Уедем?

В моих глазах двоится: блики плывут под прикрытыми ресницами. С них давно смылась тушь – я даже не уверенна от чего. Только лениво вытираю щеку и смотрю на запястье. Реальность продолжает плыть ржавой водой из-под не закрытого Богом крана. И я иду по пустой улице как будто наступил апокалипсис. И дышу летом, словно стараюсь, чтоб в моих легких было что-то кроме дыма. Небо грязно-серое: оно без интереса глотает острые крыши домов. Деревья меняют свою форму прямо при мне. Я принимаю это за должное, привыкаю. Как и все остальное, к чему мы, будучи людьми, приговорены.

У стены, поцарапанной ногтями и временем, стоит парень. Его застиранная майка в дырках, а в руках - разбитый телефон. Черные волосы, в которых застрял экзистенциальный ужас, развеваются из-за порыва ветра. Я чувствую на себе его печальные глаза и первое, что я делаю: улыбаюсь острыми, как ножи зубами. Заговорщицки шелестят деревья, подыгрывая мне. Хочется, чтоб он подошёл и спросил, что у меня внутри. Но там нечего искать, он это знает. А потому поджигает сигарету и исчезает. Может, его съела бетонная трава под нашими ногами.

Мой шаг повторяется. Вместе с ним, мои пьяные, спутанные мысли. Это бракованная пластинка, она никогда не заткнется. Я смотрю на то, как отрывисто, кадр за кадром, перемещаются машины. Все пахнет керосином. Скоро здесь будет пожар. Но прежде чем вспыхнет зажигалка, я даю заплаканной девочке на лавочке сигарету. Она нарисованная, и это для меня не больше чем факт. Ее почти черные, большие глаза блестят в свете луны. В них на манер Бодлера гинет надежда. Я касалась ее пальцев, но не почувствовала кожи: словно я растаяла. Словно меня никогда не существовало. Она говорила только глазами, и я поняла, что рот – для курения. Мне не нужно было говорить, чтоб она услышала меня. А понимания я не просила.

Каждый раз когда захожу в подъезд, стараюсь не дышать: имитирую свою смерть. И всегда дохожу до квартиры до того, как успею упасть в обморок. Я принесла с собой вражескую пыль и убийственную слабость. Подъезд трещит, как будто ему больно. Он жужжит, не в силах выдержать мою кровь на стенах — я держусь, чтобы не упасть.

– Уедем?

От него пахло потом, одеколоном и табаком. В мыслях умножаются ножи, и режут меня насквозь, оттого, как его обветренные губы искажаются в разомлевшей улыбке. Я протягиваю ему порезанную руку, он в ответ свою - всю в синяках. И я замечаю, какие большие у него зрачки. Они отражают декаданс и мое засвеченное лицо. Мне хватает секунды, чтоб согласиться: мне нравится этот взгляд. Он разрушает меня на том уровне, до которого не могли достать ни этил, ни никотин. И я соглашаюсь.

Он одевает на меня тугой шлем со звуком, с которым мнется пластик. Меня, в целом, можно переработать, только он не умеет этого делать. Все, что он умеет: рычать мотором черного мотоцикла. И ему плевать, выживем мы или нет. Я держусь за последний объект обладающий смыслом - его куртку. Не ради того, чтоб избежать смерти. Нас догоняет туман и обволакивает дым его сигареты. Я дрожу за его спиной, хотя холода толком не чувствую. Это тремор, и он передался мне от того, чьими неумелыми руками я была создана. Лавочка, на которой он сидел становится моей сценой: одной из тысячи, на которых каждому из нас приходится играть. Волосы лезут в рот как паучьи лапы. И я выплевываю их, рискуя выплюнуть свои молочные зубы. Теперь он смотрел на меня почти что с нежностью, а вокруг нас все погибало в танцующей скуке: озеро, на которое он привез меня, бутылки на пляже, редкие волны, моя навечно приклеенный ко мне браслет с гравировкой: "nihil sub sole novum". Я думаю: смотри, это же красиво. Красиво, как я разрушаюсь. Он тихо-тихо думает о том, как бы ему уплыть отсюда, глубоко и далеко, но мы под прицелами невидимых камер. Единственное, что ему сейчас под силу: ловить мой истерический смех с водной ряби. Он безоружен, и разрешил бы в себя стрельнуть, а мне этого не нужно. Я сажусь рядом, позволяя ему обнять меня так крепко, как не обнимал никто.

Кажется, его мотоцикл всегда был красным, совсем не черным. Я соглашаюсь с порядком вещей и стреляю сигарету.