Не опускать руки

Шестнадцать лет назад.

В мае этого года исполнится пятнадцать лет с той минуты, когда моя жизнь разделилась на «до» и «после».
Очень грустная история, которая разрезала меня пополам, — и это не фигура речи.

Если в двух словах: я умер.
 На несколько дней.
 А очнулся на шестой — полностью парализованный.

В тридцать девять лет, скажу я вам, перспектива открывалась ещё та. Несколько месяцев я лежал на больничных матрасах как растение, которое поливают, но оно всё равно не растёт.
 Руки и ноги свисали тряпичными жгутами — безнадёжная, пожухлая трава.

Самое страшное крылось даже не в этом, а в чудовищном несоответствии.
Мой характер, образ жизни, нервная система — гремучая смесь сангвиника с холериком — никогда не предполагали «сидячего» образа жизни.
 А уж «лежачего» — и подавно.

И вот я лежу.
Смотрю в потолок и чувствую, как пахнет моя плоть.
 Как ни старались мои родные, любимые женщины, что были тогда рядом: мама, сестра и «боевая подруга» (все они уже на том свете, а я вот, слава Богу, пишу эти строки), — как ни протирай, ни посыпай детской присыпкой гноящиеся пролежни, запах тлена и безысходности не перебить ничем.
Он въедается в стены, в простыни, в само время.

Я даже вёл статистику.
 Лежал и смотрел, как сменяются люди в нашей палате для обречённых.
Считал: кто вышел своими ногами, а кого вынесли ногами вперёд, с простынкой на лице.
 Результат, признаться, малоутешительный: 80 на 20.
 Только не в пользу оптимистов.

Где-то в уцелевших остатках мозга включился дикий, звериный счётчик: «Надо выкарабкиваться. У меня планы. У нас вся жизнь впереди».
Это моя дорогая подруга так всегда говорила.
 Теперь я повторял это как мантру, лёжа в собственной моче, среди чужих стонов и резинового шёпота капельниц.

Я не сразу сообразил, что делать с этой незавидной участью и с этими кусками плоти, пришпиленными к койке.
А потом, среди ночи, случилось чудо.
 Из всего набора неподвижных членов первым зашевелился тот, что делает мужчину мужчиной.

— Аллилуйя! — заорал я, наверное, на всё отделение.
 Разбудил медсестру, переполошил соседей.

Но мне было плевать.
Я лежал и улыбался в темноте: сердце бьётся, основное поднялось, теперь дело за малым.

«Малое» заняло ещё несколько месяцев. Месяцев кропотливой, бешеной, ежедневной работы, о которой не расскажешь в двух словах.
 Но я справился.

На этом пока всё.
 Рука устала писать — устала, но пишет. Сама.
 Дальше расскажу смешное.
 О том, как я, паралитик со стажем, попал в кружок художественной самодеятельности для инвалидов.
 Вот уж где был цирк.
Бабушки с аккордеонами, однорукие старики с губными гармошками и я с балалайкой.
 Думаете, это грустно?
Как бы не так.
Это был наш первый сеанс смехотерапии. Но об этом в следующий раз.