Свадьба

Николай шагнул в комнату, остановился и сказал, неловко глядя куда то мимо меня:
– Там этот опять приехал…
Я в это время за столом сидел, чинил лампу – старую, керосиновую – название «летучая мышь» слышали? Электричество-то у нас на кордоне только от генератора, а его каждый раз не назаводишься – морока та ещё. Поэтому лампа такая здесь ой как нужна. Таких сейчас днём с огнём не сыщешь, у всех фонари эти новомодные на светодиодах… А только тут их заряжать – это ж опять-таки генератор запускать надо. Замкнутый круг получается. Поэтому – керосин. Древняя технология, а всё не без света.
В лампе нашей фитиль что-то заедал, зараза. Я всё собирался починить, наконец-то руки дошли, а тут отвлекают. Кого там ещё бог принёс? Поднял я глаза, глянул на Николая поверх очков.
– Какой ещё «этот»? – спрашиваю, хотя уже по голосу понял, что новость не из приятных.
Николай провёл ладонью по волосам – жест у него такой, когда не знает, с чего начать.
– Ну… этот. Василий. Жених. Помнишь, неделю назад приезжал? С камерой всё тут бегал, снимал, расспрашивал, где у нас «видовые точки». Такой… – он пошевелил пальцами, подбирая слово. – Гладкий.
Я вспомнил. И, что характерно, вспомнил не лицо, а ощущение. Вот, бывает же: вошёл человек в дом не поздоровавшись, и воздух как бы стал другим. Отчего так? Ведь не грубиян какой, не хам… Но что то в нём, Василии этом, было… Тягостное, что ли? Не знаю, как назвать. Не люблю таких. А объяснить почему – не могу.
– И чего ему нынче? – говорю, откладывая лампу. – Опять селфи на обрыве?
– Да вроде съёмку свадебную они тут собрались… романтичную, – Николай выплюнул это слово так, будто оно у него во рту застряло. – Девица с ним – в фате, в платье белом, как на картинке. Это по грязи-то нашей… Мерседес у них белый, с лентами. И ещё мужик с ними. Оператор, что ли.
– А что ж, – говорю, – Место тут красивое. Такого во всей округе не найти.
Поднялся я, подошёл к окну поглядеть. На подоконнике у нас – банка с солёными огурцами, на плите чайник, рядом нож старый, которым крышку поддевать, когда кастрюля кипит; на стуле Варварина кофта, забытая с утра. Обычный наш беспорядок, домашний. На этом фоне белая машина у ворот как заноза. И жених этот, в рубашке наглаженной, улыбается широко, а глаза пустые, как у рыбы.
– Опять, значит, – говорю, – приехал. Не насмотрелся. Ну-ну.
Николай пожал плечами:
– Он, Трофимыч, как будто место ищет. Туда-сюда шастает. На Лисий уступ поднимался, чуть не навернулся, пока фото делал. И всё оглядывается, будто кого ждёт. Нервный какой-то.
Я молча кивнул, а внутри что то нехорошо шевельнулось,  не мысль даже, а предчувствие: как когда перед дождём поясницу ломит – и вроде бы ничего не случилось ещё, а уже ясно: день будет пропащий.
– Ладно, – говорю. – Пойдём посмотрим. А то, глядишь, опять в какую-нибудь щель полезут, вытаскивай потом…
Пока шли, я невольно отметил: следы на дороге свежие, глубокие – значит, машина гружёлая. Чего у них там, в багажнике, непонятно. Да не моё это дело… А на траве у обрыва примято, будто кто стоял долго. И ещё окурки. Три штуки. Ишь, набросали…
И вот тут, пока я всё это замечал, опять пришло то самое чувство – тихое, неприятное, как холодок под рубахой. Не страх, нет, а именно неприязнь. Как будто человек этот не просто приехал, а привёз с собой что-то чужое, неправильное. Но объяснить себе я тогда ничего не мог. Да и некогда было – Василий уже заметил нас и замахал рукой, будто старых друзей увидел.
Ну, подошли мы ближе. Василий стоял, расставив ноги, будто позировал для журнала, и улыбался так, что зубы сверкали. Невеста рядом – тоненькая, светлая, платье понизу уже в глине, но она, похоже, и не замечала: глядела вокруг широко, будто в сказку попала. Лес ей нравился, это было видно сразу. А вот жениху – не лес нужен был. Всё время косился он на обрыв.
– О! – говорит. – Мужики! Как раз вас и ждали!
Голос у него бодрый, но в нём что то дрожит, как в струне, которую перетянули.
– Здравствуйте, – говорю. – Свадьба у вас, значит?
– Да! – невеста улыбнулась так, что даже мне тепло стало. – Мы хотим… ну… чтобы красиво! Чтобы природа, воздух, всё настоящее.
– Настоящее у нас есть, – отвечаю. – Воздуха тоже хватает. И с погодой вам повезло.
Она засмеялась, а Василий – нет. Только дёрнул щекой, будто муха ему на нос села.
– Нам бы, – говорит, – вот там поснимать. На краю. Вид шикарный.
И показывает на Лисий уступ. Я туда глянул – и опять поясницу кольнуло. Место красивое, спору нет, но коварное. Камень там не сплошной, земля рыхлая, корни торчат – шаг не туда, и лететь метров тридцать, если не больше. А внизу россыпь каменная.
– Там опасно, – объясняю. – Дождём подмыло. Лучше чуть правее, там и площадка поровней будет.
– Да ладно вам, – отмахнулся он. – Мы аккуратно. Мы же не дети.
И вот тут я заметил: рука у него на локте невесты. Не лежит – держит крепко, будто ведёт, а не сопровождает. И пальцы побелели, сжал сильно. Она, правда, не замечает – улыбается, смотрит на сосны, на озеро.
– А вы, – спрашиваю второго, – оператор, что ли?
Это я тому тому говорю, щуплому, с камерой, в серой ветровке.
Тот кивнул, но как то без интереса. И глаза отвёл.
– Ну что, – говорю, – раз уж так решили, давайте я вам покажу, где безопасно. А то у нас тут ветер бывает коварный.
Василий улыбнулся, но глаза у него остались холодные:
– Да мы сами справимся. Вы не беспокойтесь.
И вот в этот момент я понял: не он хочет, чтобы мы были рядом. Не потому что гордый такой, нет. А потому что мешаем. Чему – пока не ясно, но мешаем.
Я уже хотел что то сказать, но тут Николай тихонько толкнул меня локтем:
– Глянь, – шепнул.
Я глянул. И увидел.
Чуть поодаль, у второй машины, чёрной, стояли двое. Не разговаривали, не смеялись, не курили – просто стояли. Оба в чёрных кожаных куртках, руки в карманах. Лица спокойные, но такие, что сразу ясно: не туристы. Один – широкий в плечах, второй сухой, жилистый. И оба в чёрных очках. Тихо подъехали, я и не заметил.
– Это кто? – спрашиваю негромко. – Ваши?
Василий взглянул. Дёрнул щекой.
– Да… друзья, – сказал быстро. – Помочь приехали. По технике.
Невеста в этот момент повернулась к нам, улыбается:
– Послушайте, а можно нам потом внизу, у озера? Там такая красота!
А я подумал: девочка, девочка… знала бы ты, за кого замуж собралась…
Но вслух, конечно, сказал другое:
– Можно, конечно. И вот что: давайте-ка сразу туда, без обрыва, а? У нас тут утёс с характером – может неприятность выйти.
Василий опять улыбнулся – натянуто, неловко. Словно боялся чего-то. А друзья, те двое в чёрном, всё стояли и молчали. Не шевелясь. И понял я: они приехали не помогать, не на свадьбу смотреть, они приехали контролировать.
И вдруг они наконец двинулись. Не спеша, будто не к нам, а просто так, прогуливаются. Но манера у них была такой, что сразу ясно: привыкли люди, чтобы им дорогу уступали.
Первый – широкий, как шкаф, разве что без дверок. Лицо кругловатое, спокойное, но вид как у быка племенного: вроде и мирный, а лучше не подходи. Второй ему в пару: руки в карманах, подбородок вперёд. Идёт чуть боком, будто всё время примеряется к чему-то. Подошли. Остановились. Не близко, но и не далеко, ровно на той дистанции, с которой разговор уже возможен,
– Здорово, мужики, – сказал широкий. Голос у него низкий, ровный, веский. – Местные, да?
– Местные, – отвечаю. – А вы, стало быть, гости?
– Гости, – кивнул он. – У ребят тут мероприятие. Мы так… посмотреть, чтоб всё ладом прошло.
Сказал спокойно, но так, что сразу ясно: если что пойдёт не гладко – виноватых долго искать не будут, найдут сразу.
Василий в этот момент будто уменьшился. Стоял чуть позади, плечи втянуты, улыбка как приклеенная – ну, как у человека, который пытается выглядеть уверенно, но у него не выходит.
Невеста же – ничего. Стоит довольная, платье поправляет. Похоже, она этих двоих даже не заметила: вся в своём мире счастливом. И это было самое страшное: она не хотела видеть того, что само в глаза бросалось.
– Красиво у вас, – сказал сухой, оглядываясь. – Тихо, – и на меня смотрит недобро этак.
– Тихо, да,– говорю. – А что ж. Глухое место.
Он хмыкнул. Не то чтобы смешно ему стало – скорее, отметил, что я не испугался. Это они ценят.
Широкий тем временем повернулся к Василию:
– Ну что, Вася, как оно? Успеваем?
Тот дёрнулся, как от пощёчины.
– Да… да, – пробормотал. – Всё по плану.
По какому плану, не уточнил. Но я видел, как у него кадык дёрнулся. И понял: план у него есть, но не про свадьбу явно. Какие-то дела у него с этими двоими. Не шибко хорошие.
Сухой между тем глянул на обрыв, прищурился:
– Место, конечно… эффектное. Только скользко. Не дай бог кто оступится.
Сказал вроде бы просто так, но Василий побледнел. И улыбочка его куда-то пропала. А я почувствовал, как внутри опять что то холодное шевельнулось. Не мысль – догадка. Пока ещё без слов.
Широкий хлопнул Василия по плечу – вроде дружески, но так, что тот едва не слетел с обрыва:
– Ты давай, Вася, не тяни. Мы люди занятые. К вечеру всё успеть надо.
К вечеру. Что успеть? Сказано было так, что даже Николай мой притих. А я сказал:
– Давайте без обрыва. Показать, где спуск к озеру?
– Нет, – замотал головой жених. – Делаем как задумали. Нам пару кадров всего.
Двинулись к уступу. Василий впереди, быстрым шагом, будто боялся, что кто опередит. Невеста за ним, платье подбирает, чтобы не запачкать ещё сильнее, но всё равно каждую кочку подолом цепляет. Оператор плетётся сбоку, камеру держит без интереса, ровно эскимо на палочке. А те, в чёрном, чуть позади.
Лисий уступ в этот день был красивый, но злой: ветер от озера налетал порывами, траву на краю мотыляло туда-сюда. Почва рыхлая, камешки осыпаются вниз, если наступить не туда. Я-то это место знаю, как свои пять пальцев: оно требует, чтобы к нему с уважением подходили. А этим, видать, невдомёк.
Василий, похоже, никакого уважения не испытывал. Торопился.
– Вот тут, Катя,– говорит, – встань. Нет, чуть подальше. Ещё шаг. Ещё… Давай, давай…
И тянет её к самому краю. Не грубо, нет – будто бы нежно, но рука у него на локте всё так же белая, как у человека, который держит невесту не от любви, а чтобы не сбежала.
Она послушно идёт. Улыбается. Глаза у неё светятся – глупость, молодость, счастье сплошное, всё впереди. И ни тени сомнения, ни тени страха. Даже под ноги не смотрит – верит ему, дурочка…
А я смотрю. И вижу, как земля под её каблучком чуть проседает. Как камня обломок торчит, подмытый дождями – споткнись, и крышка тебе. Как песок сыплется вниз – тихонько, но так, что у меня внутри всё сжимается.
– Стой, – командую. – Дальше нельзя.
Сказал спокойно, но так, что даже братки в чёрном повернули головы.
Василий обернулся, щека у него опять дёрнулась:
– Да нормально всё. Мы аккуратно.
– Я сказал, нельзя! – повторяю. – Земля тут ненадёжная. Подмыло. Шаг – и полетите оба.
Невеста замерла, глянула вниз – и только теперь увидела, что там. Лицо у неё чуть побледнело, но она всё равно улыбнулась:
– Ой… да, высоко…
А Василий – нет. Он не улыбался. Он смотрел на меня так, будто я ему не просто мешаю – будто я ему жизнь порчу. Или план.
– Мы сами разберёмся, – сказал он тихо, с угрозой. – Вы не вмешивайтесь.
– Тебя не спросил, – отвечаю. – Назад! Потому что потом вытаскивать вас мне. А я сегодня не в настроении трупы собирать.
Широкий браток хмыкнул. Сухой чуть приподнял бровь. Василий побледнел – но не от страха. От злости.
Катя тем временем сделала шаг назад – осторожно, как по льду.
– Может… правда… давай, милый, там, где ровно? – сказала она тихо.
И вот тут я увидел, как у Василия задёргался уголок рта – не в улыбке, нет. В раздражении. В отчаянии. В том самом внутреннем срыве, который бывает у человека, когда всё идёт не по плану.
Он хотел что то сказать – резкое, злое, но сдержался. Посмотрел на братков. Те стояли, как два памятника, но глаза у них были внимательные. Ждали.
– Ладно, – выдавил он. – Пошли к озеру.
И пошёл первым, быстрым шагом, будто убегал.
После озера они ещё немного поснимали – так, для вида. Василий старался держаться бодрячком, но улыбка у него всё время съезжала, как плохо приклеенная. Невеста устала, платье намокло по подолу, и она всё чаще поглядывала на дом – видно было, что озябла и хотела к теплу – и то сказать, к вечеру посвежело заметно.
Я и предложил:
– Пойдёмте, отогреетесь. Чай горячий есть.
Она сразу оживилась:
– Правда? Ой, спасибо!
Василий хотел было отказаться, но братки переглянулись – и широкий сказал:
– Чай – это хорошо. Пойдём.
Сказано было так, что Василий только кивнул, как школьник у доски.
В доме тепло, печка потрескивает, пахнет грибами – Варвара с утра сушить развесила. Невеста сразу к столу, руки греет о кружку, оператор примостился в углу, незаметно, будто его тут и нет. Василий застыл у стены, как партизан на допросе. А братки – те вели себя спокойно. Расстегнули куртки, уселись на лавку, чай пьют аккуратно, тремя пальцами за ручку, будто у тёщи в гостях.
Широкий первым заговорил:
– Хорошо у вас тут. Тихо.
Вот далась ему эта тишина!
– Тихо, – говорю. – Лес шуметь не любит.
Сухой кивнул, оглядел комнату как человек, который привык всё оценивать: входы-выходы, окна, расстояния. Потом повернулся к Василию:
– Ну что, Вася. Как понимаешь, успеваем?
Тот вздрогнул, поставил кружку, с которой даже не отпил:
– Да… да, конечно. Всё будет пучком.
Николай фыркнул – тихо, но явственно. Варвара на него взглянула и сама тоже губы поджала: не нравился ей этот Василий. Сухой же чуть улыбнулся, уголком рта, без веселья:
– Будет, говоришь. А как по мне – ты мямлишь. А когда люди мнутся, это нехорошо. Создаётся впечатление, что человек просто тянет время.
Василий побледнел. Катя, невеста, не обратила внимания – она в этот момент рассматривала кружку с рисунком лося.
Широкий поставил кружку на стол, медленно, аккуратно:
– Вася. Мы же по людски. Ты сказал: «к вечеру». Мы приехали. Мы не торопим. Мы ждём. Но ждать – это тоже работа. И она нам надоела. Понимаешь?
Тот кивнул, но так, что видно было: не понимает, а боится.
Сухой наклонился вперёд:
– Ты, Вася, нас не подставляй. Шеф тебе верил. А теперь… – он посмотрел на часы, – теперь время вышло.
Василий сглотнул. Катя подняла голову:
– Милый… что происходит?
Он не ответил.
И тут Николай не выдержал:
– Мужики, – говорит, – вы бы хоть объяснили, чего вам надо? Тут свадьба у людей, а вы…
Широкий браток повернулся к нему и поглядел так, что тот сразу замолк.
– Уважаемый, – сказал широкий спокойно, – мы сюда не свадьбу портить приехали. Мы сюда за своим приехали. И если Вася не может… – он посмотрел на жениха, – то придётся нам по-своему разбираться.
Варвара шагнула вперёд, руки в боки:
– В моём доме разбираться будете? Сначала объясните, что происходит!
Сухой посмотрел на неё внимательно и сказал – сдержанно и уважительно:
– Хозяйка, не переживай. Мы посторонних не трогаем, если люди к нам по-человечески. Но Вася… – он снова посмотрел на жениха, – Вася нас подвёл. Сильно.
Василий стоял как мокрая тряпка. Даже не дышал, кажется.
Сухой вдруг повернулся ко мне:
– Слушай, хозяин… как тебя?
– Иван Трофимыч, – говорю.
– Ты тут главный?
– По должности да, – отвечаю. – А по жизни – как получится.
– Так, Трофимыч. Ты мужик, видать, толковый. Интересуюсь твоим мнением. Скажи мне такую вещь… – он кивнул на Василия. – Он тебе как?
Я пожал плечами:
– Да никак. Нервный он. И взгляд у него… не туда смотрит.
Сухой усмехнулся:
– Во-во. Не туда. Это он всегда так. Смотрит не туда, куда надо. А надо бы – вот сюда.
И он ткнул пальцем в стол. Не сильно, но так, что кружка дрогнула:
– Вот здесь должно лежать тридцать кусков. Ты их видишь?
– Нет.
– И я нет. Мы ему говорим: Вася, ты мужик взрослый, так и решай вопросы по взрослому. А он… – сухой развёл руками. – Он всё тянет. Всё надеется, что само рассосётся. А оно, как ты понимаешь, не рассасывается.
Я молчал. Потому что тут и правда нечего было сказать.
Сухой наклонился вперёд:
– Ты не думай, мы не звери. Мы никого просто так… – он сделал паузу, подбирая слово, – не обижаем. Но если человек обещал – он должен. Иначе зачем слова?
Широкий посмотрел на него, потом на меня:
– Он нам сказал: «К вечеру всё будет». Мы поверили. Мы вообще люди доверчивые, – он усмехнулся. – Но доверие штука такая: его надо оправдывать.
Я кивнул:
– Понимаю.
– Вот и хорошо, – сказал широкий. – Вы, главное, не мешайте. Мы тут ненадолго. Как только Вася нам наше отдаст – мы уедем. И вы нас больше не увидите.
Катя подняла голову:
– А что он вам должен?
Тишина стала такая, что даже огонь в печке будто притих.
Сухой улыбнулся ей мягко:
– Подарок. Он нам должен один подарок. И себе тоже. Чтобы жизнь наладилась.
Она кивнула, ничего не поняв. А я понял. И понял, что этот подарок ей ой ещё как аукнется.
Широкий встал, потянулся, хмыкнул:
– Фишку просёк, Трофимыч? Значит, ещё раз: нам проблем не надо. Уяснил?
– Уяснил, – говорю. – Нам тут проблем не надо тем более.
Широкий посмотрел на меня внимательно – не зло, а оценивающе:
– Мы это уже оценили. Ты мужик нормальный. Главное, не лезешь, куда не надо.
Я пожал плечами. И понял: они не собираются никого убивать. По крайней мере здесь. Они ждут, что Василий вернёт деньги. А если не вернёт, тогда уж разговор пойдёт другой. Без свидетелей.
Широкий поднялся, потянулся:
– Всё. Хватит. Мы ждать устали. Пошли, Вася. Поговорим.
Он сказал это так, будто приглашал на перекур. Но Василий побледнел так, что даже Катя заметила:
– Вася… ты куда?
– Сейчас… – выдавил он. – На минутку…
Сухой взял его под локоть, не грубо, но так, что ясно: это не просьба.
– Пошли, – повторил он. – Хватит тянуть.
И повёл его наружу.
Катя вскочила:
– Вася! Подождите! Что вы делаете?!
Сухой улыбнулся ей мягко, почти ласково:
– Да так… дела у нас. Мужские, – и прикрыл дверь, но так, чтобы через щель наблюдать можно было, что внутри происходит.
В доме стало тихо. Только печка потрескивала. Варвара перекрестилась. Николай выругался тихо, но зло. А я стоял у печки, подбрасывал щепу, делал вид, что занят. Но ловил каждое слово. И чем дальше, тем яснее становилось: дело не в свадьбе. И не в съёмке. Прикидывал я, как бы незаметнее пробраться в соседнюю комнату, к той стене, где у меня штуцер висит. Всего один заряд, конечно, но лучше, чем ничего.
Снаружи сперва было тихо. Только ветерок шевелился в верхушках сосен, да где то в кустах стрекотала цикада. Хлопнула дверца машины. Потом послышались голоса. Короткие, обрывистые фразы. Слов было не разобрать, да они и не нужны были, слова: тон у братков был такой, что никаких слов не нужно: всё и так ясно. Василий отвечал тихо, сбивчиво, будто оправдывался.
Катя стояла у двери, прижав руки к груди. Николай нахмурился и готов был сорваться, но я сделал ему знак: нельзя, не дури.
Минуты через две первым вошёл сухой – лицо спокойное, будто просто выходил подышать. За ним широкий, подталкивая Василия, который прижимал к груди портфель. Василий вошёл серый, ссутулившийся, будто из него вынули стержень. Сухой забрал портфель, поставил на стол, щёлкнул замками. Открыл уверенно, как человек, который догадывается, что внутри.
– Ну что, Вася, – сказал он, не глядя на жениха, – поглядим, чем ты нас хотел обрадовать.
Василий дёрнулся, хотел что то сказать, но широкий положил ему руку на плечо – не грубо, но властно: помолчи, мол.
Широкий достал папку. Развернул. Пробежал глазами. Хмыкнул.
– Так, страховой полис, – сказал он. – В случае смерти Екатерины Барышевой… Так-так… сумма… Ого! Выгодополучатель – Василий  Григорьевич Кравцов... Понятненько.
В доме стало так тихо, что слышно было, как в печке треснул уголёк.
Катя моргнула, будто не поняла слов. Потом шагнула ближе.
– Что… это?..
Василий рванулся:
– Кать… Кать, это… это просто… формальность… я… я хотел…
Широкий фыркнул:
– Формальность. Ну ты и… – он не договорил, только покачал головой. – И мы, конечно, не ангелы. Но так… – он ткнул пальцем в полис, – так даже мы не делаем. Несчастный случай, значит?
И бросил бумагу на стол. Пренебрежительно, даже брезгливо. Катя смотрела на неё, как на змею. Потом на Василия.  Опять на бумагу. И в глазах у неё что то погасло. Совсем.
– Вася… – сказала она тихо. – Это… Зачем ты так?
Он открыл рот, но слова не вышли.
Сухой вздохнул:
– Ладно. Хватит цирка. Поехали. Шеф ждёт.
Он взял Василия под локоть. На этот раз жёстко. Широкий встал с другой стороны. Куртка у него чуть оттопырилась сбоку – так, что не оставалось сомнений, что в кармане. И кивнул мне: дескать, сам понимаешь, пока не достаю, но если что – за мной не заржавеет.
Николай шагнул вперёд:
– Эй! Вы… вы куда его?!
Широкий поднял ладонь:
– Спокойно, мужик. Мы его забираем. Он нам должен. И не только деньги. – Он посмотрел на Василия с такой гадливостью, что тот съёжился. – За такое… – он кивнул на полис, – у нас разговор отдельный будет.
Варвара вскрикнула:
– Да вы что творите! В чужом доме!
Сухой повернулся к ней:
– Хозяйка. Мы людей не обижаем. Но этот… – он подтолкнул Василия, – считаешь, он человек?
И вдруг широкий, будто вспомнив, повернулся ко мне:
– А, да. Чуть не забыл.
Он подошёл к рации, висевшей на стене, взял её, покрутил в руках и, словно извиняясь, пояснил:
– Нам так спокойнее будет.
И ударил о край стола. Раз. Второй. Пластик треснул, антенна отлетела.
– Это вам на ремонт, – добавил он, бросая деньги на стол. – Не переживайте, платим не мы. Оплатит гражданин Кравцов.
Затем собрал со стола мобильники – мой, Николая, Варварин, даже оператора заставил отдать. Положил в карман. Проверил ружья – и мой штуцер, и николаеву двустволку, вынул патроны, патронташ тоже забрал.
– Это, – пояснил он. – Чтобы никто глупостей не сделал. Да, в мотоцикле вашем я бензин тоже слил. Так что не дёргайтесь.
Василий стоял сникший. Даже не сопротивлялся. Широкий подтолкнул его к выходу:
– Пошли. Хватит позориться. Да! И ты, как тебя… Оператор! Тоже с нами. Не боись, потом отпустим, к тебе претензий нет.
Катя вдруг шагнула вперёд:
– Вася! Скажи… скажи, что это неправда… скажи хоть что нибудь!
Он обернулся. И было видно: он ищет слова. Любые. Но не находит.
И только выдавил:
– Кать… я… потом… всё объясню.
Сухой дернул его за локоть:
– Боюсь, потом у тебя может не наступить. А с ней уж точно ничего не выйдет. Пошёл.
Вывели его наружу. Слышно было, как щёлкнули наручники – тихо, но отчётливо. Потом хлопнула дверца машины. Потом вторая. Загудели моторы. Обе машины тронулись – чёрная впереди, белая следом, с небольшим интервалом. Правильно, подумал я, забрали обе. Предусмотрительно.
На кордоне воцарилась тишина, словно никто и не приезжал. Только полис на столе…
Катя подошла. Взяла его. Прочитала. Ещё раз и ещё. И осела на стул, как будто у неё ноги отнялись. А я стоял у печки и думал: зря это они так с рацией. Я бы и так никуда звонить не стал.