болтуны не интересовали. А чево пришёл-то? Говори прямо, не боись. А то встречу какую-то придумал.
    — Да я и не боюсь. Боялся бы — не пришёл. Просто, мне про тебя не было ничего известно. Здесь ты —  или уже; нет. Ваши-то в Москве теперь, например. Жив ты — или умер... Шутка.
    — Скорее умер, — он не смеялся.
    — Раз ты умер, то и помогать мне не станешь. Вобще-то я тоже умер... один раз... было дело. А мёртвый мёртвому не товарищ — верно?
    — Наоборот. Точнее, всё зависит от того куда попадёшь — в рай или в ад. Мы с тобой — где?
    — Я в аду.
    — Ну, может и я там. Давай, говори, чево у тебя? — невесело рассмеялся Лёха.
    — У меня ректор Сучков, как сучок в глазу.
    Лёха совсем слегка, "незаметно", напрягся и спросил:
    — Это где;?
    Я уже; открыл рот, собираясь сказать, но он опередил меня и назвал волжский город.

                – 67 –

    — Да;, та;м, — констатировал я.
    — И в чём у тебя проблема с ним?
    Я вкратце поведал Лёхе о моих трудностях. Показал снимки Университета. Разсказал о белом мраморе, о застеклённых лифтах, об инциденте в ректорском кабинете, о разговоре в кафе с Вадиком и Колей — о многом. Но не обо всём.
    — И какой результат тебе нужен, и зачем? Ты же критик, а не криминальный репортёр.
    — Понимаешь, Лёха, я давно ищу взаимосвязь архитектуры и человеческих поступков. Я же не собираюсь этого типа к ответу привлекать — за его криминальное прошлое. Просто хочу понять, как он свя;зан с этим Университетом. Как вообще современные деятели разных мастей связаны с той или иной архитектурой, с тем, что их окружает, с тем, в какой среде они выросли — не человеческой — архитектурной. О Сучкове я ничего не знаю, кроме криминала, и то с чужих слов.
    — Да, маловато, старик.
    Он задумался, потом сказал:
    — В Летний сад завтра приходи, в шесть, к вазе. Только никаких диктофонов.
    ...
    Когда я вышел на Литейный, у меня в голове крутилось как бы продолжение нашего разговора. Я пояснял Лёше свои позиции по этой теме. Мысленно рассказал,

                – 68 –

что, когда я спросил на каком-то мероприятии скульптора Чаркина — кому же пришла в голову идея поставить у Адмиралтейства бюст именно князя Горчакова — он ответил — Городу. А кому конкретно из людей — так и не сказал, ловко уйдя от ответа.
    Светлейший князь Александр Михайлович Горчаков, канцлер Российской Империи, занял место у фонтана, пустовавшее по композиции, прямо в самом-самом центре имперской столицы, рядом с её главной, трансцендентальной, вертикальной осью — шпилем Адмиралтейства. И я не говорю, что он этого места недостоин, нет. Но там уже; стояли с прошлых времён бюсты великих гениев Искусства — Глинки, Лермонтова, Гоголя. А князь же не по ведомству Искусства у нас проходит.
    Много лет гадал я — кто же, и когда — будет четвёртым... И не мог ответить себе на этот вопрос. А "Город" взял и решил —  вот так.
    Князь Горчаков — достойнейшая фигура нашей истории, но... Ну, вы меня поняли. И, кстати, кого бы вы добавили в компанию к Лермонтову, Глинке и Гоголю? А?
    У меня получалось установить там только бюст Пушкина... или Чайковского. Второй, как-то, по времени не совпадал. Наверное, Александр Сергеевич был бы на СВОЁМ месте.

                – 69 –

    А теперь представьте себе — открытие бюста Александра... Михайловича было приурочено к двухсотлетию со дня его рождения, но... — опоздали, не успели. И... открытие состоялось в Лицейский день того же года...
    Однако, я думаю, всем вам известно, что большевики давно переписали День лицея на свой лад — на своё девятнадцатое октября.
    Но я это отвергаю — как говаривал в Перестройку, используя фрикативное "г" — Горбачёв, Михал Сергеич.
    Бюст князя Горчакова я бы предпочёл увидеть около восточного крыла здания Главного Штаба, где и находилось Министерство иностранных дел, проводившее, как известно, так называемую — "политику Певческого моста"... Красиво...
    ...
    Именно эта, столь изысканно именуемая политика, и позволила нам иметь сейчас в замечательном творении зодчего Росси, рядом с Певческим мостом — изумительную коллекцию французской живописи времён её разцвета. Очень люблю я эти картины. Немного жаль, конечно, что на третьем этаже Зимнего дворца их теперь не удастся посмотреть — по старой привычке. Но, кто знает, может мне понравится и новое, пока незнакомое, место жительства любимых картин. Кстати, я там пока ещё не был.

                – 70 –

                глава четвёртая
                ЛЕТНИЙ САД

    В Летний сад я пришёл пешком, начав свою прогулку от бюста князя Горчакова — для красоты жеста. Далее — через Дворцовую площадь, Певческий мост, дворы Капеллы, Конюшенную площадь, Михайловский сад и... всё, вот он — Летний.
    Жаль не лето сейчас, а вторая половина октября.
    Лёха пришёл через три минуты. Ровно в шесть.
    Поздоровались мы, как одноклассники, словно и не было двадцати семи лет после школы, как будто видимся каждый день.
    Пока мы неспешно обходили пруд, Алексей рассказал мне "всё", что узнал о Сучкове. Что-то не густо — стандартная биография военного, а дальше одни слухи.  Говорить Лёша умел всегда. И сочинения писать. Странно, что он в военно-морское училище пошёл после школы. И странно, что в Гэ-бэ потом оказался.
    Как только я подумал об этом, он сказал:
    — Хочешь знать, почему я в Ка-гэ-бэ согласился пойти после четвёртого курса училища?
    — Хочу. И почему в училище пошёл — тоже хочу.
    — Ладно, тогда всё по порядку — слушай...
    И рассказал он мне, что предки у него по мужской линии все были военными моряками. Прадед даже учился "с самим лейтенантом Шмидтом". 
    Понятно. Куда ж нам без него?

                – 71 –

    Только мне почему-то кажется, что в Морском кадетском корпусе в те времена учились и гораздо более достойные русские моряки. Например, правда чуть позже, адмирал Александр Васильевич Колчак — командующий Черноморским флотом на момент появления там самозванца Шмидта. Все мы знаем конец этой истории и кто тогда одержал победу. Только вот, набережной адмирала Колчака у нас нет, а набережная лейтенанта Шмидта — есть. Кто же победил?
    Лёха рассказал несколько смешных историй из своей курсантской жизни, а потом примолк и задумался.
    — Ты про Ка-гэ-бэ хоте;л, как попа;л туда? — напомнил я.
    — Комсомол, партия — на четвёртом курсе.  Идеологически подкован, амбициозен — вот и обратили внимание на меня.
    — Ну, а тебе;-то зачем это было нужно? Ты ж гуманитарий по задаткам был. А в вашей... организации... даже не знаю, што да как.
    Понял я, что правду не хочет он говорить. А Лёха, видимо, понял, что я это понял. И вдруг заговорил:
    — Верующим я был, понимаешь? По бабушкиному воспитанию. Когда отца не стало, в мои пять лет, мать снова вышла замуж, а меня бабушке сплавила. Я скрывал свою религиозность — и в школе, и потом. А в церковь ходил. Как то раз в самоход пошёл — на праздничную службу и... попался, кто-то настучал на меня.

                – 72 –

Представляешь, член партии, без пяти минут офицер — верующий? В общем, повис я на волоске. Вот тут-то мне в Ка-гэ-бэ и предложили пойти. Так всё и решилось для меня.
    — А сейчас? — я даже задрожал внутренне от Лёхиного рассказа.
    — Что — сейчас?
    — Веруешь? Или?
    — Сейчас — да, а тогда, как бы, перестал. Правда меня, всё равно направили, после Школы Ка-гэ-бэ, заниматься всякими необъяснимыми и загадочными явлениями — типа, я специалист. Но об этом рассказывать не могу— подписку давал. Я и так тебе лишнего болтанул. Больше никому — идёт?
    — Да... — хотел было я сказать что-то вроде клятвы и в этот торжественный момент заиграл Гимн Великому Городу!
    Номер неопределён... Сучок? Так и есть, он, гадёныш...
    Я показал Лёхе жестами, что мне нужно две-три минуты поговорить.
    — Слушаю, товарищ Сучков, что вам угодно?
    — Как идёт статья, товарищ Петроф? — миролюбивым тоном задал вопрос Сучок.
    — Никак.
    — А што; так?    
    — Вдохновения нет. Слыхали, в былые времена, если творческая личность получала аванс, она имела право его не возвращать, даже если палец о палец не ударила... — с формулировкой — в связи с творческой неудачей. Вот так. Всё ясно, товарищ Сучков?

                – 73 –

    — У нас... эт-с... времена другие.
    — Другие. Время — деньги. Мне дорого общение с вами обходитца — всево доброво!
    — Стой, я тебе пришлю эт-с кой-чево ф помощь...  Куда слать?
    — Сообщу. Конец связи.
    "И повесил трубку, подлец", — подумал я по привычке — получается о самом себе.
    — Лёша, извини. Понял, с кем я общался?
    — Да, — кивнул он.
    — Подскажи, куда можно отправить для меня послание или даже деньги, чтобы не засветитилось моё убежище. Как думаешь?
    — От Сучкова... Даже не знаю. Ко мне нельзя, — и он как-то неласково засмеялся.
    Я тоже как бы хмыкнул.
    Мы безсистемно бродили по саду и оказались недалеко от Невы. Лёха, поймал мой взгляд и предложил выйти на набережную, и добавил, что нам нужно договорить — о вещах очень важных.
    — О каких? — искренне удивился я.
    — Сейчас, только давай перейдём дорогу.
    Мы перешли проезжую часть прямо напротив ворот — у пробки тоже есть положительные свойства.
    Я вопросительно взглянул на Алексея.
    — Помнишь, как мы, случайно, с тобой встретились в восемьдесят восьмом, на Невском?
    — Да, хорошо помню.

                – 74 –

    — А представь себе — для меня это было задание.
    Ну-у-у... Сказать, что я очень сильно удивился — не могу. Помню, что та наша встреча оставила странное впечатление. Просто, я подзабыл её за давностью лет.
    — Задание?.. — как плохой актёр, слишком удивлённо спросил я.
    — Именно. Тебя хотели взять в разработку по твоим сверхспособностям. Я в таком месте работал, а ты болтал всем подряд о чудесах, с тобой происходивших. И не только. На тебя стучали и про занятия у Гумилёва, и про Народный театр. Это же были неблагонадежные люди, поднадзорные, — Лёха посмотрел на меня странным взглядом, как будто за что-то оправдываясь.
    — Ну, ясно откуда ноги растут — Саша? — с ходу отреагировал я.
    — Нет. Не пове;ришь — не он. А кто, не спрашивай — не скажу, — отрезал Лёха.
    Интересно...
    — Ладно, дело прошлое. И твои распросы припоминаю. Я любил тогда о чудесных явлениях порассуждать.
    — Вот, а кому-то твой рассказ про телепатию с подругой, которая три года за границей живёт, был весьма любопытен. Про неё же, про телепатию, ничего толком не известно — есть она или нет. А тут ты, готовый кадр для изучения. Смекаешь?
    — Ясно, ясно. Только я ведь не владею ей, а лишь опыт получил — причём, неизвестно откуда, от кого.

                – 75 –

    — Ну, в православной традиции это называется — упреждающая благодать. Как и какой-то твой полёт, и что-то там ещё, уже; не помню. Дело твоё я ведь давно уничтожил — причём, не из личного отношения, а просто — за ненадобностью.
    — Как это? — решил уточнить я.
    — Генерал, курировавший это направление — умер, а остальные в то время уже; о другом думали — кто о чём. Но я не сразу выбросил твоё досье, а в девяносто первом — в конце его, — мрачно закончил Лёха.
    — Жаль... Почитать бы... — мечтательно произнёс я, специально контрастируя с мрачностью приятеля — хотелось развеять его угрюмое настроение.
    — Не положено, — с игривой киношной интонацией ответил он и добавил, — скучища. Чево тебе интересно оттуда? Я могу вспомнить.
    — Про Гумилёва и театр.
    — М-м-м... Гумилёв звал тебя в ученики, через своего ассистента — ты отказался. Стукачок, из студентов, доложил. А в театре вообще три стукача было, но на тебя — ничего серьезного, мелочи какие-то. Всё. Удовлетворил я твоё любопытство?
    — Вполне. Ну, что — прощаемся?
    — Да. Но есть ещё кое-что — по Сучкову, для тебя. В Москве позвони по этому номеру, назовись своим псевдонимом и скажи, што ты — от меня.  Тебе объяснят, что да как. Всё, пока, до встречи!

                – 76 –

    Лёха вдруг обнял меня и быстро сунул мне в карман бумажку с номером. Я этого не ожидал.
    После рукопожатия мы пошли в разные стороны — он к Литейному мосту, я — к Троицкому.
    Перепады его настроения меня очень удивили. Значит, Лёша
плохо контролирует себя, что довольно странно для его профессии... Почему, интересно?
    Размышляя о причинах такого его состояния, я как-то неосознанно, пошёл пешком на Петроградскую сторону по моему любимому мосту через Неву. Она, как всегда, была прекрасна! А сегодня ещё и совершенно спокойна.
    Вспоминался мне по дороге и Лев Николаевич Гумилёв, единственный из современников, кого люблю я называть по имени и отчеству — и делаю это всегда. Вспомнились перекуры в здании Бестужевских курсов. Я тогда тоже "Беломор" курил.
    Судя по всему, Лев Николаевич умел передавать информацию другим людям, мне например — без слов, телепатически. Или, показалось? Нет, не показалось — было раза два. Блестящий человек. Как и его отец.
    После Гумилёва, вспоминать Народный театр, а точнее, театр-студию "Синий мост" — было неинтересно. Хотя, Яновская, что и говорить, личность любопытная.
    ...
    Завтра уехать или прямо сегодня, ночным? Хорошо, что теперь с билетами нет проблем. В прошлой нашей жизни — полный дурдом с ними был.
    
                – 77 –

               Ч А С Т Ь    Т Р Е Т Ь Я

                г л а в а   п е р в а я
               С Н О В А   М О С К В А

    В восемь утра с копейками я уже выходил из первого вагона поезда номер один — "Красная стрела". Быстро, как и все, кто привык двигаться в московском ритме, я оказался в метро. В обычном режиме добрался до редакции и отзвонился оттуда всем необходимым мне сегодня людям.
    Большой босс пока не приехал и мадам его тоже. Впрочем, по редакционным меркам была ещё откровенная рань — десятый час.
    Самое время начать работу над статьёй, что я и не преми;нул сделать.
    Компьютер завис уже через несколько минут и продолжать пользоваться этим достижением цивилизации стало невозможно. Написать удалось всего две строчки. Я выключил аппарат и отправился в кафе, где через час обещал появиться Семён. Привык я к этому рыжему голубоглазому увальню за последнее время, если не считать дни моего вынужденного пребывания в Санкт-Петербурге.
    Эк, сказанул! Это в Москве моё пребывание — вынужденное, а не в родном любимом городе. Всё, пора заканчивать с этой жизнью — надоевшей и безрадостной — во "временной столице". Большевики же временно сюда её перенесли. О! — Пусть здесь и остаётся со всеми своими прибамбасами — вдоволь я на них насмотрелся.

                – 78 –

    А ведь было время, когда слова из большевицкого декрета — "... столица ... временно ... переносится ... в Москву" — здо;рово меня раздражали. Другого же официального документа, узаконивающего сию метаморфозу, до сих пор не существует, насколько мне известно. Может, секретный есть? Знаете что-нибудь об этом?
    Вообще-то — история переезда столицы, если хорошенько подумать, достаточно тяжела для осмысления. Но. Главное в ней то, что Санкт-Петербурга никто не лишал столичного статуса — его, как имени, в тот момент не существовало. Не было на карте тогдашнего міра — Великого, Сакрального, этимологически трёхъязыкого, олицетворяющего  христианское единство, — Имени. Его — не су-щест-во-ва-ло — уже; три-с-лишним-года. Вот это-то и есть — главный ключ для моих размышлений.
    Коль скоро, идея Третьего Рима была НАМИ выкинута на свалку Истории, то необходимость Санкт-Петербурга для России отпала сама собой. Он стал всего лишь экспонатом Всемірнаго Историческаго Музея, как и Первый, и Второй — Римы.
    Не стало Санкт-Петербурга — не стало и России. На её месте появилось некое квази-образование, наименовавшее себя всем известной аббревиатурой из четырёх согласных букв — трёх "С" и одной "Р".
    Чуть позже, мы про эти буковки ещё потолкуем — не сейчас.
   
                – 79 –

                *      *      *

    Семён появился в кафе точно в условленное время и явно был рад нашей встрече.   
    После моего рассказа обо всём, что случилось интересного в Санкт-Петербурге, мне захотелось услышать его соображения по поводу, назначенной на этот вечер, встречи с московским коллегой моего Алексея.
    — Если подготовишься как следует, то сможешь узнать всё, что у них имеется на Сучкова. Хотя, я думаю, это для тебя не так важно, как написать хорошую статью. А этого типа нужно просто послать подальше.
    — Да? А если он продолжит свои дурацкие звонки по телефону и слежку за мной? И мало ли что у него на уме. Нет, надо попробовать нейтрализовать его — раз и навсегда.
    — Попробовать можно будет лишь в том случае, если у нас появятся хоть какие-нибудь зацепки в его прошлом, которые позволят нам оказать на него успокаивающее воздействие.
    Порешили на том, что сейчас я пойду обратно в редакцию и займусь обдумыванием грядущего разговора с сотрудником спецслужб.

                *      *      *

    Московский коллега Алексея оказался молодым человеком лет тридцати, светловолосым и голубоглазым крепышом. Звали его Саша.

                – 80 –

    — Алексей Константинович сказал, что Вас интересует информация о Сучкове Петре Петровиче. Без обнародования, для личного пользования. Поэтому я возьму с Вас сейчас расписочку о неразглашении. Потом мы пойдём в одно место, в кафе, и я Вам там дам почитать то, чем мы об этом гражданине располагаем. Читать будете молча. Если что непонятно — напи;шете мне в блокнот свой вопрос. Всё.
    По дороге, на бульварной скамейке, я подписал расписку. Потом, в кафе, которое оказалось поблизости, прочёл все бумаги, принесённые этим Сашей. Их было немного. Интересного в них — вообще ничего.
    Вопрос же, который я написал в Сашин блокнот был таким — какой смысл во всей этой информации? В ней вообще нет никакого компромата, даже того, который мне был известен раньше, чем я обратился к Алексею. 
    "Вы не умеете читать документы такого рода," — написал Саша. "Там есть два упоминания о людях, но без фамилий — вот это и есть важная информация" — приписал он ниже.
    Я ещё раз ознакомился с этими фрагментами и застолбил их в памяти. На этом, наша встреча фактически была завершена. Мы вышли на улицу.
    — Вам надо быть поосторожнее с Сучковым, он очень опасный и непростой человек, — сказал мне на прощание Саша.

                – 81 –

    — Спасибо, но об этом я уже; и сам догадывался, — несколько холодно ответил я.
    — Алексей Константинович говорил, что у Вас есть некоторые сверхспособности, вот ими и попробуйте воспользоваться. Это у нас не является преступлением. Всего наилучшего! — и служитель закона, развернувшись, быстро пошёл в направлении того места, где мы с ним встретились.
    Ну, что ж, можно и попробовать — совет наших спецслужб принят.

                *      *      *

    Для того, чтобы включились механизмы возмездия, нужно спровоцировать противника на активные действия. При этом быть самому очень спокойным и отстранённым. И нужно знать, где проходит граница дозволенного.
    Для начала требуется позвонить Сучку. Но что ему сказать?
    Одного из двух людей, без фамилии упомянутого в бумагах, предоставленных Сашей, я вычислил по косвенным данным, и вряд ли ошибся. Это был некий активный борец за "русские национальные ценности", и в первую очередь — за социализм, за возвращение "народных" богатств... снова в государственные руки... Дежавю...
    ...
    Было начало девятого. Я решил позвонить Сучкову прямо сейчас из редакции и, набросав текст, набрал его номер в Университете. На том конце провода трубку подняли:

                – 82 –

    — Слушаю, — произнёс тот самый голос, который сейчас я и хотел услышать. 
    — Привет из Москвы! Узнаёте афтора пока не написанной статьи о вашем детище?
    — Узнал-узнал, товарищ Петроф! Когда... эт-с... ожидать статью-то? Уж три недели прошло... эт-с... у нас. Когда будет готово-то?
    — Ну, три недели не прошло ещё. А статья тогда будет написана, когда я узнаю, чья это была затея — воспроизвести проэкт Ларцова. Про вашу роль расказывать не надо, я и так уже; примерно претставляю, кто и что за всем этим стои;т.
    — Чево звонишь тогда,.. эт-с... рас фсё знаешь? Деньги зря тратишь казённые?.. Кстати,.. эт-с ... денег тебе подкинуть, штоб лучше работалось?
    — Так я же напишу не то, что вам хочетца, а своё личное... отношение... к этой истории. Кстати, вот —  начало могу прочесьть... Надо?
    — Ну, давай, кореспоньдент.
    — Скаска о потерянном... Это название. Может, ещё слово добавлю, а может и нет. "Мы рождены, штоб скаску зделать былью..." Это эпиграф. А вот, собственно, начало — В некотором царстве, в некотором государстве служили... три товарища.  Три — товарищ Сучков. Нравитца начало, а?
    — Давай, читай. Время — деньги, сам сказал.
    — Хорошо... Один из них дослужился до подполковника и даже до полковничьей должности, и в пятьдесят лет вышел в отставку — надоело, да и возраст.

                – 83 –

    Торговлишкой занялся, са;мой разнообразной — от жвачки и сигарет — до машин и даже квартир. Проблемы свои он всегда сам решал, как банкир в фильме "Брат-два". В общем, всё как в кино. А другой стал генералом — и в Москве отлично устроился. Только он устроился, а тут — бац! И государство, ф котором он генералом служил — испарилось. А люди из новово государства сказали ему — спасибо и... до свидания... Про третьево надо? Или можно пропустить ево яркую биографию?
    — Ну, пропусти... Ближе к теме давай — мне эт-с... интересно даже стало... Ты, прям, писатель, –––––!
    — Спасибо. В общем, однажды трое друзей этих решили... после... эээ... событий девяносто третьево года — начать своё серьёзное дело. В политике. Правильно, товарищ Сучков?
    — Читай, давай!
    — Надумали они возродить настоящий русский дух в людях наших — социалистический! О как!
Стали издавать фсякие полезные книшки. Газетки тоже. Привлекли к этому разных толковых людей... И делать решили это — негласно, через различные подставные конторы. А самой этой тройки друзей, как бы и нет в этом деле, не знает никто о них. Одним словом, была создана тайная многоступенчатая организация, с неясными для простых исполнителей целями. Я верно излагаю?
   
                – 84 –

    — Ты не излагаешь — ты сочиняешь, эт-с... А за такие сочинения... знаешь, што бывает? — в голосе Сучка; откровенно зазвенел металл.
    — Конешно знаю. Но это, если бы я собирался придать огласке эти... домыслы мои, а я — не собираюсь. Мне просто интересно — зачем вам Университет? Какая польза в этой сложнейшей акции? Да, ещё и такой дорогостоющей?
    На том конце провода повисло молчание. Затем, слегка откашлявшись, Сучок ответил:
    — Зачем-зачем? Ты ж — художник. Для красоты.
    ...
    Этого я как-то не ожидал...
    Помолчав несколько секунд, я выдавил из себя:
    — Спасибо... до свидания, — и успел услышать ответ, прежде чем повесил трубку:
    — Гудбай! Звони!
    ...
    Надо же... Дела-а-а...
    Станиславского включить? Или поверить?
    А какая разница?
    Мне ведь теперь подлинная история не так уж важна. Важнее — написать статью и вывести из себя ректора Сучкова.
    Значит, думать надо.
    Начала — нет. А что есть? Два предложения? То есть — ничего нет.
    Ладно, поеду домой — утро вечера мудрене;е...
    Домой! А где твой дом? Это не дом — это мастерская, и та не твоя. Впрочем, Измайлово — неплохое место, терпимое.

                – 85 –

    В Москве у меня нет любимых мест — я же в ней не рос. Домов замечательных, конечно, хватает — есть чему глазу порадоваться. Вот районов — нет. Центр Москвы мне совсем никак, даже доре... старорежимный — не моё. Я — имперец! Росс! Мой Третий Рим — Санкт-Петербург! Только так. Тем более, вы же помните текст: "...два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти." Нет там о городе Москве ничего — зато есть такое: "Рим — весь міръ".
    Москва для меня, это скорее — Измайлово, Бирюлёво, может, Балашиха даже — я там жил. Нет, есть конечно, определённое очарование в старомосковских переулочках, но... — мы их оставим моско;вским живописцам.
    А Красная площадь!!!? — воскликните вы!
    Ладно, согласен — давайте её обсудим.
    Кремль. С ним всем всё ясно — стоял и стоит. Звёзды, правда, не всем нравятся — мне, например.
    Мавзолей. С ним ничего не ясно. Ценность его сколь неоспорима?  Архитектурная? По мне, так, взять... и перенести — куда не то. Ну, а что? Почему нет? Технически несложно. Про остальное, ладно, не буду. Хотя... вот ещё что... Знает кто-нибудь из вас, есть ли снимок Первого мая 1961-го года — с мавзолеем, на котором написано "ленин-сталин", а на трибуне Хрущёв с Юрой? Мне не попадался.
    Про храм Покрова; на Рву тоже всё ясно. Великий.
    Памятник рядом. Прекрасный. Имперский. И надпись на нём, на мой взгляд, отличная. А Пушкину не нравилась.

                – 86 –

    Гум. Я так не говорю и не пишу. А все говорят. Здание это — одно из важнейших в городе. Верхние... Торговые... Ряды... Звучит? Звучит. А Государственный универсальный магазин? Ну, вот — то-то и оно-то.
    Само здание весьма спорной архитектуры. Я имею в виду — стиль. Псевдорусская история эта, лично мне — претит. В целом, она понятна, но. Потеряв глобальную цель, устремиться к освоению своей собственной природы — смешно.
    Когда бы не было так грустно.
    Это тупик — что История нам наглядно и продемонстрировала. Неслучайно, чуть позже, наступил откат — в виде глобального замаха народа нашего на міровую революцию. Только это уже; совершенно друга;я история — не Третий Рим, не царство Света и Справедливости, а зверское, чудовищное, злое — сатанинское государство.
    Лишь после огромных жертв, постепенно, жизнь в нём всё-таки стала становиться лучше, легче, гуманнее, светлее... Но — будущего у него не было.
    Исторический музей. Он той же самой — тупиковой архитектуры. Чепуха.
    Теперь ещё и новоделы ко всем перечисленным объектам добавились. Их обсуждать не вижу смысла.
    Вот.
    Всё.
    Да, есть на что посмотреть.
    Ну... раз с площадью Красной мы с вами разобрали;сь — теперь можно и в Измайлове оказаться.

                – 87 –

Тем более, там подруга меня ждёт с шести вечера, а сейчас уже начало десятого.

                *      *      *

    Весь следующий день я ничего не делал, отключил телефоны и отдыхал от предыдущего почти трёхнедельного напряжения.

                *      *      *

    А на следующее утро, как только я собрался приступить к работе над статьёй — зазвонил телефон.
    Семён — понял я, едва сделав шаг к аппарату.
    Мне всегда удаётся определить, кто звонит, конечно, если это в принципе известный для меня человек. Сам не знаю, как это получается — но так повелось ещё с весны восемьдесят пятого, со времени великого поста.
    Иногда способность эта моя почти полностью исчезала. Потом возвращалась.
    Довольно быстро я понял, что она зависела от состояния моего сознания. Если оно было перегружено лишней информацией, то интуиция ослабевала. Поэтому я свёл к минимуму употребление фильмов и книг — только самые-самые, да и те, лишь по подсказке свыше... Подробности объяснять не стану, это лишнее. Постигнутое не всегда можно, а тем более, нужно обнародовать, дарить всем — без разбора. Незачем вооружать плохих людей. Всем я дарю лишь воздух — прозрачный воздух моих воспоминаний.

                – 88 –

    ...
    Семён был слегка взволнован, говорил путано, и я не сразу понял, что у него в руках — бомба.
    Нет, не такая, что взрываясь, убивает людей, а такая, какая надо бомба — информационная.
    Договорились встретиться, срочно.
    Самое смешное — у Черкизона. Благо, он совсем недалеко от меня.
    Быстро одевшись, я прыжками выскочил из моего полуподвала на прохладный октябрьский воздух. Перебежками добрался до Сиреневого бульвара, перейдя на шаг лишь около церкви Рождества Христова что в селе Измайлове — пишется без запятой.
    На бульваре я сразу поймал машину и очень быстро доехал до Черкизона. Издалека увидел я своего приятеля, поджидавшего меня у самого входа в этот вертеп разбойников.
    — Почему такая срочность? — подойдя к нему, спросил я.
    — Важные дела обычно не терпят медлительности, их надо оперативно отрабатывать. А тут... — Семён наклонился к моему уху, — дневник Ларцова тебе может быть достанетца. Если не упустим.
    — Ничево не понимаю... Сёма, ты прости, но Черкизон и Ларцов, каким образом связаны?
    — Да ничево не надо связывать. Племянник дедули, которово твой Сучок обул, здесь работает — вот и вся свясь, — тихо ответил он и двинулся вглубь рынка.

                – 89 –

    — Ясно, — пробубнил я себе под нос и тоже пересёк границу этого государства в государстве.
    Стараясь особо не глазеть на эту барахолку, я шёл чуть позади Семёна, целиком полагаясь на него. А заодно, разглядывая его стильную камуфляжную одежду и армейские ботинки — всё американское. Рыжему шла такая форма.
    Прошли мы не так уж и  много, когда мой провожатый остановился и движением головы указал на торговую точку.
    Покупателей в этот час на рынке было не очень много и торгаши группками кучковались тут и там.
    Семён отошёл к ближайшей от нас компании и о чём-то спросил у дядьки весьма неряшливого вида. Тот показал на ближайшую палатку, как здесь называют торговые точки.
    Семён снова показал кивком головы, чтобы я шёл за ним. Мы вошли внутрь контейнера с окошками.
    В дальнем конце, за столом сидел старикан лет семидесяти, напомнивший милягу Фейджина из фильма "Оливер!".
    На наше "здравствуйте" он не отреагировал — сразу спросил:
    — По поводу тетради?
    — Да, — ответил Семён.
    — С кем из вас я разговаривал? С вами? — он взглянул на меня, потом на него и снова на меня.
    — Со мной, — буркнул приятель.
    — Понял, — растянуто произнёс Фейгин, продолжая смотреть на меня.

                – 90 –

    — Дорого... тетрадочка сто;ит... Вы понимаете? — перевёл он взгляд на Семёна.
    — Посмотреть бы, для начала, — ответил тот.
    — Это-то понятно, само-собой — посмо;трите, — переведя взгляд на меня и прищурившись, сказал старик, впрочем, и не старик, пожалуй, а скорее, просто немолодой дядька с седыми некороткими волосами и бородой.
    — Так можно взглянуть на неё? — настойчиво спросил Семён.
    Фейджин на вопрос его не ответил, а обратился ко мне:
    — А Вы — кажется, критик? Архитектурный? Точно?
    — Да-а. А в чём, собственно... — пытаясь закончить фразу, я задумался...
    — Мы с Вами года три назад разговаривали — на открытии выстафки икон.  Не помните?
    — Помню... што разговаривал с кем-то, но без подробностей.
    — Я тогда был с короткой причёской, без бороды, зато с бабочкой, — сказал и совершенно неожиданно разсмеялся сей персонаж.
    — Теперь вспоминаю, — вслед за ним и я невольно заулыбался.
    — Сейчас я найду Вам эту  тетрадочку, — сказал Фейгин добрым голосом Семёну.
    — Припоминаю, мы говорили о Лео фон Кленце. Вы, кажетца, тогда вернулись из Мюнхена.
    — Верно, — улыбающийся Фейгин положил на стол, вытащенную им откуда-то тетрадь, и жестом показал Семёну, что она в его распоряжении.

                – 91 –

    Дальнейшие подробности я опускаю — разговор был довольно продолжительным. А закончилось всё распитием дорогущей бутылки коньяка. И... Фейджин, а на самом деле — Борис, отчество нам не нужно, Серебренников... дал мне эту тетрадку... по-чи-тать! И скопировать, если нужно для дела. Во как!
    Семён обещал привезти её назад хозяину через день. На том и разстались.
    Самое интересное, что этот наш новый знакомый Юрайя Хип, по его словам, запросто может быть дальним родственником актёра... — не могу вспомнить его имя, а точнее, фамилию.
    Юрайя Хип — это я в хорошем смысле о нём, как о любимой, когда-то давным-давно, одноимённой рок-группе, времени первых пяти альбомов.

                *      *      *

    — А не заехать ли нам в ре...
    — ...дакцию, — быстро закончил я начатую Сёмой фразу.
    — Смеёшься? В ресторан! Отметим успех!
    — Семён, я же тебя не дотащу, если...
    — Никаких "если" — я есть хочу — понял?
    — Тогда поехали, но только на метро, — примирительно сказал я.
    И мы поехали.
    Любимый ресторанчик Семёна находится на Маросейке, в нём мы и оказались.

                – 92 –

    Ресторанчик этот, конечно, сто;ит того, чтобы в нём изредка бывать.
    Семён лишнего не выпил и даже, наоборот — протрезвел. Он сообщил мне новость, вычитанную им на днях в газете, зная, что я газет не читаю и телевизор не смотрю. Новость действительно интересную — нашим гимном может стать снова гимн Союза, музыка его. Даже и не знаю, как к этому относиться... Какая-то новая неизведанная реальность. Странная и пока непонятная. По-своему — это любопытно.
    На память пришла история из семьдесят шестого года, когда на Кубке Канады, тамошний их певец начал петь слова нашего гимна... Вдруг фигурки непонятных деятелей из нашей делегации всполошились, засуетились, забе;гали и... сразу изображение исчезло — на экране появилась заставка минут на пять. Заставка, если кто не знает — это картинка на картонке, её перед камерой ставили. Рекламы-то не было.
    В Канаде всё дело было в словах — устарели они. Славить великого вождя у нас было не принято уже; лет двадцать как — а тут...
    На следующий год Михалков новые слова написал. Их петь было можно. Теперь кто-нибудь опять новые напишет.
    Песня Глинки, которая сейчас — наш гимн, мне нравится и без слов. Жаль будет, если старую песню запоют. Изменится гимн — изменится и страна.
    Это аксиома.

                – 93 –

    Помните, как наша попса спела толпой гимн Союза? На прощание. По-скоморошьи, а у скоморохов плотная связь с тёмными силами. Я тогда сразу понял, да и бо;льшая часть людей, думаю, тоже — это всё — Союз нерушимый разрушился. Финальный свисток.
    Тем не менее, для наблюдателя, коим я являюсь уже; долгие годы, любое событие — это всего лишь предмет для размышления, а не действия. Нет, мне не всё равно, но и изменить ведь ничего нельзя — История сильнее. Да, и История ли — вот в чём вопрос? За большинством состоявшихся событий ощущается надмірная воля, а чья она — ответить весьма затруднительно. Впрочем, философия нам сейчас ни к чему — не время.
    ...
    Тетрадь была у меня. Я пошёл в Брюсов переулок, к подруге своей. Решил, что так надёжнее.
    Для бодрости вдруг захотелось мне выпить кофе, по дороге, на Тверской, а заодно посмотреть — нет ли за мной слежки. Я хоть и не спец, но вроде — не было.
    В совершенном успокоении приехал я на последний этаж — в мастерскую. Включил мобильник. Через минуту заиграл Гимн Великому Городу.
    Звонил он.
    — Чево надо, товарищ Сучков? Я занят, я работаю над статьёй!
    — Да ты тока пришёл, я знаю. И норку твою знаю. И дамочку твою. Да ты... эт-с... не бойся... Работай спокойно — мне статья твоя нужна. И... эт-с... побыстрее давай. Пока! Трудись!
   
                – 94 –

    Да, пошёл ты... — хотел было сказать я, но передумал.
    Статья же и впрямь нужна — да поскорее. А с тобой, сучок, позже разберусь — теперь знаю как — и я засел за работу.
    ...
    Утром половина статьи была готова, на мой взгляд. Надо поспать хоть пару часов...
    ...
    Проснулся я в три. Позвонил в редакцию, потом спустился на два этажа — в квартиру к подруге моей. Удобно жить на одной лестнице со своей мастерской — хорошо придумано. Конечно, у меня на Васильевском не хуже — правда, незаконно.
    Художница моя сидела за мольбертом. Теперь вместо мастерской, в которой я на время поселился, она использовала свою квартиру. Труженица, но денег не зарабатывает. Ну, то есть — совсем мало.
    Не спрашивая её согласия, я начал читать вслух начало статьи:
    — Зачем капиталистам нужен гимн социализму? Это название. А действительно — зачем? Вот стоял себе, безо всякой архитектуры, универчик провинциальный, на берегу реки-не-реки, моря-не-моря — не пойми чево. Ну, стоял он себе и стоял, никому не мешал... Ан, нет... Посовещались буржуины и решили — гимну социализму быть! То есть, не самому социализму, не движению к социальной справедливости, а... —  чему тогда? Правильно — видимости, иллюзии, миражу! Сказано — сделано.

                – 95 –

Вбили они чудовищное количество бабла в осуществление некогда нереализованного проекта давно умершего зодчего — и вот он — Университет — краса и гордость... краса и гордость... Предложение не закончил... Ладно, это после... Дальше будешь слушать?
    — Пото;м. Я работаю — ты разве не видишь?
    — Работай-работай, а мне надо в редакцию. Вот им там и почитаю. Может, услышу, чево да как... Што получилось, а што нет.
    ...
    В редакции журнала я оказался вовремя — боссы были на месте. Рядовые пера, в основном — тоже.
    Я прочёл всем присутствующим свои первые десять страниц из двадцати задуманных. Главный и подруга его высказались за сокращение написанного текста. Их слуху и чутью я доверяю — всё-таки, это они рулят журналом и вполне успешно. Мне платят прилично, что тоже немаловажно. Тем не менее, я к ним отношусь неприязненно. Но втайне. Не могу без отвращения воспринимать бывших номенклатурщиков, а эти деятели отечественных культуры и искусства как раз оттуда, оттуда. Наглые и безпринципные деляги, но не без способностей, это надо признать. Оставив начальству копию моего труда, я отправился восвояси.
    ...
    "... давно умершего зодчего..." — написал я. Что ж, теперь надо будет придумать, как объяснить, что не столь уж давно он и умер,

                – 96 –

как можно было понять из моей статьи. Хотя... архитектор-то Антон Ларцов действительно умер очень давно, не достроив даже первое своё серьёзное детище. Тот, кто был им, остался жив. И прожил ещё довольно долго.
    Конечно, пришпандоривать к статье разсказ о дальнейшей жизни этого человека, который возможно, выглядит достоверно лишь для меня, я не стану — не тот формат. Тетрадь, полученная от Бориса Серебренникова — не аргумент в пользу подлинности произошедшего, а всего лишь — красивая сказка.
    Да, именно сказка. Не легенда. Легенды, как известно — ходят.
А сказки — нет. Сказки — это сказки. Так и скажут: "Сказки". И именно — во мно;жественном числе. Как будто я всегда только и;х и разсказывал.
    О! Незаконченное предложение я допишу так — "...Университет — краса и гордость победившего социализма — шедёвр тридцатых годов — ура, товарищи!" И туда же добавлю — "Это подарок. От побеждённых вами капиталистов."

                *      *      *

    На следующий день я написал ещё десять страниц, но несколько вялых по стилю, на мой взгляд. Одним словом, работа не пошла;.
    В некоем пограничном между явью и сном состоянии вдруг ощутил я отчётливое желание —  сделать звоночек своему новому волжскому знакомцу. Пора...

                – 97 –

    Дозвониться сразу не удалось.
    На следующее утро тоже.
    Но я чувствую некоторые вещи и понимал, что разговор нужен именно сейчас. Почему? Не знаю. Видимо, причины есть.   
    До двух часов дня я набирал его номер. И... да! — он наконец поднял трубку!
    — Добрый день! — радостно возгласил я.
    — Ну? — вяло ответил он, — написал?
    — Написал, написал... Сечас прочту.
    И прочёл. Причём, всю вторую половину мгновенно переделывая в голове и говоря совершенно не тот текст, который был написан. Странное вдохновение охватило меня, весь мой разсудок, всё моё существо. Я дрожал от радостного возбуждения. Наверное, такое состояние и есть вдохновение. Я не мог остановиться после прочтения статьи, и почти крича, закончил такой тирадой:
    — Когда я вижу таких придурков, как ты, Сучков, мне становится совершенно очевидно, что сатана весьма успешно поработал здесь, у нас — в России. Раньше я и сам был одним из его успешных квазидуховных детищ. А сколько изобретательности можно увидеть в изготовленных в совецкое время экземплярах псевдорусских людей! Нет, ну какие тут псевдорусские?! Они, эти изделия, такие как ты, вообще ни разу не русские, даже не псевдо. Вот, квази — это ещё туда-сюда... Ты не русский, Сучков!

                – 98 –

    На том конце провода вдруг что-то хрюкнуло, грохотнуло и затрещало, но я уже; не мог остановиться и прокричал:
    — Ты квазирусский, ты самый обычный предатель нашей исконной, генной, когдатошней русскости! Ты изменьник! Ты — никто! Ноль! ........
    Не помню что и сколько всего я наорал, но ответом мне была глухая тишина. Я повесил трубку.
    Странно. Что-то не так. Может, связь прервалась на линии...
    Перезвоню. Попозже.
    Перезвонили мне. На трубу. Примерно, через час. Семён. Сейчас я не смог почувствовать, что это он звонит. Состояние эмоционального возбуждения вытесняет интуицию.
    — ...Сучок твой в больнице — с инсультом. Мне мой источник сообщил. Твоя проблема может исчезнуть сама собой, врубаешься? Рад?
    — Интересно, — сказал я.
    Никакой радости у меня не было — только усталость.
    — Извини, потом поговорим, — добавил я и отключил трубку.

                *      *      *

    Через несколько минут я снова набрал телефон Сучка;. На том конце трубку взяла секретарша. Я представился. Она плачущим голосом доложила мне всё. Её с утра не было, а Пётр Петрович вчера себя плохо чувствовал и говорил, что на работу не придёт, а пришёл — и вот. Он с кем-то, видимо, говорил по телефону — у него в руке трубка была.

                – 99 –

    Я не стал сообщать ей о нашем разговоре с Сучковым — зачем? Это — моё дело.
    ...
    Даже, если будет следствие, то что мне могут предъявить? Ничего.
    А я сам? Меня совесть не мучает? Вроде нет. Да, и он же не умер. Может, выздоровеет — кто знает?
    Правда я, вроде бы знаю — нет, не выздоровеет — умрёт.
    Жалко ли мне его? Нет, не жалко.
    Кстати, мы все умрём, рано или поздно.
    Интересно, знает он, что означает приставка "квази"?
    А про всевозможные экземпляры псевдорусских людей мы с ним так и не закончили...
    Им несть числа;. Разновидностей множество.
    Есть такие, которые хотят уехать. Русские они? Уже; нет. Это раз.
    Есть такие, которые обожают Союз — анти-Россию, государство ориентированное на борьбу со всем русским в жизни — это два.
    Есть безбожники, атеисты, есть и изменники Церкви — с этими всё понятно — три.
    Встречаются и разные другие виды и подвиды потомков русских людей, переставшие, в моём понимании, принадлежать к нам — ставшие чужими по духу.
    А русские-то ещё остались, есть они? — ехидно спросите вы.
    Очень мало. Ниже критической отметки. Я уже; говорил, что когда 

                – 100 –

у лукавого надобность в Союзе отпала, он на время оставил нас, как бы, в покое.
    Как бы.
    И только на время.
    Нет, на самом деле — нисколько не оставил — так не бывает. Это только Церкви касается, но тоже всё непросто.
    Все остальные стороны жизни под почти полным контролем его креатур.
    Дальше думайте сами, я вам разжёвывать не собираюсь. И вы не глупее меня. Может, просто не думали на эти темы — вот и всё.
    ...
    Кстати, неуверен, что есть существенное различие между псевдорусским и квазирусским. Мне просто кажется, второе дальше отстоит от оригинала и звучит как-то пооскорбительнее. А каково ваше мнение?

                *      *      *

    Вчера подруга моя отдала Семёну оригинал заветной тетради. Осталась ксерокопия. Теперь надо её содержание как следует осмыслить.
    Непростая история.
    Вкратце она такова — Антон Ларцов свихнулся и попал в сумасшедший дом, как тогда психушки называли, потом вылечился и изчез — растворился в необъятных пространствах России-матушки... А через многие годы объявился... под именем Антония Богоявленского. Умер в конце восьмидесятых, в возрасте девяноста с лишним лет. Всё.

                – 101 –