Тайны щучьего зуба Гл 10. Витькина картошка

Глава 10.Витькина картошка

Почему Витька назвал меня Дедом Морозом? Да, как-то и не обратил внимания на его слова, мало ли что говорит, может о чем-то думает вслух. Это он умеет, да и не осуждаю, сам такой. Если один, то почему бы себе или кому-то, о ком размышляешь, вслух не сказать что-то. Скорее всего, это желание с возрастом приходит.

Вот и сейчас начну так делать. А чего бы и нет. «Вот смотри, – обращаюсь к своему брату, который живет в трех тысячах километров от меня. А сейчас он будто он рядом передо мною стоит. – Это, братишка иван-чай. Видишь, сколько его под этой гривой растет? Тысячи, ну может меньше. Семейный, все ростки от одного корня, как камыш. Вот я тяну на себя корень, он как веревка, ну, как проволока. Песок, в котором он живет, его не держит, вот и легко вытягивается наружу. А ростки у корня ломаются легко, как сухие ветки. Вот этот корень я и накручиваю себе мотком, с локтя на ладонь...»

В этот раз пятнадцать оборотов сделать не получилось, только двенадцать,
остальные «шнуры-проволоки» соскальзывают, путаются.

Обрезаю «веревку», на конце которой, делаю узелок, не дающий уложенным корням в моток, распасться.

– Витя, хватит? – показываю Петровичу на три вязанки кипрея, лежавшие на песке.

– Вполне, Дед Мороз.

И теперь только доходит, почему Петрович меня так назвал. Кипрей уже давно отцвел, его цветы превратились в бутоны белых пушинок с семенем, как у одуванчиков. Они также разносятся ветерком по округе, а те, что не успели покинуть свою маму, приклеились ко мне. На подбородке, щеках, волосах, вся куртка серо-белая, получается, на мне самый лучший для такого места камуфляж.

А Витька, за это время, нарубил вязанку корней шиповника, и не одну. Подает мне горсть его плодов. Они мягкие, бордово-красные, по вкусу изюма с красного винограда.

– Помогай собирать шиповник.

Ветки у дикой розы колючие, поэтому сквозь них не лезу к плодам, а обираю их с внешней стороны. Три-пять ягод, летит в кулек, следующие – в рот. Жую их, косточки не раздавливаю зубами, уж больно твердые и мелкие, залезают между зубами, а потом вытащить их – морока.

– А за малиной пойдем? – Интересуюсь.

– Нет, ее здесь почти нет.

– А за смородиной?

– Нет, не успеем. Да и незачем, на верблюжке ее мало, сам наслаждайся, кушая ее. Стой! – Петрович замер, приподняв руку, прислушивается.

Я – тоже. Что его заинтересовало? Не медведь ли? – начинаю накручивать свои нервы.

Осматриваюсь по сторонам. Тишина. Дятел где-то отбивает свою трель. Ворона каркнула.

– Ч-чё, там, ч-чё?

Витька сдавил губы, поворачивает лицо ко мне, но его глаза смотрят по сторонам. Слушает.

– Показалось?

– У-у, – качает он головой. – Здесь он.

Скидываю с плеча ружью, размыкаю стволы. Но Витька, коснувшись их рукой, показывает, что бы, не шумел и повесил ружье на плечо.

Это движение рукой, успокаивает меня, значит где-то рядом не косолапый мишка.

– Ч-чё там, ч-чё?

Жмет плечами.

Через минуту, другую, прошептал:

– Не понял кто. Но не мишка, не дурак. Хотя, – жмет плечами.

– Может волк? Рысь?

В ответ Витька улыбается.

– Не хищник, эт-то точно. Олешка, скорее всего, время его пришло.

«На острове, и – олень? – так подумал про себя. За спиной шестьдесят, из них почти сорок лет охочусь, и задавать глупые вопросы Витьке, неудобно как-то. Может Петрович олешкой называет, ну, кого, ну… Гну? Откуда я знаю, кого он так называет. Может он вовсе и не сказал олешка, а как-то по-другому, а мне так показалось. Ну откуда здесь может быть олень, Ваня?»

– Давай, давай. Собирайся. Мотки кипрея развесь, пока, на той ветке, – показывает на сухую сосну, и сам к ней несет охапку корней шиповника. – Иди за мной.
Спускаемся к озеру, перепрыгиваем через ручеек. Вода у берега вскипела: шурогайка, нежившаяся под теплыми лучами, испугавшись, юркнула на глубину.

Снова поднимаемся на песчаную дюну. Она невысокая, около метра. Ее вершина покрыта редкой высокой и сухой травой, внизу – одуванчиками. Виктор вытаскивает из песка один его кустик с длинным корнем. Обламывает его.
– Японцы его называют жень-шенем? ¬– Сказал я.

– Я тоже, – когда здесь болит, – показывает в сторону печени, пью его настой. Снимает.

Кх-кх, – звонкий звук, раздавшийся где-то рядом, напряг меня. Присел. Вскинув ружье, осматриваюсь по сторонам.

– Ваня, это опешки, успокойся…

Кххкка, раздалось справа и, наведя в ту сторону стволы, нажимаю на курок. Выстрел не происходит, а я не понимая, что ружье стоит на предохранителе. Продолжаю давить на курок.

– Блин, осечка! – Шепчу я, показывая рукой в ту сторону, с какой раздался звук, говорю Витьке. – А ты чего не стреляешь?

– Ваня, «опешка» это, а не мишка с волком.

– То говоришь «олешка», то «опешка», путаешься? – В недоумении смотрю на Петровича.

– Пошли, покажу.

Край бугра осыпан, на его краю не знаю как, держатся рваные части беломошного «ковра», корневища деревьев, съехавших вниз, растущих с него подростков – сосенок, ольхи. Хватаясь за темно-коричневые канаты корневища, чтобы удержаться наверху и не съехать вниз вместе с обсыпающимся грунтом, залезаю наверх.
Витька – за мной.

Через три десятка шагов он остановился у полусухой сосны, ствол которой почти в мой рост, покрыт плотно растущими на нем опятами.

И в это же мгновение раздался тот же щелчок: кххукк, я с испугу вздрогнул. И только теперь понял, что этот хруст прошел именно от этого сухаря.

– Понял?

– Не а, – смотрю на Петровича. – Это дерево стреляет, что ли?

– Пожирают его вот эти опята. Пожирают! В прошлом году их совсем малость была, а в этом видишь, как высоко забрались?

Достаю с заднего кармана штанов пакет, и наполняю его опятами. Их конечно лучше пожарить. Вкуснее будут.

– Много не бери, не жадничай, – смеется Петрович. – Мы же еще и картошки не набрали.

Раззявив рот, смотрю на него.

– Пошли, пошли, сейчас наберем ее.

– Не понял, Витя, ты еще здесь и огород свой имеешь?

– 2 –

Визг кабанов, остановил Виктора. Показывает мне рукою, чтобы я присел, а сам крестится. По его лицу, видно, что он напряжен. Прищурившись, всматривается в глубину леса. Потом, глянув на меня, пожал плечами, мол, не знает, что там впереди произошло.

– Кабанов мы пугнули, – делюсь с ним своим предположением.

Он качает головой, но молчит, и продолжает всматриваться в то место, откуда раздался писк испуганных свиней.

Его указательный палец появился перед моим лицом, требует внимания и тишины. Капелька пота скатилась со лба на ресницу, щиплет глаз. Аккуратно обтираю это место ладонью.

Виктор показывает мне рукою вверх, и, развернув ладонь, просит не двигаться. Кроме вершин деревьев и голубого неба ничего не вижу. Через минуту-другую Виктор начинает медленно двигаться дальше, показывая рукой, чтобы я не отставал от него.
Забирается под ветки ольхи.

– Дрон их здесь. Слышишь? – Шепчет Груздев.

– Нет.

– Прислушайся. Дураки. Разбаловались. Ну и дураки.

– Почему?

– Да, Ванюшка, теперь точно знаю, чей это дрон. Внучка моего, – Виктор умостился рядом со мною. – Вчера, думаешь, почему я говорил громко у дома. Да потому что, чувствовал, что за нами кто-то наблюдает. У избы вчера человек поскользнулся, на старый белый гриб наступил, раздавил его и на его няше проехался.

– Вить, так, то был мой след.

– Как так?

– Ты же меня послал, забрать флягу, которую забыл у избы. Ну, я и бегом за ней, а там гриб, я на него наступил и шлепнулся.

– Как пить дать, – качает Петрович головой. – Вот старый хрыч, а. Ну а кто, скажи мне тогда, управляет этим дроном? Так то след, говоришь, твой, значит-ца? Как пить дать, да?

– Ну, если о том грибе, то от избы, ну где-то в метрах двадцати от нее поскользнулся я.

– Не у самой избы? Не у порога? – Расспрашивает Петрович.

– Нет.

– Значит-ца, хвостик все же есть, и хитрее меня.

Не знаю, сколько мы просидели под тем кустом, но то, что ноги в согнутом состоянии уже, казалось, задеревенели. Поясница, кстати, тоже. Начал мучиться от этого неприятного состояния.

– Ну, что, соберем картошки немного? Думаю, кабаны нам что-то да оставили там, – шепчет Петрович.

Спустившись к берегу, простояв некоторое время у кромки леса,  прислушивались к окружающим нас звукам. Работы мотора дрона не услышали. Похоже, он покинул это место.

Людских следов на песке и глине Петрович тоже не обнаружил. Прошли к тому месту, где дрон своими звуками вспугнул кабанов. Оно мне было хорошо знакомо, на днях я в нем копался, собирая личинок майского жука. Об этом сказал Петровичу.

– Но нам сюда не нужно, поднимемся выше, – Виктор показывает мне, чтобы шел слева от него. Поднялись на бугор, покрытый беломошником. Он изрыт, в некоторых местах освобождены от него целые полянки. По следам копыт, распознаю, что они не кабаньи. Скорее всего, оленьи.

Но Петрович на этом месте не останавливается. Идем дальше.

Снова спускаемся вниз, как понял, уже с обратной стороны холма. Здесь между соснами полянки обширные, белого мха нет, песок покрыт мелким-мелким каким-то серым мшаником. Виктор подбирает с земли сухой сук, и присев на колени, начинает им подрывать мох, забираясь все глубже и глубже в песок. Оказывается этот мох, по сравнению с белым, не только другой структуры, но и корневище его уходят глубже в землю. Да и песок под ним темнее, то ли с примесями глины, то ли мелко раскрошенного мха.

Петрович расширил свою траншейку, и, ухватившись с одной стороны за края подстилки мха, потянул ее на себя. Она с трудом расставалась с грунтом, но, не рвалась на части, как беломошник.

– Подрежь эту сторону, – просит Петрович.

Я «пилю» ножом в том месте, где он указал. Виктор задирает его коврик, и показывает мне, чтобы я сделал то же самое, с другой его частью. Виктор аккуратненько, палкой рыхлит землю.

– Ничего не нашел, – разводит руками. – Продолжаем.

«Картошку», найденную им, я долго рассматривал: небольшой приплюснутый комочек, чем-то напоминающий грецкий орех.

– Понюхай его, – предлагает Петрович.

– Запах какой-то у нее интересный, что-то вроде чеснока с кислинкой.

– Не у нее, а у него, – поправляет меня Петрович. – Это же трюфель.

– Трюфель? И в чем от него прок? Есть нечего, да и от песка не отмыть его, – скривился я.

Но, как вижу, Петрович к моему мнению отнесся с равнодушием, продолжает отдирать моховой коврик, и, копается под ним пальцами. Мне ничего не остается делать, как заниматься тем же.

Все что находил, корневища. Виктору везло больше, нашел еще несколько «картошек», крупнее первой, с женский кулачок.

Интереса у меня собирать трюфели не было. Ни разу их не пробовал, да и не стремился к этому. В свое время, в принципе, и к бананам был равнодушен, как и к хурме, и к инжиру. Яблоко, груша, это привычный фрукт, как и грибы – подосиновики, подберезовики, маслята с белыми. А этот трюфель. Если Виктору он нравится, то и пусть его ест. Меня же такие европейские разносолы не интересуют.
Петрович, словно подслушивая мои мысли, сказал:

– Внук говорил мне, что килограмм трюфеля стоит от полтинника до ста тысяч рублей.

– И флаг ему в руки, - невольно сорвалось с моих уст.

– Вот и я о том же, – согласился Груздев. – Поэтому и помалкиваю. А на вкус он, так себе.

– А зачем тогда время теряем здесь?

– Тише говори, – прошептал Виктор. – Если дрон здесь летает по нашу душу, то и они пусть и привлекут его внимание. Понятно?

– 3 –

Пришли к избе поздним вечером. Свалили все корни у двери. Я занялся приготовлением грибной каши, перемешав ее с белыми и обабками (подберезовиками), с парочкой попавшихся мне у дома маслят, и только вылезшими из-под земли шариками – шляпками красноголовиков (подосиновиков). Когда нарезанные кубики грибов усели в воде котелка, и они покрылись серой юшкой, сдобрил этот бульон несколькими жменями ягоды – брусники со смородиной.

И только сейчас заметил, что Витьки рядом нет. Наверное, по-маленькому пошел, или еще по каким делам.

Его «картошка» рассыпана на столе. Трогать ее не стал. Выложил из котелка в тарелку часть каши, чтобы остывала, а сам направился к озеру, умываться.

Возвращаясь назад, услышал звон колокольчика, потом резкий древесный хруст, будто кто-то кору с дерева вживую сдирал. Нет, этот звук больше напоминает на расщепление сухохо дерева. Нет, стоп, больше на…

А ножки то в коленках дрожат. Да и не только они, руки не знаю куда деть.
Вспомнил, что для игры такого «оркестра» у избы было сделано Виктором.
Фу-у, и на душе легче стало.

– Витя! – На всякий случай, кликнул его.

Молчит.

– Витя! – Крикнул громче.

Тишина. И через минуту-другую, раздался знакомый звук: кудык-тудых, кудык-тудых.
Блин, и почему я ружья с собой не взял?
Кудык-тудых, кудык-тудых…

Боковым зрением что-то заметил на дереве. Присматриваюсь к тому месту. Что-то блеснуло или показалось. А-а, на суке, белка, что ли? Да нет. А-а, сова. Вот, кто здесь кудыкает.

– Вань, – откликнулся Виктор.

Стоит у стола, спрашивает, куда я дел трюфеля. Пожимаю плечами, мол, не трогал их.

– Может белка их утащила?

– Может, – пожимает он плечами. – А на кой ей они? Хотя, кто знает. Как пить дать, кто-то их отсюда стащил.

– Вить, а я здесь развешивал рыбу вчера, – показываю на сук дерева. – Ты ее не брал?

Он в ответ пожимает плечами:

– Как-то и не обратил на отсутствие ее и внимания. Кто же ей закусил-то? Не хвостик ли? – Выразительно подмигнул мне.

Заметил, что у Виктора поднялось настроение. Кого же он имеет ввиду, назвав хвостиком? Не людей ли?