Цена слова

Лет до одиннадцати у меня была своя, совершенно непреклонная и жестокая религия. Это была игра с мирозданием, построенная на невидимых контрактах. Я называл это «дать слово».

Условия всегда диктовались внезапным порывом, но выполнение требовало абсолютного фатализма. Никаких поблажек. В моей детской математике не существовало дробей и погрешностей, правило было строгим: даже если до цели оставалась сущая малость, попытка не засчитывалась. Любая неудача безжалостно обнуляла счётчик.

Самым частым полигоном для испытаний был наш подъезд. Я брался за тяжёлую ручку, распахивал входную дверь до самого упора, чтобы пружина натянулась до предела, и давал себе слово: «Я добегу до третьего этажа раньше, чем дверь захлопнется».

Отпускал — и летел вверх по гулким бетонным ступеням. Дверь за спиной начинала свой неумолимый, скрипучий путь к косяку. Добежать было, в принципе, реально. Я перескакивал через ступеньку, хватался за перила, задыхаясь от азарта. Но в дело часто вмешивалась физика и жизнь. Мог подуть сквозняк, и тогда дверь захлопывалась с пушечным грохотом, когда я был лишь на пролёте второго этажа. Или на пути внезапно вырастала соседка с мусорным ведром. Если раздавался предательский хлопок, а мне оставалась всего одна, последняя ступенька до площадки третьего этажа — я разворачивался, покорно спускался вниз и начинал всё заново. И так — до победного финала.

Мы жили в таёжном военном городке. Окружённый сопками и бескрайним лесом, этот мирок жил по своему строгому, размеренному расписанию. Однажды во дворе я нашёл себе новое развлечение — длинное, очищенное от коры, довольно узкое бревно. Пари с мирозданием тут же обновилось: я дал себе слово пройти по нему десять раз туда и обратно, ни разу не оступившись. Технология осталась прежней. Если на девятом круге нога соскальзывала на землю — всё аннулировалось. Я должен был собрать полные, идеальные десять циклов.

Как-то в наш отдалённый гарнизон приехали артисты. Для таёжного городка это было сродни падению кометы — грандиозный, долгожданный праздник. Афиши висели у штаба, женщины доставали из шкафов лучшие, давно не видевшие света платья. Родители купили билеты заранее. Договор был чётким: мы встречаемся в назначенное время прямо у входа в гарнизонный Дом офицеров и вместе идём в зал.

Время близилось к началу. Я вышел из дома заранее, в предвкушении праздника, с чистой рубашкой и расчёсанными волосами. Мой путь лежал мимо того самого бревна.

Я лишь скользнул по нему взглядом, как внутри сработал привычный, бездушный механизм. «Успею, — подумал я. — Быстренько пройду десять раз. Даю слово».

Я ступил на дерево. Один раз, второй… На третьем я потерял равновесие и коснулся земли.
«Ничего, — сказал я себе. — Закатал рукава и начал заново». Снова провал.

Время шло. Я начал нервничать, движения стали резкими, отчего я падал всё чаще. Внутри росла паника: я понимал, что опаздываю, что родители ждут, что концерт вот - вот начнётся. Здравый смысл кричал: «Брось! Беги к клубу!». Но...

Когда я в итоге выполнил свои десять раз, я спрыгнул на землю и понёсся к Дому офицеров так, как никогда не бегал по тем подъездным лестницам. Лёгкие горели, ветер свистел в ушах.

Я вылетел на площадь перед клубом.
Она была абсолютно пуста.

Тяжёлые дубовые двери были закрыты. Ни курящих офицеров, ни нарядных женщин, ни бегающей детворы. Откуда - то из глубины здания доносились приглушённые звуки аппаратуры и музыка — концерт уже шёл.

И там, у входа, совершенно одни на пустой площади, стояли мои родители. Они не зашли без меня. Они ждали.

Я подошёл к ним, опустив голову, тяжело дыша, готовый к крикам, к наказанию, к тому, что меня сейчас будут ругать так, как никогда прежде. Но никто не сказал ни слова. Ни отец, ни мать. Ни тогда на площади, ни по дороге домой, ни на следующий день.

Но я увидел лицо мамы. Я увидел, как горько, глубоко и тихо она расстроена. Это ожидание на пустой улице, этот впустую сгоревший праздник ради какого;то глупого, никому не нужного бревна… В её глазах не было злости. Там была та непоправимая грусть, которая ранит ребёнка гораздо сильнее любого ремня.

В ту секунду моя детская религия рухнула. Я понял, что мои идеальные алгоритмы и строгие формулы бьются вдребезги о живую жизнь и чувства других людей.

Вечером того же дня, сидя в своей комнате, я мысленно произнёс свою последнюю клятву. Я дал себе слово больше никогда не давать себе слово. Ведь обстоятельства бывают разные, и никакая придуманная гордость не стоит того разочарования, которое я увидел в глазах мамы.