Криптид. V

Разлегшись навзничь на кровати и упираясь ногами в пол, я со временем отошел от планирования досуга и принялся гулять среди просторов воспоминаний. Моя память проигрывала эпизоды, которые будто происходили в прошлых жизнях: вот я голышом обнимаюсь в ложе с негритянкой и кормлю ее виноградом; вот мы с Пигмеем отстреливаем птиц в канадском лесу; вот наша команда ищет привидений в объятых ночной чернотой коридорах «Крестов»; вот меня штырит и бьет током открытый щиток на улице в Варшаве; а вот мы беседуем с азиатским биологом о разных криптидах. Сейчас же я развалился на кровати в крошечной хижине посреди безлюдной Сибири и мучаюсь от томной болезни — интересная у меня планида, ничего не скажешь.
Потом я шагнул дальше в прошлое: в пятнадцать лет, в лето в селе, в дни первой глупой юношеской влюбленности, украшенной ярко-зеленой травой, оранжевым закатным небом, розовеющими пушистыми облаками и речкой с по-детски мягким течением… тогда колени на моих штанинах всегда были пропитаны соком от зелени, руки были мокрыми от росы, а губы — сухими от постоянных поцелуев. Продлилась эта ласковая веха две или три недели.
А я уже и не вспомню, как ту девчонку звали… Галя, что ли… Она была на год старше. Теперь я могу только представлять, каким счастьем было для пацана в самом расцвете пубертата кичиться перед друзьями девушкой, которая еще и старше. Эмоции об этом давным-давно унесены ветром лет с лугов воспоминаний.
Я со смешком хмыкнул, потому что вспомнил, как из желания отстоять свою истинно мужскую пятнадцатилетнюю честь, спровоцировал драку против настоящего борова, который был мои ровесником, но притом смог вымахать до метра восьмидесяти в росте и весил, наверное, как теленок.
Справедливости ради, в самом начале боя, еще до первых ударов, когда оппоненты лишь обмениваются взаимными издевками, как петушки, встают грудь к груди и сверлятся взглядами, я понял, что существенно переоценил свои способности, — потому я просто столкнул его в речку, ухватил пассию за локоть и смотался. Потом ходил по селу и оглядывался. Зато не заработал синяков за свою глупость и даже девушку сохранил. По окончании лета мы навсегда расстались. А эта особа одарила меня первым в жизни поцелуем в губы… не буду мелочиться — я и засос ей на шее оставил в день последней встречи.
Сладкое, безмятежное было время. Жаль, что как бы ты ни хотел задержаться в нем подольше, оно само покидает тебя. И нынешние дни точно так же безвозвратно уйдут…
«Если бы мне предложили, согласился бы я променять жизнь криптид-рейнджера на обыкновенную судьбу обывателя» — спрашивал я себя, пока в голову не вонзилась рапира мигрени, а температура вновь не выросла.
Не снимая одежды, я укутался в одеяло и пытался врыться лицом вглубь подушки, ложно надеясь таким образом убавить приступ. Жар брал свое — разум опять оброс бредовыми щупальцами, которые мучительно извивались, не давая мне покоя. В глазах начали рябить разношерстные образы, не поддающиеся описанию рациональным мышлением.
К счастью, это состояние примерно через час прошло — не зря я принял таблетки. Оно заменилось стягивающим внутренности голодом. Я выбрался из глубин постели и направился искать пищу. Печь перестала топиться, из-за чего в хижине стремительно холодало. Взяв около половины запаса бревен, я скормил их жерлу печи и раздул окон. Попутно проверил термосумки — нашел один бутерброд, парочку пирожков и несколько пачек вяленой говядины. Остальное унесли с собой мужики. Неустанно вечерело: небо посерело, а верхушки елок покачивались от собиравшихся порывов ветра — все вот-вот вернутся.
Мирясь с грозящей мне болью, я раскрыл фольгу, в которой таился бутерброд, начал его жевать, стараясь притом скапливать всю пережеванную смесь на левую сторону, где не было больного зуба, но мелкие кусочки так или иначе попадали прямо на него, что ощущалось, как удары молотом о наковальню.
Голод не отступил — одного бутера было недостаточно. По идентичной стратегии я съел еще два пирожка и кусочек говядины. Последний жевать было удобнее всего за счет жесткой структуры: говядина не разваливалась во рту, а просто долго разжевывалась, выделяя соленый сок. Ей и буду время от времени перекусывать.
Я сходил в умывальню и окропил лицо холодной водой.
Присев на стул, я прошелся взором по настенным ящикам с мутными от пятен стеклянными дверцами. Внутри не нашлось ничего привлекательного: сервизы и столовые приборы, облепленные слоем пыли, книжки да безделушки, не способные послужить мне на пользу. К ушам добрались отзвуки засвистевшего на улице ветра. Снаружи темнеет и никто до сих пор не вернулся — это звучит чрезвычайно плохо… Поверхность мозга погладило воспоминание о погребе, который я видел неподалеку от припаркованного внедорожника.
— Хочешь лучшего — готовься к худшему… — тихо прошептал я самому себе, ища исподлобья куртку. Это были первые изданные мной звуки за вечер, если не считать слюнявые рыки и мычание. Глазные яблоки, по ощущению, держались изнутри на тросах и туго натянутых сухожилиях: каждый неаккуратное движение сопровождалось оттягивающим дискомфортом.
Куртка обнаружилась висящей на лестнице, что вела в чердак. Я уверенно встал, мокротно откашлялся и натянул ее себе на тело. Затем нашел бафф, шапку, обул стратегические ботинки с мехом.
Перед выходом я достал из тумбочки у кровати телефон и попробовал позвонить Гумилеву: «Абонент недоступен», — сказал монотонный голос роботизированной женщины. Такая же ситуация случилась со всеми остальными.
Я сглотнул — боль в горле — и сомневающимся жестком открыл входную дверь.
Снаружи стало значительно холоднее, чем было вчера. Подлый ветер задувал снежной ересью лицо, не позволяя нормально открыть веки. Щурясь и хмурясь, я также попробовал открыть дверь сарая, но цепь примерзла и никак не соглашалась сниматься. Преодолевая сугробы, я зашагал дальше к погребу. Благодаря навесу и удачному расположению внедорожника, вход замело совсем мелким слоем снега. Я распотрошил его ногами и раскрыл дверцы; промерзлые ручки обжигали холодком расслабленные от печной заботы ладони. Забравшись внутрь, я принялся искать выключатель, отражаемый на снегу тусклый свет помог ускорить этот процесс, и в помещении снизу зловещий деготь темноты перемешался с желтком света старенькой лампочки. Я захлопнул двери за спиной и осторожно спустился.
— Дурно, — сказал я, наверное, в попытке обмануть собственный разум и заставить его поверить, будто в компании со мной еще кто-нибудь есть.
Маленькая лампочка не могла обдать своим тусклым оранжевым светом все помещение — углы и глубины полок, пристанища, вероятно, тучи насекомых, задерживали в себе сгустки тени. Пошарпанные стены сдавливали во мне клаустрофобию, которой я никогда не страдал. Ощущалось, что пыльный воздух словно постепенно уходил отсюда.
В погребе тоже не оказалось ничего особенно полезного: обтянутые тоненькой паутиной гниющие полки, обставленные соленьями, опирающийся на стену рулон ковра, переломанные сани рядом с ним, дырявые бочки и куча древних инструментов. Больше было похоже на подвал квартирника, чем на погреб. Зато удалось найти пару мешочков с гречкой и топорик.
— Мы с тобой подружимся, — адресовал я реплику топору. В моей голове уже оперилась идея, как проникнуть в сарай.
С гречкой за пазухой и топором в руках я покинул погреб. «Два сарая в доме сделали», — укусила меня за похмуревшие брови мысль. Несколько размашистых ударов раскололи цепь (два удара прилетели по металлической двери, но, что хорошо, не повредили ее). Сарай также решил не одарить больного человека чем-нибудь нужным. Там были ведра, лыжи, веревки и прочая дребедень.
Терпя возрастающую от холодного воздуха зубную и головную боль, я быстро возвратился в хижину — бафф не смог помочь без последствий так долго находиться на морозе. Нервы во всем теле запульсировали, взгляд перестал улавливать в мозаике окружения отдельные детали.
«Где они? Где они?! Уже вечереет, собирается метель…», — заклубилась в голове мысль.
В сенях я уронил топор и гречку, скинул верхнюю одежду, чуть не упав, снял облепленные тающими комьями ботинки. Шатаясь, добрался до кровати и грузно упал на нее. Матрас возмущенно скрипнул всеми пружинами. Очень долго я вертелся в кровати, уворачиваясь от ударов болезни. На улице воцарилась ночь. Задул ветер. А их все нет…
— Все будет хорошо… Пусть все будет хорошо… — обливаясь галлюциногенным потом, бормотал я. — Вернутся они. Обязательно вернутся…
Взор вдруг обнаружил среди мыльной композиции комнаты лик Николая Чудотворца. Глаза дрожащими движениями проходились по его чертам, которые с неподдельной печалью смотрели на меня. Жалость святого заставила мое спущенное набекрень сознание пуститься в искренний плачь. Я обливался слезами от боли и безысходности, от гнетущих мыслей и страха, что таится за отлаженной мыслью профессионала. Горячие, жаркие капли лились по щекам, путались в смолистых усах и мочили подушку. Глотая соленый от слез воздух, я заматывал свое тело в слои одеяла. Мне так хотелось закрыться внутри пухового кокона и дождаться выздоровления в нем, никуда не выходя. Моментом я свирепо раскашлялся, отхаркивая мокроту, и после забылся…