Великий Тартар. Глава третья

Глава третья

Она уже перестала считать дни. В саду время текло иначе — не линейно, не неумолимо, как в пустыне, а по кругу, согласно цветению роз, прилету соловьев, фазам луны, заглядывающей в ее маленькое оконце. Она просыпалась с первыми лучами солнца, пила чай с поэтом, работала в саду, читала стихи, слушала птиц, засыпала под журчание ручья. И так день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем.
Безумствовавшая пустыня внутри нее утихла. Не исчезла — она знала, что это невозможно, — но утихла, улеглась, перестала жечь. Иногда по ночам она все еще просыпалась от ощущения песка на губах и видела перед собой золотые браслеты, блестящие в полумраке. Но теперь она могла смотреть на это видение спокойно, как на старую фотографию, как на память о другой женщине, которая когда-то была ею.
Хафиз учил ее многому. Не только языку и стихам, но и тому, что он называл "искусством быть". Сидеть на скамье и просто смотреть на розы, не думая ни о прошлом, ни о будущем. Слушать соловья и не пытаться понять, о чем он поет, — просто слушать. Поливать цветы и чувствовать, как вода уходит в землю, как земля принимает ее благодарно, как тело принимает ласку.
— Ты учишь меня умирать, — сказала она однажды.
— Нет. Я учу тебя жить, — ответил поэт. — Смерти не надо учить. Она придет сама.
И однажды... Сначала она подумала, что это гром. Где-то далеко, в горах, загрохотало, зарокотало, загудело. Она подняла голову от розового куста, который подвязывала, и посмотрела на север. Небо было чистым, безоблачным, синим, как бирюза на куполах Шираза. Грома не бывает в таком небе.
— Что это? — спросила она у поэта.
Он стоял неподвижно, вглядываясь в горизонт. Лицо его, обычно спокойное и доброе, вдруг стало напряженным, чужим.
— Войско, — сказал он тихо. — Оно идет с гор.
Земля задрожала. Сначала едва заметно, потом сильнее, потом так, что розы затрепетали на своих стеблях, а соловьи замолкли, попрятались в листве. Гул нарастал, превращался в рокот, в грохот, в рев, от которого закладывало уши и сжималось сердце.
Она выбежала из сада, поднялась на глиняный вал, окружавший его. И увидела.
Войско текло по склонам, как лава, как сель, как жидкий огонь. Тысячи всадников. Кони — черные, гнедые, серые, — неслись, и гривы их развевались на ветру, как знамена. Всадники — в кольчугах, в шлемах, с копьями, с мечами, с луками, с щитами, сверкающими на солнце. Над ними реяли стяги — алые, синие, золотые, с изображениями грифонов, драконов, солнц, полумесяцев.
А за всадниками шла пехота — бесконечные ряды людей в кожаных доспехах, с тяжелым шагом, от которого дрожала земля. А за пехотой — обозы, повозки, быки. А за обозами — пыль, огромное облако рыжей и красной пыли, поднимавшееся до небес и закрывавшее солнце.
Войско заполняло всю равнину. Оно текло и текло, и казалось, что ему не будет конца. Что горы выплескивают из себя всю свою жестокость, всю свою силу, всю свою смерть на эту несчастную землю.
Она стояла и смотрела, и руки ее дрожали. Не от страха — странно, но страха не было. Было что-то другое. Узнавание. Она уже видела это. Не войско, нет, — но эту неудержимость, эту мощь, эту красоту, от которой захватывает дух.
В пустыне. Когда песчаная буря поднималась до небес и двигалась на нее, пожирая горизонт. Когда ветер выл так, что, казалось, сам Бог кричит от боли. Когда миллионы песчинок секли лицо, и нельзя было спрятаться, нельзя было убежать, можно было только принять.
Войско было как та буря. Живое, дышащее, неудержимое.
Хафиз подошел к ней, встал рядом.
— Это Тамерлан, — сказал он тихо. — Он идет на Шираз.
— Зачем?
— Затем, зачем он всегда приходит. Завоевывать. Уничтожать. Строить пирамиды из черепов. Сажать розы в землю, политую кровью.
Она вздрогнула. Розы. Сад. Кровь.
— Надо уходить, — сказала она. — Надо бежать.
— Куда? — поэт печально усмехнулся. — От него не убежишь. Он везде. Он быстрее ветра. Он — чума, посланная Аллахом наказать людей за грехи.
— Тогда что нам делать?
— Ждать. Это все, что мы умеем. Ждать и смотреть.
Они смотрели. Войско текло мимо — в нескольких километрах от сада, по главной дороге на Шираз. Земля дрожала не переставая. Гул стоял такой, что, казалось, он проникает в кости, в кровь, в самую душу.
Весь день и всю ночь длилось это шествие. Когда стемнело, они видели огни — тысячи факелов, освещавших путь, и казалось, что сама земля горит, что река огня течет по равнине, сжигая все на своём пути.
Она не спала. Сидела на валу, обхватив колени руками, и смотрела. Поэт принес ей чай, хлеб, фрукты, но она не могла есть, не могла пить. Только смотрела.
— Ты боишься? — спросил он.
— Не знаю, — ответила она. — Я не понимаю, что это. Этого слишком много. Оно слишком огромное для страха. Страх — это когда боишься змеи в траве, паука в углу, темноты в комнате. А это... это как пустыня. Пустыню нельзя бояться. Ее можно только принять.
Хафиз кивнул.
— Ты поняла главное, — сказал он. — Великое нельзя бояться. Великому можно только поклоняться. Или умирать от него.
На рассвете войско остановилось. Огромный лагерь раскинулся на равнине — шатры, палатки, костры, кони, люди, верблюды. Тысячи и тысячи огней гасли один за другим, уступая место серому, бледному свету занимающегося дня.
И тогда они увидели его.
Шатер. Огромный, выше всех других, алый, как кровь, с золотым шаром на вершине, сверкающим в первых лучах солнца. Перед шатром стояли быки — четыре, покрытые алыми попонами, с золотыми рогами. А перед быками — всадники в железных доспехах, неподвижные, как статуи.
— Это его шатер, — сказал Хафиз. — Тамерлана.
Она смотрела на алый шатер, и ей казалось, что она видит, как воздух вокруг него дрожит и плавится. Оттуда исходила сила. Такая же, как от пустыни. Такая же, как от солнца в зените. Сила, перед которой невозможно устоять, невозможно спрятаться, невозможно притвориться, что тебя нет.
— Он выйдет, — сказал поэт. — Он всегда выходит на утреннюю молитву. Смотри.
Из шатра вышли люди. Много людей — в парче, в шелке, в золоте. Они выстроились двумя рядами, образовав коридор. И по этому коридору, опираясь на палку, вышел он. Тамерлан.
Она не разглядела лица — слишком далеко, — но увидела фигуру. Невысокую, плотную, чуть сгорбленную. Одна нога волочилась, оставляя неровный след на песке. Но в этой хромоте, в этой сгорбленности была такая сила, такая власть, что у нее перехватило дыхание.
Он шел медленно, тяжело. Люди падали ниц, когда он проходил мимо. Даже ветер, казалось, замирал, не смея дуть в лицо этому человеку.
Он дошел до места, где была разостлана молитвенная циновка, опустился на колени — с трудом, с болью, но сам, отказавшись от помощи. Поднял руки к небу, простерся ниц. И тысячи людей за его спиной сделали то же самое.
— Он молится, — прошептала она. — Этот человек, принесший столько горя, молится Богу.
— Все молятся, — ответил садовник. — Все хотят, чтобы Бог был на их стороне. Даже те, кто убивает во имя Его.
Молитва длилась долго. Солнце поднялось выше, начало припекать, но никто не шевелился, не двигался, не уходил. Тысячи людей лежали ниц, и казалось, что сама земля молится вместе с ними.
Когда молитва кончилась, Тамерлан поднялся — снова с трудом. Повернулся и пошел обратно в шатер. Но вдруг остановился. Повернул голову. Посмотрел прямо туда, где стояла она.
Она не видела его глаз — слишком далеко. Но чувствовала этот взгляд. Тяжелый, как камень. Горячий, как пустыня. Пронзительный, как копье. Он смотрел на нее — крошечную фигурку на глиняном валу, — и она понимала, что он видит ее. Видит всю. До самой глубины. До того места, где еще жила пустыня.
Сердце ее замерло, а потом забилось в бешеном ритме, мешая дышать. Руки похолодели, хотя солнце пекло немилосердно. Ноги подкосились, и она опустилась на колени — сама не зная зачем, то ли от страха, то ли от благоговения, то ли от того, что иначе было нельзя.
Тамерлан смотрел еще мгновение. Потом отвернулся и скрылся в шатре.
Она сидела на коленях, дрожа, и не могла подняться. Хафиз помог ей встать, довел до скамьи, усадил.
— Он видел тебя, — сказал он тихо.
— Да.
— Это нехорошо. Тамерлан не просто так смотрит. Он смотрит на то, что хочет взять.
— Что ему нужно от меня?
— Не знаю. Может быть, ничего. А может быть, все.
Они сидели в саду. Словьи, наконец, осмелились запеть снова. Розы благоухали, фонтан журчал, мир вокруг был тих и прекрасен. Но над всем этим, над садом, над Ширазом, над всей Персией, нависла тень алого шатра и человека, который вышел на молитву, чтобы потом построить пирамиду из черепов.
День тянулся медленно, как будто был болен. Она не могла найти себе места — ходила по саду, трогала розы, прислушивалась к звукам, доносившимся из лагеря. Там было тихо — войско отдыхало после долгого перехода, готовилось к штурму города. Но в этой тишине чувствовалось напряжение, как в затаившемся звере перед прыжком.
К вечеру появились всадники. Трое. В золоченых доспехах, на прекрасных конях. Они остановились у ворот сада, и один из них крикнул что-то на языке, которого она не понимала. Поэт вышел к ним, поклонился, заговорил. Разговор длился недолго. Потом поэт вернулся — бледный, с трясущимися руками.
— Он требует тебя, — сказал он. — Тамерлан. Ты должна идти в его шатер. Сегодня ночью.
Она молчала долго. Смотрела на розы, на закат, окрасивший небо в цвета крови и золота.
— А если я не пойду?
— Тогда он сожжет сад. И Шираз. И всех, кто в нем. Он не прощает неповиновения.
— А что будет, если пойду?
Хафиз покачал головой.
— Этого никто не знает. Может быть, ты умрешь. Может быть, останешься жить. Может быть, станешь одной из его наложниц. Может быть, он просто хочет поговорить с тобой. Тамерлан — не только воин. Он любит мудрецов, красивых женщин. Он сам пишет стихи.
Она усмехнулась. Железный Хромец, строитель пирамид из черепов, пишет стихи. Как Хафиз. Как Саади.
— Ты пойдешь? — спросил поэт.
Она встала, подошла к розовому кусту, нагнулась, вдохнула запах. Пряный, пьянящий.
— Помнишь, ты сказал мне однажды? — спросила она. — Тот, кто не тонул в море любви, никогда не узнает, как сладко дышать под водой.
— Помню.
— Я тонула в пустыне. Теперь, наверное, придется тонуть в другом море.
Она повернулась к нему, улыбнулась — впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему, не грустно, не отчаянно, а светло, как улыбаются люди, которые ничего больше не боятся.
— Я решила. Я пойду.
Она омылась водой из фонтана, надела чистое платье — черное, простое, закрывающее все тело, — распустила волосы, которые отросли за месяцы в саду и теперь падали на плечи тяжелой, темной волной.
Хафиз стоял у ворот и смотрел на нее. Глаза его были влажными.
— Ты придешь попрощаться? — спросил он.
— Не знаю. Но если не вернусь, знай: сад спас меня. Ты спас меня. Твои стихи и соловьи. Вода в фонтане. Все это во мне теперь. Навсегда.
Она обняла его — крепко, как обнимают отца, как обнимают друга, как обнимают прошлое, которое отпускают навсегда. Потом повернулась и пошла к шатру.
Лагерь гудел, шумел, жил своей страшной жизнью. Горели костры, жарилось мясо, ржали кони, перекликались часовые. Пахло дымом, потом, кровью — уже сейчас, до битвы, пахло кровью.
Алый шатер вырос перед ней внезапно — огромный, как дворец, с золотым шаром на вершине, отражающим свет костров. Быки стояли на страже, неподвижные, как изваяния. Воины в железных доспехах расступились, пропуская ее.
Внутри он был еще огромнее, чем снаружи. Ковры — десятки ковров, самых дорогих, самых красивых, какие только можно представить, — устилали пол, свисали со стен, покрывали сиденья. Светильники — золотые, серебряные, хрустальные — горели ровным, мягким светом. Аромат — сандал, ладан, розовая вода — плыл в воздухе, тяжелый, дурманящий.
В центре шатра, на возвышении, покрытом шкурами барсов и тигров, сидел Тамерлан.
Она могла рассмотреть его близко. Невысокий, плотный, с короткой седой бородой и глазами — Боже, какие глаза! Черные, блестящие, пронзительные, они смотрели на нее из-под густых бровей, и в этом взгляде было все: жестокость и мудрость, безумие и расчет, усталость и неутолимая жажда.
Одна нога его была вытянута, иссохшая, почти мертвая. Хромота, давшая ему имя. Но вторая нога, здоровая, упиралась в пол с такой силой, что казалось, она способна раздавить камень.
Он был одет в простой темный халат — никакой парчи, никакого золота, только у пояса висел кривой меч в ножнах, усыпанных драгоценными камнями. На голове — низкая черная шапка с жемчужной подвеской, спадающей на ухо.
Он смотрел на нее. Долго. Молча. Потом заговорил — на персидском, чистом, книжном, непохожем на грубую речь воинов:
— Подойди.
Она подошла. Остановилась в трех шагах от возвышения. Поклонилась — не низко, не высоко, ровно настолько, чтобы показать уважение, но не раболепие.
— Ты не боишься, — сказал он. Это был не вопрос, утверждение.
— Боюсь, — ответила она. — Но страх — как пустыня. Его можно принять.
Глаза его сузились. Чуть-чуть, едва заметно.
— Ты знаешь пустыню?
— Я шла через нее. Много дней. Без воды, без надежды. Почти умерла.
— И выжила? — удивился он.
— Да.
— Почему?
Она подумала. Вспомнила бедуина, бурдюк, упавший в песок, воду, ушедшую сквозь пальцы.
— Потому что не захотела умирать.
Тамерлан кивнул. Медленно, задумчиво.
— Я тоже не хочу умирать, — сказал он. — Хотя послал на смерть тысячи. Сотни тысяч. Им, наверное, тоже не хотелось. Но они умерли. А я жив. Почему?
— Не знаю.
— Я знаю. Потому что Аллах хранит меня для чего-то. Для чего — не знаю. Может быть, чтобы я построил империю от Китая до Египта. Может быть, чтобы я покорил Персию. Может быть, чтобы встретил тебя.
Она молчала.
— Ты красива, — сказал он. — Не той красотой, которую я привык видеть. Не яркой, не цветущей. Другой. Красотой выживших. Красотой тех, кто видел смерть и отвернулся от нее. Мои жены все красивы — молодостью, свежестью, богатством. Ты красива пустыней.
Он помолчал, поглаживая бороду.
— Что ты делала в саду? Среди роз и соловьев? Разве такие, как ты, живут в садах? Ты должна жить в пустыне. Ты должна скакать на коне и пить воду из бурдюка. Ты должна убивать и рожать детей, которые будут убивать других.
— Я заново училась жить, — ответила она. — После пустыни я не умела жить. Сад научил меня.
— Чему?
— Ждать.
Тамерлан усмехнулся — криво, жестко.
— Ожидание это не жизнь. Это смерть. Жизнь — это брать. Все, что хочешь. Все, что видишь. Брать силой, умом, хитростью. Ждать — удел слабых.
— А ждать урожая? — спросила она. — Ждать, пока вырастет хлеб? Ждать, пока ребенок родится? Ждать, пока рана заживет? Это тоже удел слабых?
Он посмотрел на нее с новым интересом.
— Ты умна, — сказал он. — И смела. Мало кто осмеливается спорить со мной. Те, кто осмеливались, давно мертвы.
— Тогда убей меня, — сказала она спокойно. — Я не боюсь смерти. Я уже была там. По ту сторону. Там не страшно.
Тамерлан молчал долго. Смотрел на нее, и в глазах его что-то менялось, плавилось, перетекало из одной формы в другую. Потом он засмеялся. Негромко, хрипло, но в этом смехе не было жестокости — только удивление.
— Ты первая, — сказал он. — Первая за многие годы, кто не просит пощады. Не плачет. Не падает ниц. Не предлагает себя. Просто стоит и спорит.
Он поднялся — с трудом, опираясь на посох, стоявший рядом с троном. Подошел к ней вплотную. Она не отступила, не опустила глаз. Смотрела прямо в эти черные, бездонные глаза.
— Кто ты? — спросил он тихо. — Откуда ты пришла такая?
— Из пустыни, — ответила она. — Как и ты. Только твоя пустыня снаружи, а моя — внутри.
Он взял ее лицо в ладони. Руки его были грубыми, в мозолях от меча, в шрамах от бесчисленных битв. Но прикосновение было неожиданно нежным.
— Останься у меня, — сказал он. — Не в гареме, нет. Ты не для гарема. Останься здесь, говори со мной. Спорь со мной. Напоминай мне, что кроме крови и смерти есть еще что-то .
— А если я откажусь?
— Тогда ты умрешь. Не потому, что я злой. А потому, что я не могу отпустить тебя. Ты — та, кого я искал всю жизнь. Та, кто скажет мне правду. Та, кто не побоится. Если ты уйдешь, я никогда не найду тебя снова.
Она смотрела на него. На этого старика с больной ногой и глазами, полными огня. На завоевателя мира, убийцу миллионов. На человека, который только что сказал ей, что искал ее всю жизнь.
— Я останусь, — сказала она. — Но не для тебя. Для себя. Чтобы узнать, кто я теперь. После пустыни. После сада. С тобой.
Тамерлан улыбнулся. Впервые за весь разговор.
— Ты останешься, — повторил он. — Это все, что мне нужно.
Он отпустил ее лицо, повернулся и пошел обратно к трону, тяжело хромая, опираясь на посох. Уселся, откинулся на подушки.
— Садись, — сказал он, указывая на ковер рядом с троном. — Расскажи мне о пустыне. О том, как ты шла без воды. О том, как умирала и не умерла. О том, что ты видела там, на границе жизни и смерти.
Она села. И начала рассказывать.