Гебёкли Тепе или Разговор на погосте

                Гебёкли Тепе или Разговор на погосте.


               

Он жил на погосте среди обломков, там он нашёл своё пристанище, — старая полуразрушенная церковь, едва державшаяся на руинах прошлого и кладбище, забытое людьми десятилетия назад.
Высокий, худой, с длинными вьющимися чёрными волосами, с  голубыми  глазами, которые на смуглом угловатом лице выглядели до жути не естественно, он казался частью этого, такого же неестественного и забытого мира, обладающего какой-то мощной потусторонней силой. Его взгляд, весёлый и пронзительный, будто проникал сквозь время, а движения были неторопливы, словно он существовал в ином ритме, отличном от привычного деревенского уклада.
Поселился он там пару лет назад и за всё это время к нему наведались только один раз. Два чёрных джипах, пронёсшиеся по нашей деревне, — наделали много шума своим появление— и это событие ещё долго обсуждалось в нашем захолустном селении, состоящем из тридцати полуразвалившихся домов.
Пробыли они у него где-то с час, но разговоров, гипотез и догадок хватило не менее чем на полгода. Кто он? Откуда? Что за люди приезжали к нему на таких машинах? Версии множились, толи бандит, то ли отшельник с тёмным прошлым, толи вовсе не человек.
Как я уже говорил, село у нас небольшое — домов тридцать, и примерно половина, как водится на Руси, пустует. Но мужики ещё остались — человек семь, наверное, наберётся. Наши, вечно пьяные.  Сидят у  колодца, пьют самогон, перетирают кости соседям и жалуются на жизнь.
И вот в одну такую очередную попойку мы в шестером, решили поколотить его. Обиды никакой — не мешал он никому: сажал картошку, рыбачил, даже завёл кур. В общем, жил так, как и должно жить мужику в деревне — правильно, что ли? От этого он ещё больше бесил. Деревенские бабы всё чаще стали ставить нам его в пример. В общем, накопилось… Повод, конечно, нашёлся: мол, пойдём посмотрим, из какого теста этот праведник сделан.
Шли через кладбище, и даже в пьяном угаре становилось не по себе. Но назад уже было нельзя — слишком много слов сказано, слишком много выпито.
Когда мы подошли к церкви, он стоял на пороге. Одет он был как обычно: в незастёгнутый чёрный, застиранный, пыльный костюм тройку, — кажется, вообще без пуговиц, — надетый прямо на потрёпанную серую футболку. На ногах — давно не чищенные чёрные ботинки. Он не двинулся с места, не испугался. Только глаза — эти странные голубые глаза — сверкнули в темноте, и вдруг стало тихо. Даже ветер затих. Мы замерли, а он просто смотрел. И в этом взгляде было столько древней, непостижимой силы, что ноги сами подкосились.
Но отступать мы не собирались. С воинственными криками и руганью мы собрались в кучу, и побежали на своего «обидчика». Что было дальше, я как и все остальные, помню очень смутно. В памяти остались лишь обрывки: резкий толчок в грудь, странный звон в ушах, будто тысячи невидимых колокольчиков зазвучали разом, и… темнота. Не та, что наступает с заходом солнца, а какая то иная — густая, осязаемая, словно сама тьма шагнула к нам из полуразрушенной церкви. С угрозами и проклятиями, прижимая ладони к ссадинам и кровоподтёкам, мы ретировались восвояси. Бежали, спотыкаясь о могильные плиты, падали, поднимались и снова бежали, не разбирая дороги. Лишь бы подальше от этого места, от этой нечеловеческой тишины, что давила на уши сильнее любого грохота.
Очнулись мы уже на опушке кладбища. Лица горят, тела ломит, а в голове — туман. Кто то стонал, кто то пытался подняться, - но ноги не держали. Я потрогал свою руку — она распухла, а под глазом наливался синяк. Остальные выглядели не лучше: разбитые губы, ссадины, кровоподтёки. Но самое страшное — никто не мог вспомнить, как именно получил эти удары. Мы переглядывались, пытаясь найти объяснение, но слова не шли. Только шепот: «Он… он что то сделал…» для нас было ясно одно: пока он там мы больше никогда не появимся на этом погосте.
С тех пор мы его не трогали. И даже когда выпивали, больше не вспоминали. Потому что поняли: он — не из нашего мира. Он — часть того, что лежит за гранью понимания.
Наши деревенские бабы, естественно, накинулись на нас, и мы ещё долго жалели о своём воинственно пьяном походе на столь нагло захваченный деревенский погост.  Мы, естественно, и это проглотили — и жизнь пошла дальше своим обычным пьяным чередом.
Бабы начали его подкармливать. Ходили по двое, но долго там не засиживались — боялись деревенской молвы. Так что проблем от него никаких не возникало.
Прошёл примерно год. Наступило лето. Я искал свою корову и оказался рядом с той самой полуразрушенной церковью. Корова паслась неподалёку.
И вот я, довольный, щурясь от яркого солнечного дня, веду её домой — и сталкиваюсь, что называется, лоб в лоб с теперешним хозяином этого погоста.
Я машинально кивнул и хотел уже было пройти дальше, как вдруг он остановился.
— А давай познакомимся! — весело сказал он и быстро добавил: — Меня зовут Гебёкли, — представился он. — Но можешь просто звать меня Геб.
Я замер на мгновение, удивлённо вглядываясь в его лицо.
— Иван, — представился я.
Мы пожали руки.
— Да мы уже знакомы, — потупив взгляд, сказал я.
Он улыбнулся:
— Ну как же! Вы же приходили вшестером год назад.
— Да, — почесал я затылок и отступил на шаг назад.
— Не бойся, я не в обиде, — ответил он примирительно. — Даже полезно иногда размяться.
— А что это за два больших чёрных джипа позавчера приезжали? — задал я вопрос от всей деревни.
— А это… — теперь почесал затылок он. — Знакомые. Знакомые, — повторил он тихо и безразлично махнул рукой.
— Ясно, — разочарованно промычал я и собрался уже идти назад в деревню.
— Подожди, — остановил он меня. — Может, чаю?
— Давай, — безразлично ответил я. — Всё равно делать нечего.
Мы молча двинулись к полуразрушенной церкви. День был превосходный, и было приятно, когда очередной тёплый, еле заметный порыв ветерка овевал лицо.
— Да, кстати, — вдруг тихо сказал он, — те, которые позавчера приезжали…
Он замолчал и поднял взгляд к небу. Облака медленно плыли, словно не спеша уносили с собой какую то тайну. Потом, будто разговаривая сам с собой, медленно и с глухой грустью произнёс:
— Сейчас уже мертвы.
— Все?! — громко, с изумлением вырвалось у меня.
Он резко остановился и уставился на меня — так, словно впервые по настоящему увидел. В его глазах мелькнуло что то неуловимое: удивление, недоумение, а может, даже тень вины. Затем на лице проступила грустная улыбка. Он ещё раз пристально, вдумчиво посмотрел на меня тихо, и твёрдо повторил:
— Все.
Воздух между нами словно сгустился. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, несмотря на тёплое солнце над головой.
—Жаль — выдавил я, сам удивляясь тому, насколько чужим звучит мой голос.
Он пожал плечами, будто отмахиваясь от ненужного вопроса, и медленно двинулся дальше.
Ветер снова поднялся, зашелестел травой, взметнул пыль у наших ног. Я невольно зажмурился, а когда открыл глаза, он уже шёл дальше — ровно, размеренно и совершенно спокойно. Так, молча, мы подошли к церкви.
 
На зелёной лужайке, метрах в ста от храма, стоял старый деревянный стол. Он опирался на две вкопанные в землю ножки. По бокам, так же, как и сам стол, из грубых старых досок, местами подгнивших, были сколочены две лавки.
Солнце уже стояло в зените, заливая всё вокруг ярким, почти ослепительным светом. Тени от стола и лавок легли короткими тёмными пятнами на траву.Воздух дрожал от зноя, и лишь лёгкий ветерок, время от времени пробегавший по лужайке, приносил слабое облегчение. Я медленно подошёл ближе, провёл рукой по шероховатой поверхности стола. Древесина была тёплой от солнца, но в её трещинах и углублениях ещё таилась прохлада.
Лавки по бокам выглядели не менее ветхими. Одна из них слегка покосилась, будто устала держать на себе груз прошедших лет; её доски потрескались, а в щелях между ними пробивались тонкие травинки. Вторая лавка стояла чуть прямее, но и на ней время оставило свои отметины: потемневшие пятна, трещины, едва заметные следы мха по углам.Я опустился на одну из лавок. Она тихо скрипнула- словно поздоровалась, принимая нового гостя.
Он уверенно направился к дверям церкви. Не сбавляя шага, обернулся и крикнул:
— Я за чаем!
— Ясно! — крикнул я в ответ.
Он скрылся в темноте дверного проёма, а я ещё раз осмотрелся. От стола до церкви было около двухсот метров. Здание в свете яркого солнечного дня, мягко говоря, находилось в очень плачевном состоянии: штукатурка местами обвалилась, крыша покосилась, а деревянное крыльцо выглядело так, будто вот вот рассыплется в труху. Но, на удивление, все окна оставались целыми — ни разбитых стёкол, ни трещин, ни следов вандализма.
Я прищурился и зачем- то посмотрел на темнеющую опушку леса в полукилометре от нас. Потом задумчиво перевёл взгляд обратно на церковь.
«А интересно, кто он такой?» — искрой пронеслось в голове.
И тут же подумал:
— Ну и ладно. Посидим, поговорим… И я, конечно, пойму, кто он на самом деле.
И я представил, как приду в деревню, как мужики соберутся вокруг, нальют, и с жадностью выслушают мой рассказ. Воображение тут же нарисовало полупьяные голоса, заинтересованные взгляды, неспешные расспросы — и я, довольный собой, устроился поудобнее и стал ждать. Примерно через минуту он так же бодро вынырнул из дверного проёма с закопчённым чёрным чайником в руке и, весело улыбаясь, пошёл к столу. Подошёл он быстро, легко, весело подмигнул мне, поставил чайник на стол, ловко перекинул правую ногу через лавку и проворно устроился напротив меня. Затем уверенным движением налил чай в стоявшие тут же, неизвестно с каких времён, две железные кружки. Улыбаясь, хлопнул в ладоши, потёр одну о другую и, смеясь, сказал:
— Я могу рассказать тебе немного о законах Вселенной. И чтоб ты мне поверил, скажи, какое чудо мне совершить?
Я весело посмотрел на него, понимая, что в силу его настроения это какая то шутка, и стал глупо озираться по сторонам.
— Ну же! — весело подбадривал он.
Я улыбнулся и указал пальцем на здоровенную ель, растущую сразу за моей спиной. Она стояла, наклонясь в нашу сторону, и как будто смотрела мне в спину каким то своим невидимым, немигающим взглядом.
— Хочу, чтобы ты поместил её над каким нибудь городом моей страны. Пусть она висит там, в ста метрах над землёй! — и представив возможное удивление жителей этого города, я весело рассмеялся.
Геб, улыбаясь и хитро щурясь, перевёл взгляд с меня на ель. Поднял правую руку, соединив большой и безымянный пальцы, щёлкнул.
На мгновение всё замерло. Земля подо мной задрожала едва заметной рябью — и вдруг ель, ещё секунду назад стоявшая за моей спиной, бесшумно оторвалась от земли. Медленно, почти неторопливо она поднялась ввысь, становясь всё меньше и меньше, пока не превратилась в тёмный силуэт на фоне неба.
Я задрал голову, пытаясь уловить, куда именно она направляется. Где то вдали, за лесом, за холмами, за линией горизонта, наверняка уже начинали поднимать взгляды люди — кто то с удивлением, кто то с недоверием, а кто то, может быть, и с благоговейным трепетом.
— Ну как? — Геб посмотрел на меня, и в его глазах сверкали озорные искорки. — Достаточно чудесно?
— Э э э, — запротестовал было я.
— Всё, сделано, — ответил он, весело улыбаясь.
Я больше не смеялся, а сидел с открытым ртом и попеременно смотрел: то на дыру в земле, где ещё недавно росла огромная ель, то в ту сторону, куда улетело дерево.
Смотря на меня, он весело рассмеялся, затем, негромко хлопнув в ладоши и потерев их друг о друга, спросил:
— Ну с, начнём. Спрашивай.
— О чём? — всё ещё путаясь в мыслях, спросил я.
А день перестаёт быть томным. Он зачем то подмигнул мне. Я вздрогнул, но через секунду пришёл в себя и почувствовал, как внутри закипает злость.
— Ты кто такой?! — зло спросил я. — И какие вопросы?
— Да ты пей чай, — улыбаясь, показал он рукой на мою кружку. — Ну, о Вселенной, о будущем, о прошлом, о Земле, о вас… и так далее.
Он пожал плечами.
— О нас? — тихо переспросил я.
— Ну давай уже, у меня сейчас хорошее настроение.
— О нас… — медленно проговорил я себе под нос. — Ну… в общем, кто мы? То есть люди? Чего мы здесь? — уже с интересом спросил я.
— Хороший вопрос, — улыбнулся он.
Затем, всё ещё улыбаясь, он поднял правую руку вверх, сжал ладонь в кулак и выставил указательный палец. Укоризненно помахав им, с наигранной значительностью басом произнёс:
— Главное, чтоб до милиции не дошло.
После этого он хлопнул себя обеими руками по коленкам, затем, раскачиваясь взад и вперёд, громко заржал. Я смотрел на него с испугом и удивлением, пытаясь заставить себя думать. Как всегда,  получалось у меня это плохо. Вдруг он резко оборвал свой громкий смех и, придав голосу наигранную серьёзность, произнёс:
— Ладно, итак, кто мы и чего мы здесь? — он помолчал и уже абсолютно серьёзно продолжил…
Смотри на меня. Кто то из вас сможет жить вечно и обретёт смысл существования. Основная масса умрёт… Ну, я не знаю, как сейчас тебе это всё объяснить. Знаешь, я никогда не был в этом силён.
В общем, представь: ты там болтаешься — и он указал пальцем в небо, — ты бесплотен, душа, сгусток что ли. Ты видишь, слышишь… Ты не знаешь, что такое смерть, а потому не знаешь, что такое жизнь. Но ты существуешь. Ты можешь легко быть везде и нигде. В общем, это не надо… В общем, ты можешь в мгновение переместиться хоть в центр вот этого солнца — и ничего тебе не сделается.
И он снова указал пальцем на небо. Затем немного помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:
— Эта пустота… Она постоянна. Но ты существуешь. И со временем, вероятно, проходит не одно тысячелетие. Ты оказываешься у вот такой планеты, и тебе предлагают эмоции — то есть почувствовать, что ты существуешь. То есть вкусить жизнь под страхом смерти.
— Вот для этого мы и создаём эти миры. Но плата… Плату ты знаешь. Ты даже себе не представляешь, как потрясающе получить возможность смеяться! Я обрёл возможность приятно существовать. И оно… то есть риск умереть. Просто поверь: это того стоило.
— Так вот почему ты ржёшь постоянно, — зло подытожил я.
— Это всё, что ты из этого понял? — искренне удивился он.
— Да понял, понял. Я не тупой, — чувствуя неловкость за предыдущий злой выпад, уже примирительно ответил я. — Не могу никак понять, кто ты. Мне иногда кажется, ты слишком весёлый — у нас такие обычно содержатся в специальных заведениях. Но иногда кажешься вполне нормальным.
И я вопросительно и с неподдельным интересом взглянул на него.
— А давай так, — негромко ответил он. — Я отвечу тебе одним стишком… Автору сейчас, скорее всего, уже недолго осталось.
— Как тем в джипах? — быстро перебил я.
Он помолчал, потом ответил:
— Да, как  тем джипах.  - кивнул он
— Так спаси его, щёлкни пальцами!
— Нет, — грустно ответил Геб. — Он должен пройти свой путь до конца.
— Итак, я отвечаю на твой вопрос, — он приосанился, улыбнулся, сделал наигранно серьёзную мину и прочитал:
Мерою ты меришь мне то,
Что не отмерено совсем.
Кто же скажет и в каком краю
Что-то, что не сказано никем?
—  Жаль его, конечно. Как говорится, «и к злодеям причтён»… Так о чём я? Ах, вот. Смотри, у тебя есть дома кот?
— Какой кот? — опешил я.
— Ну, обычный домашний.
— Ну да, у всех в деревне есть, — почему то начал оправдываться я.
— А компьютер?
— Есть, правда, не новый. Этакая старая бандура.
-Так вот, для самого эрудированного кота на свете компьютер останется таинственной бандурой: он никогда не проникнет в её устройство и не осознает её подлинного смысла. Это за пределами его разума.
Я аж поперхнулся, чаем.
— Так и я не знаю, как эта бандура устроена, — сказал я, всё ещё откашливаясь.
— Вот! — вскочил он. — Ты понимаешь? — Он развёл руками в стороны, пытаясь охватить этим жестом вселенную. — И я, понимаешь, тоже не понимаю до конца, как эта бандура устроена. Я, как и ты, просто пользуюсь этой… как её… бандурой.
— Так бы сразу и объяснил, — примирительно сказал я. Затем помолчал и спросил: — Так кот — это я?
— Именно! — с энтузиазмом, садясь обратно на лавку, ответил он.

— И соотношение сил у нас будет примерно то же. Не обижайся, Иван, но ты, как и твой кот,- мир которого ограничен ловлей деревенских мышей и теми же деревенскими разборками, будешь ограничен этой страной. А кстати, кто сейчас в ней правит?
— Владимир, — почти смеясь, ответил я.
— Звучит как царь, — без интереса в голосе сказал он.
— Ну царь, царь… Иван Васильевич! — теперь уже заржал я. Он недоумённо смотрел, как я покатываюсь от смеха. Зато мне было так весело и приятно, что я хоть как то уязвил этого умника.
После минутного смеха я потихоньку остановился и внимательно посмотрел на него. Было видно, что он не понял шутки, и меня это вполне устроило.
— Ну и ладно. Как говорится, кесарю — кесарево, — всё ещё в недоумении сказал он.
Я, продолжая улыбаться и чувствуя себя просто великолепно, собрался уходить:
— Ну вот и поговорили.
— Подожди! — окликнул он. — Чего так рано? Может, посидим ещё?
— Ну ладно, — с прежним весельем ответил я и плюхнулся обратно на лавку.
— Поверь, тебе сейчас безопаснее оставаться на месте, — спокойно произнёс он.
Я посмотрел ему в глаза — угрюмо, с недоверием. Ничего угрожающего в его взгляде не прочёл и потянулся за кружкой.
— А знаешь, мне эта планета нравится, — задумчиво сказал он. — Но вот вы… Как вы себя называете? «Гомо сапиенс»?
Я лишь промычал в ответ, не отрываясь от кружки:
— Угу.
— Вот именно. Гомо сапиенсы… Вы мне совершенно не нравитесь — из за вашей жадности, зависти и злобы.
«Обиделся, — мелькнуло у меня. — И, кажется, всерьёз». Я поднёс кружку к губам и медленно отпил. Чай оказался неожиданно горячим — почти обжигающим.
— Вы сами себя обобрали, — продолжил он тихо. — До последней нитки. Мы дали вам рай, а вы… Вы превратили его в ад.
— В ад? — я резко поставил кружку на стол. — Да причём тут мы? Мы — пешки! Всё решает начальство, а я… Я просто маленький человек.
В груди зашевелилось неприятное чувство. Зря я не ушёл. Зря остался.
Он кивнул, словно ожидая этого ответа.
— Понимаю, — голос его смягчился. — Но всё равно… Мне обидно за вас.
Я  заставил себя говорить ровно:
— Слушай, давай без этих нравоучений. Нечестно это. Ты для нас — чужой, а уже судишь, указываешь, как надо. Ну кинул дерево — молодец. Флаг тебе в руки,- правда.
 Я посмотрел на пар, поднимающийся от чая, и  примирительным тоном добавил:
— Да и вообще… Мне всё это безразлично. Водка от этого градус не потеряет.
На минуту повисло неловкое молчание. Наконец он серьёзно сказал:
— А знаешь, мне тут нужен наблюдатель. И я почему то думаю, что ты мне подойдёшь. Давай сразу скажу, что ты можешь… — щёлкнешь, как я, — и полетело дерево.
Он снова стал весел и беззаботен.
— Дальше можешь перемещаться по щелчку пальцев — пока только в границах этой страны. Врагов у тебя прибавится, так что будешь, как я, бессмертен.
— Как вампир? — тоже веселясь, утвердительно спросил я.
— Ну, наверное, — не придав этому значения, ответил он и продолжил: — Сможешь, как я… У вас это называется чудом. Ну вот, ты тоже сможешь. Захотелось тебе перекусить — щёлк, переместился в кафешку. Надо бумажек с цифрами — щёлк, они у тебя в кармане. Достал, расплатился. Ну, ты понял.
— Не всёмогущий, конечно, но жизнь тебе это здорово облегчит. И ещё — пить спиртное ты больше не сможешь.
Я перестал улыбаться и нахмурился.
— Да не куксись ты! — примирительно сказал он. — У тебя начнётся такое веселье, что тебе будет не до этого, уж поверь мне.
И осталось ещё одно…
Он надолго замолчал. Я решил воспользоваться образовавшейся паузой и, смеясь, сказал:
— Простите, сэр, я забыл, как вас по батюшке… Но тут даже небезызвестный барон Мюнхгаузен со своей фантазией отдыхает! — и я, довольный своим каламбуром, весело рассмеялся.
— Подожди! — резко оборвал он меня. — Я знаю, что вчера, после очередной пьянки, ты, оставшись один, горько плакал и умолял все силы небесные забрать тебя, скажем так, из этой нехорошей жизни.
— Было! — грубо огрызнулся я. — Но ты то откуда знаешь? Я был один…
— А, ну да, — спохватился я, оборвав себя на полуслове, и замолчал.
— Ну вот, будем считать, что просил, — подытожил он.
— Получается так, — глухо ответил я.
— Да да… И всё тайное станет явным, — сказал он. — И всё таки обидно, что ты обо мне так плохо думаешь.
Я закрыл глаза, сильно тряхнул головой из стороны в сторону, как будто пытаясь вытряхнуть чужака из своих мыслей.
Он наблюдал. В его взгляде не было осуждения — только грусть и тихое сочувствие.
— Увы, вы пошли не по той дорожке, — произнёс он тихо.
И вдруг расхохотался — громко, раскатисто, будто сказал нечто невероятно остроумное. Через секунду, всё ещё улыбаясь, добавил:
— Встали не на тот путь. «Ловите рыбку в мутной воде», — так ведь у вас говорят?
Я рванулся вперёд, голос сорвался на крик:
— Так если вы всё можете, зачем вы сделали нас такими?!
Смех оборвался. Он посмотрел на меня с искренним удивлением, потом — медленно, будто взвешивая каждое слово, — произнёс:
— Я создал вас. Дал вам волю и разум прекрасные миры на ранее безжизненных планетах. Подарил вам возможность чувствовать — чтобы, живя на них, вы через любовь и страдания познали красоту. А сделали… сделали вы себя сами.
Геб закрыл глаза и резко тряхнул головой из стороны в сторону, словно пытаясь вытряхнуть чужака из своих мыслей. Я замер от страха, боясь пошевелиться, но всё же тихо спросил:
— Геб, это всё ещё ты?
В нависшей тишине он огляделся, будто впервые увидел этот мир, и прошептал:
— Конечно, я, Ваня.
Затем он повернулся ко мне. В его глазах читалась странная смесь жалости и усмешки.
— Я тебе потом покажу, какими вы себя сделали, — сказал он, и в голосе его звенела ирония.
Я не отвёл взгляда, впиваясь глазами в его лицо, и твёрдо произнёс:
— Ну, давай уже, покажи, какими мы стали!
— Да запросто! — весело откликнулся он. — Но только ненадолго. В общем, ещё рано… Ну да ладно!
Он плавно поднял правую руку, соединил безымянный и большой пальцы и резко щёлкнул. Я инстинктивно зажмурился от ослепительной вспышки. Когда же наконец разлепил веки, сердце ушло в пятки.
Вокруг нас зияла огромная яма — глубиной и шириной не меньше трёх метров. А мы — вместе со столом и лавками — невесомо парили в воздухе, заключённые в прозрачный сферический шар.
Повернув голову, я обнаружил источник нестерпимого света. Это были прожекторы — выстроенные в кольцо: двадцать метров между ними, десять — до границы шара.
Щурясь от слепящих лучей, я прикрыл глаза ладонью и осторожно посмотрел вниз. В глубине вырытой ямы суетились двое в блестящих защитных костюмах, и орудовали какими то замысловатыми приборами.
Убрав руку от лица, я перевёл взгляд на него. В этот миг Геб с явным испугом в глазах вновь заносил правую руку для щелчка. И тут же раздался его предостерегающий крик:
— Не оборачивайся!
«Ага, сейчас», — мелькнуло у меня в голове. И, конечно, проклятое любопытство тут же взяло верх. Я начал разворачиваться — и в тот же миг над головой раздался знакомый щелчок.
Но краем глаза я всё же успел разглядеть её.
За моей спиной стояла огромная крыса — в человеческий рост. На ней был безупречно скроенный чёрный костюм, белоснежная рубашка и алый галстук. Красные, немигающие глаза пристально смотрели мне в спину.
Она замерла в странной позе — слегка сгорбившись, выдвинув вперёд согнутые в локтях мохнатые лапы с угрожающе чёрными когтями на концах пальцев. На мгновение в мозгу вспыхнула абсурдная мысль: «Точь в точь миниатюрный тираннозавр рекс!»
Существо мерно покачивалось вверх вниз — то ли в такт дыханию, то ли это просто показалось…
После щелчка всё исчезло в одно мгновение.
Я остался сидеть в неловком полуобороте — с разинутым ртом, меня трясло от пережитого ужаса. Дыхание вырывалось короткими, судорожными всхлипами. Я пытался собраться с мыслями, но они разбегались, словно испуганные мыши. Сердце бешено колотилось где то в горле, а в висках пульсировало так, что казалось, голова вот вот разорвётся. Перед глазами всё ещё стояло это немыслимое зрелище — гигантская крыса в человеческом обличье. Её немигающие красные глаза. Когтистые лапы, едва прикрытые рукавами…
Постепенно до меня донёсся его голос  — приглушённый, будто сквозь вату:
— Ну что, убедился? — в его тоне смешались ирония и едва уловимая тревога. — Вот такими вы можете стать. Но, к счастью, не становитесь — если вовремя остановиться.
Я с трудом повернул к нему голову. Он выглядел почти спокойным, только в глубине глаз ещё таился отблеск того же страха, что сковал меня.
— Это… это было на самом деле? — наконец выдавил я, с трудом размыкая пересохшие губы.
Геб медленно опустил руку, всё ещё слегка подрагивающую после щелчка.
— О.., ещё как на самом деле.  — он криво усмехнулся. — Видел тех в яме?  Учатся фиксировать каждый наш шаг, каждое перемещение.
Я снова невольно покосился вниз, но яма, прожекторы и странные фигуры в защитных костюмах исчезли, словно их и не было. Мы по прежнему сидели за столом, будто ничего не произошло.
Но я знал — это было. Всё было.
— Зачем?.. — прошептал я, всё ещё не в силах унять дрожь. — Зачем ты это показал?
Геб  посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— Затем, чтобы ты понял: игра с силой — это не шутки. Каждое наше действие, каждый щелчок имеет цену. И иногда цена этого — твоя бессмертная душа.
Он замолчал, а я всё сидел, пытаясь осознать: что же это было — предупреждение, угроза или просто жестокая демонстрация возможностей?
Мы сидели в молчании целую минуту. Наконец я не выдержал:
— А корова? Где моя корова?
Геб вздрогнул. Взгляд его был рассеянным, словно он находился где то далеко. Было видно, как он собирается с мыслями, пытаясь сосредоточиться и понять мой вопрос. Когда смысл дошёл до него, на лице мелькнула едва заметная улыбка.
— С коровой всё в порядке, — произнёс он спокойно. — Что ей сделается?
Мы опять замолчали. Наконец я утвердительно кивнул:
— Дерево.
— Дерево, — медленно кивнув, подтвердил он.
И он развёл руки в стороны — то ли в подтверждение своих слов, то ли в нелепом извинении.
— А ты чё не предупредил, что такие последствия будут? — тихо спросил я.
Он удивлённо посмотрел мне в глаза и так же тихо, заговорщицки ответил:
— Я просто выполнил твоё желание.
— А если бы я ещё чего похлеще пожелал? — не унимался я.
— Но ты же не пожелал, — пригнувшись к столу и шёпотом (явно издеваясь), ответил он.
— А вот сейчас… — начал было я.
— Стой! — резко остановил он меня. — Мне нет дела до вашей мышиной возни.
— Ну да, — зло сказал я. — Твоя крысиная возня то  поинтереснее будет.
— У нас с тобой своё дело, — произнёс он и с многозначительным видом поднял руку, ткнув пальцем в небо. Не буквально, конечно. Хотя сейчас уже я понимаю: пожелай я этого — он ткнул бы буквально, и облака бы разошлись, как от ядерного взрыва.
Вспомнив увиденное, я обернулся и спросил:
— Это когда то был человек?
— Да, это когда то был человек, — грустно ответил он. Помолчал и добавил: — Последний раз я был здесь примерно две тысячи лет назад. Их было очень мало, и они были намного меньше. Некоторых даже тяжело было разглядеть за человеческой внешностью.
— Но почему крысы? — показывая большим пальцем за свою спину, спросил я.
Он безразлично пожал плечами:
— Крысы, и всё. Пока я не готов ответить на этот вопрос.
— Видеть их можешь ты и такие, как ты? То есть люди не видят? — удивился я.
— Не видят, — кивнул он.
— А это… — я опять ткнул пальцем себе за спину, — это большая!?
— Согласен, — сказал он. — Это очень сильная. Ей не меньше двух тысяч лет. И я не удивлюсь, если первую свою силу она украла у какого нибудь ученика Иисуса.
— Ну ты и хватил, брат, — улыбнулся я.
Он промолчал.
— Но точно не знаешь? — не унимался я.
Он опять промолчал.
— Получается, не такой уж ты и крутой, — теперь уже я почувствовал себя на коне.
Он, не реагируя на мои издёвки, ответил:
— Увы, у этих существ есть хозяин. Они об этом не подозревают, но он есть.
Затем неторопливо запустив руку в карман брюк, он на мгновение замер, словно прислушиваясь к чему то внутри себя.
— А знаешь, ты меня отвлёк.
Из кармана появилась горсть разноцветных солдатиков. Он высыпал их на стол, ловко отделив трёх: золотого тираннозавра, железного ковбоя с лассо и серебряного викинга с мечом и щитом. Остальных небрежно сгрёб и убрал обратно.
Его глаза хитро блеснули. Он резко поднял взгляд к небу и воскликнул с неподдельной радостью:
— Да здравствует конец света!
Энергично потирая руки, он обернулся к фигуркам на столе:
— Ну что, веселитесь, ребята!
Резкий щелчок пальцев — и фигурки ожили. Они развернулись к нему и отвесили изысканные поклоны. Он ответил лёгким наклоном головы, словно признавая их почтение. Ещё один щелчок — и мир дрогнул.
Лавки и стол содрогнулись и резко опустились вместе с нами примерно на три метра. Фигурки, не теряя ни секунды, спрыгнули и штопором ввинтились в почву у нас под ногами.
Я указал дрожащей рукой на место их исчезновения, голос звучал хрипло:
— Что это?!
— Ерунда! — отмахнулся он и как ни в чём не бывало продолжил. — Так на чём мы остановились? Ах да…
Резким движением он поднял правую руку и щёлкнул. Шар дрогнул — и поднялся вверх.
— Вернёмся обратно, — пояснил он, заметив мой изумлённый взгляд. —  И, кстати, Ваня, тебе давно уже пора перестать удивляться! — рассмеялся он.
Я молчал. Геб внимательно посмотрел на меня и весело произнёс:
А я уже было подумал, что ты в соляной столб превратишься, — он еле заметно усмехнулся и продолжил: — А ты крепкий. Я рад, что не ошибся.
— А как я рад! — огрызнулся я.
Мы сидели лицом к лицу и смотрели друг другу в глаза: я — со страхом и злобой, он — с заботливой улыбкой.
— Почитай Библию, Ваня. Я теперь — семья твоя. «Пусть мёртвые сами хоронят своих мертвецов»… В общем, бла бла бла, правила...
И он снова по детски рассмеялся.
— Всё, я запутался. Голова идёт кругом, — устало сказал я.
Он улыбнулся:
— В общем, ты пока пообвыкнись, поперемещайся. Почитай хорошие стихи — помогает. Поэты, знаешь, они давно в этом варятся, выживают как то и без твоей силушки богатырской.
Он криво усмехнулся:
— А дело дело,… потом. Надо чтобы охотники силу набрали.
— Эти? — я рукой указал на место, где три фигурки ввернулись штопором в землю.
Он опустил взгляд к своим ногам, затем медленно поднял его на меня и изобразил настолько глуповатую мину, что стал вылитым Савелием Крамаровым. Громко выдохнул, не меняя комичного выражения, скосил глаза, вновь посмотрел на землю, потом снова на меня, едва заметно кивнул и, наконец, произнёс:
— Эти…
Я опешил.  Но, быстро взяв себя в руки, в следующую секунду зло выпалил ему в лицо:
— Ты ещё скажи: «Кто ж его посадит? Он же памятник!…»
Но Геб, уже не слыша меня, покатывался со смеха — очень громко, абсолютно не сдерживаясь, что называется, во всю силу своих неземных лёгких.
— Весёлого тут ничего нет! — перекрикивая его, начал было я, но осёкся, посмотрел на него и не выдержал: сначала потихоньку, потом всё громче и громче я последовал его заразительному примеру.
Через минуту сторонний наблюдатель мог бы увидеть за старым деревянным столом двух сумасшедших. Тот, что потемнее и выше, — один — смеялся весело, громко, искренне, открыто, в такт смеха раскачиваясь так, что казалось, старая лавка, скрипевшая под ним, вот вот рассыплется в прах. Другой же смеялся истерическим смехом, громко, взахлёб, не контролируя свою ужасную мимику; по щекам его катились редкие крупные слёзы, и временами казалось, что он не смеётся, а сквозь смех громко рыдает.
Не знаю, сколько это продолжалось, но когда я в очередной раз открыл глаза, напротив за столом никого не было — только записка: смятый, грубо оторванный кусок бумаги.
Я машинально поднял её и прочитал. Там было написано крупным, размашистым почерком:
«Помни: ты почти неуязвим. Переместись на море. Не бойся. И больше юмора, дружище. До встречи».

Я медленно положил листок обратно на стол и оглянулся. Тишина давила на уши — ни шороха, ни дыхания. Только моё учащённое сердцебиение.
Меня захлестнул страх. В памяти вспыхнул образ: та самая крыса. Огромная, с тусклой серой шерстью и ледяными глазами-бусинками. Я невольно обернулся — просто поляна и лес. Но воображение уже рисовало её: стоит за спиной, раскачивается в такт своему дыханию, немигающим холодным взглядом прожигает мне затылок.
«Ни фига себе — „не бойся“!» — пронеслось в голове. Ладони вспотели, по спине пробежал ледяной ручеёк.
И вдруг — словно эхо в пустоте — спокойный, увереннный голос :
— Не бойся, я пригляжу за тобой.
Я вздрогнул, резко тряхнул головой, будто пытаясь вытряхнуть наваждение. Закрыл глаза, сделал глубокий вдох, задержал  дыхание… выдохнул. С минуту сидел неподвижно, прислушиваясь к себе. Страх постепенно отступал, растворяясь в тишине.
— Блин, а чё это я? — громко произнёс я, словно пробуждая себя от дурного сна. — На море! На море! Я же всегда об этом мечтал!
Движение — вот что было нужно. Я резко поднялся, правая рука взметнулась вверх, левая быстро подхватила записку со стола. Я смял её в кулаке, сунул в карман брюк. Закрыл глаза, сосредоточился… и щёлкнул пальцами.
В тот же миг лицо обдало тёплым ветерком, словно невидимая дверь распахнулась в иной мир. Сапоги упёрлись во что то мягкое, податливое. Я открыл глаза.
Передо мной раскинулось сияющее море — бескрайнее, лазурное, переливающееся в лучах солнца. Песчаный берег манил своей безмятежностью. Люди вокруг жили обычной пляжной жизнью: кто то загорал, кто то бродил по берегу, кто то плескался у кромки воды. Прекрасный солнечный день был в самом разгаре.
«Я сплю?» — мелькнула мысль. Закрыл глаза, снова открыл. Нет, это не сон. Всё по настоящему.
Отдыхающие начали обращать на меня внимание. Я осознал, как выгляжу: молодой человек среднего роста и телосложения, голубоглазый, круглолицый, лет тридцати пяти. Давно не стриженные, растрёпанные русые волосы. Старая засаленная афганка, видавшие виды кирзовые сапоги и недельная небритость создавали образ человека, который явно не вписывался в пляжную идиллию.
Я постоял немного, привыкая к яркому солнечному свету, к шуму прибоя, к запаху соли и свободы. Затем невозмутимо огляделся. Невдалеке заметил три кабинки для переодевания.
И с чувством собственной важности, с ощущением исключительности человека, впервые добравшегося до моря, я уверенно и неторопливо направился к ним. Каждый шаг по тёплому песку будто подтверждал: это реальность. Это моё море. Это мой момент.
В кабинке я быстро остался в одних семейниках, вышел, бросил одежду на песок — а дальше было что то невообразимое.
Я нырял и выныривал, лежал на воде кверху животом, выходил на песок, забегал обратно в воду. Всё это было в каком то угаре. Наверное, в этот момент я походил на ребёнка, который наконец подрос и дотянулся до полки с долгожданными сладостями.
Не знаю, почему у людей такая странная тяга к золоту и морю. Но о золоте я и мечтать не мог — как и о хорошей жизни. А вот море… Море очень часто мне снилось. И вот я здесь — я на море.
Невообразимое чувство — самое лучшее, самое яркое, самое доброе и тёплое. И эта доброта, которая теплом разливалась по всему телу, преображала всё моё существо. Мне казалось, это тёплое, искрящееся на солнце, такое родное море и есть настоящий центр мироздания.
Вдруг острая боль пронзила правую ногу. Я быстро согнул её в колене, рукой ощупал место укола и осторожно оторвал от пятки прилипшую раковину.  Всё ещё боясь наступить на больную ногу, я слегка подпрыгивая на здоровой  повернулся к берегу.
Взглянув на берег, я вздрогнул и замер. У самой кромки воды стояли четыре серые крысы в человеческий рост. Они мерно раскачивались в такт дыханию — и, к моему удивлению, делали это абсолютно синхронно. Их немигающие красные глаза уставились на меня, словно пытаясь загипнотизировать.
Одеты они были ярко — как водится по местной моде: яркие рубашки с коротким рукавом, шорты. На них это смотрелось странно и нелепо.
Я ещё секунд десять стоял не шевелясь — и, по моему, даже не дыша. Поскольку дальше ничего страшного не происходило, я осторожно опустил больную ногу на дно и, медленно поворачивая голову, оглядел пляж.
Всё было как обычно: люди лежали, ходили, фотографировались, купались. В метре от крыс пробегали дети. Я ничего не понимал, но одно знал точно: мне было очень страшно.
Я неестественно улыбнулся, поднял правую руку и помахал им. Они не пошевелились. Тогда я ещё раз огляделся, и мой взгляд задержался на, как мне показалось, знакомых фигурах, приближающихся справа.
Они были ещё очень далеко — метрах в четырёхстах примерно. Но их прыгающие силуэты показались мне очень знакомыми. Шли они у самой кромки воды — и быстрее, чем мог бы идти праздный отдыхающий. Я посчитал: их тоже было четыре.
Я ещё раз присмотрелся и тихо, с ужасом, выдохнул: «Крысы… Ещё крысы…»
Мысли бешено застучали в моей голове: «В море — нет. Пробежать мимо — нет. Стоять дальше — нет».
Я резко дёргался — то от берега, то наоборот, в сторону берега; то начинал приседать, потом резко распрямлялся — и беспомощным взглядом смотрел на отдыхающих, надеясь на их помощь. В общем, продолжалось это мгновенье, которое для меня растянулось в вечность.
И вдруг я услышал знакомый смеющийся голос, который сквозь громкий смех еле выговаривал слова:
— Стра а ашно о о?
Я стал бешено озираться по сторонам в поисках своего недавнего знакомца, но, естественно, его не увидел.
— Я же сказал, что буду приглядывать за тобой. И что делать то? — приседая в воду, прошептал я.
— Да ничего. Дальше отдыхай, — всё ещё веселясь, ответил он. Помолчал и добавил: — В воду они не войдут.
— Да как то не хочется, — сидя по грудь в воде, шёпотом ответил я.
— А знаешь, Ваня, давай я на время уберу твой страх, — и в следующее мгновение я увидел искрящееся море.
Все те чувства, которые я испытывал в начале, вернулись с новой силой. И я, забыв всё на свете, с размаха нырнул в искрящуюся тёплую глазурь моря.
Дальше было всё как в моих снах: море, море и снова море. И наконец я, довольный и вполне счастливый, фыркая от удовольствия, вышел на пляж. Прошёл мимо небольшой группы спортивного вида мужчин и женщин, стоящих у самой кромки воды в ярких шортах и цветастых рубашках с коротким рукавом. Они что то громко обсуждали, но я не стал прислушиваться. Увидел только, что освободился лежак, и быстрым шагом направился к нему.
Я ещё раза два, почему то, оглянулся на них. Они, продолжая весело разговаривать, шли за мной — неспешно, будто просто прогуливались. Мне это показалось странным: зачем следовать за незнакомым человеком? Но жара и блаженная безмятежность, разлитая в воздухе, заставили меня благополучно откинуть эту мысль.
От горячих солнечных лучей сознание наполнялось покоем. Я чувствовал, как напряжение тает, растворяется в этом безграничном просторе воды и неба. Волны шептали что то убаюкивающее, а ветер ласково ерошил волосы. Время словно остановилось, и не было ничего, кроме этого мгновения — тёплого, солнечного, бесконечно мирного.
И только я собрался плюхнуться на горячий от солнца лежак, меня окрикнул знакомый голос. Звучал он на удивление спокойно, почти буднично, но в этих словах явственно звенела тревога:
— Беги, Ваня, беги!
На секунду я замер в неестественной позе, свесившись над лежаком. Я снова оглянулся: они, неестественно угловато двигаясь, шли ко мне.
Я резко распрямился и что есть мочи рванулся от них. Я летел по берегу, перепрыгивая и толкая отдыхающих. Я не оглядывался — я просто бежал. Сердце бешено колотилось, в ушах звенело. Я не оглядывался — просто бежал. Потом запнулся, полз, потом снова бежал.
И потом, как сквозь вату, я услышал его истерический смех.
Я резко остановился и оглянулся. За мной бежали те самые люди, но по собачьи: совершая огромные прыжки, они стремительно приближались ко мне.
Я зажмурил глаза. Тут же его грустный и усталый голос произнёс:
— Да щёлкни ты уже.
Не размыкая глаз, я быстро вскинул правую руку и щёлкнул. Затем я открыл глаза и увидел, что снова оказался на той же самой лавке, за тем же самым столом.
Геб, сидя напротив меня, неудержимо хохотал, хватаясь руками за живот и буквально покатываясь со смеху. Я оглядел себя: я был абсолютно сух. На мне была футболка, та же засаленная «афганка» и кирзовые сапоги.

Я положил руки на стол, до боли сжал кулаки и прищуренными от злости глазами в упор смотрел на него. Жилы на шее напряглись, а в висках застучала кровь — настолько невыносимо было это самодовольное выражение лица. Мне очень хотелось со всего размаха вмазать по его весёлой харе, но я понимал: что это мне не удастся и только раззадорит его, превратит эту жалкую попытку, в ещё одну потешную сценку.
И я ждал. Ждал, когда он лопнет от смеха. Я зло представлял: вот он захлёбывается хохотом, не может выдохнуть, лицо наливается багровым, вены на лбу пульсируют — и наконец он буквально взрывается от переизбытка веселья. А я… я спокойно выдохну, проснусь в своей постели, встану, возьму бутылку самогона и пойду к корешам — Жеке и Артёму. Мы сядем во дворе, под старой берёзой, будем пить, разговаривать ни о чём и обо всём сразу, и всё это исчезнет, растает как дурной сон.
Но он уже не смеялся. Смотрел на меня с этой невыносимой полуулыбкой, словно знал что то, чего не знал я. И от этого становилось ещё противнее.
Я разжал кулаки, чувствуя, как ногти оставили глубокие полукруги на ладонях. Боль отрезвила.
— Ну что, доволен? — процедил я сквозь зубы. — Думаешь, это смешно?
Он лишь приподнял бровь, словно предлагая мне самому найти ответ.
— Ты бы себя видел,
— Ты же неуязвим теперь. Ну… почти, —  улыбаясь, сказал он.
— А чё тогда они за мной бежали?! — зло крикнул я.
— Они всегда так делают, — ответил он.
— Зачем? Если я для них неуязвим — где логика? — смотря ему в глаза, уже немного успокоившись, спросил я.
— Они ищут, пробуют. Я же предупреждал, что они не отступят.
— А что было бы, если бы они добежали? — спросил я.
— Ничего хорошего, — хитро прищурясь, ответил он.
Пауза повисла в воздухе. Он словно взвешивал каждое последующее слово, пропуская его сквозь невидимое сито. Я молчал, чувствуя, как внутри нарастает тревожное предвкушение — будто стою на краю обрыва и знаю: сейчас что то произойдёт.
Затем он медленно проговорил, по видимому понимая, что должен подробно ответить на этот вопрос:
— Они бы упёрлись в прозрачный шар, окружающий тебя. Грызли бы его зубами, царапали когтями… Вгрызались бы изо всех сил, но не смогли пробиться. А ты бы стоял внутри — в полной безопасности — и смотрел, как они беснуются. Бесполезные попытки, ярость, злоба … В общем, поверь, ты бы насмотрелся.
Его голос звучал ровно, почти монотонно, но в каждом слове таилась странная, почти осязаемая тяжесть. Я невольно представил эту картину: тёмные силуэты, бьющиеся о невидимую преграду, их искажённые лица, бессильные когти.
— И что потом? — спросил я, сам не зная, зачем.
Он пожал плечами, и в этом движении сквозила усталая мудрость существа, видевшего слишком многое:
— Потом? Они никогда не устанут. И ты… ты уже никогда не забудешь их глаз. Того, как они смотрели на тебя сквозь этот шар. Как хотели добраться.
Я сглотнул. Прозрачный шар. Защита. Всё это звучало одновременно как обещание безопасности и как приговор.
— И долго бы это длилось? — прошептал я.
Он посмотрел на меня долгим, усталым взглядом, и в его глазах мелькнуло что то, похожее на сочувствие.
— Бесконечно.
Мы надолго замолчали.
— А знаешь, — вдруг сказал он, — я видел много таких планет, как эта. И  как мы её создали? Нашли этот огромный камушек, — он улыбнулся, развёл руки в стороны и огляделся вокруг, — потом притащили на эту орбиту, накидали метеоритов со льдом, улетели на пару миллионов лет, потом прилетели, заселили — всё просто, согласись. Ах да, затем ещё один, как у вас говорят, неугомонный товарищ приволок откуда то камень поменьше — вы его называете Луной.
Потом я много раз тут бывал. Эта была самая красивая планета из всех, какие я видел, — он опять грустно замолчал, потом посмотрел на меня ярким, живым человеческим взглядом, грустно улыбнулся. — Нигде я не был так счастлив, как здесь.
Я не смог сдержаться и быстро задал вопрос, который давно вертелся у меня на языке:
— Твоя душа родом отсюда?
— Увы, Ваня, увы… Я прошёл свой путь на другой планете, и там… — Геб замолчал и хитро улыбнулся. — Но это уже совсем другая история.
Но в следующую секунду он встряхнулся и весело спросил:
— Ну что, готов?
— К чему? — настороженно спросил я.
— Как к чему? К великому путешествию по мирам, разумеется! — он картинно взмахнул рукой. — Или ты думал, мы тут будем вечно сидеть в этом шаре, слушая, как крысы скребутся за дверью?
— Ну, по сравнению с некоторыми местами, которые я уже посетил, шар кажется почти уютным, — пробормотал я.
— Вот именно! — он ткнул в меня пальцем. — Ты уже адаптируешься. Видишь? Теперь пора двигаться дальше. Готов?
Я вздохнул, сжал кулаки и кивнул:
— Готов. Но если мы окажемся посреди вулкана или в пасти у дракона, я буду очень недоволен.
Он быстро вскинул вверх руку и щёлкнул. Я зажмурил глаза, а когда открыл, обомлел от страха: мы висели метрах в ста над поверхностью какой то мрачной планеты. Небо было серо чёрным от застилающих солнце туч. Я посмотрел вниз и вздрогнул: полчища серых крыс. От горизонта до горизонта. Я судорожно сглотнул, чувствуя, как холодеет спина. Их глаза, сотни тысяч красных точек, вдруг одновременно обратились вверх, прямо на нас.
— Что это за место? — прошептал я, невольно хватая его за рукав.
Он мрачно усмехнулся:
— Это мир, который сам себя уничтожил. Когда то здесь была цивилизация, почти как ваша.
 На поверхности планеты не было ничего — только чёрный пепел. И налетавший невесть откуда ветерок местами поднимал его над головами этих тварей. Пепел неспешно кружился и тут же оседал на их спины и головы.
Крысы стояли ровными рядами, каждая в высоту примерно в два человеческих роста, с тускло горящими красными глазами. Одновременно раскачиваясь в такт своему дыханию, они стали задирать морды и торопливо принюхиваться. И наконец твари увидели нас. Крысы уже не просто стояли — они медленно, неумолимо двигались, образуя гигантские волны, накатывающие друг на друга.  В следующую секунду они со всех сторон бросились в нашу сторону. Молча, с завидным упорством, они лезли друг на друга, создавая тем самым своеобразные пирамиды из крысиных тел.
Я испуганно взглянул на своего спутника. Геб молча, сосредоточенно и брезгливо смотрел вниз, потом повернулся ко мне и тихо сказал:
— У вас есть понятие «ад»? Вот, смотри, — и он рукой ткнул в копошащуюся внизу серую массу. — Смотри внимательно: их души, их чёрные жадные души умрут вместе с этими телами.
Затем он подождал секунд пять, вскинул руку и щёлкнул. Я открыл глаза — мы снова сидели за столом. Я бешено огляделся, затем схватил кружку и огромными глотками стал глотать всё ещё почему то горячий, крепкий чай.
Геб улыбнулся и весело подначил:
— Аккуратно, Ваня, чай — не пиво, много не выпьешь.
— А чё они едят? — наконец, оторвавшись от кружки и громко дыша, спросил я.
— Ты забыл, Ваня? — он грустно улыбнулся. — Они бессмертны.
Я не находил себе места.
— А как там всё так страшно получилось? Такая мёртвая земля… Даже солнце не может пробиться сквозь этот пепел… Что там случилось? — выпалил я.
— Да, — махнул он рукой, — это долго рассказывать, да и незачем. Я думаю, ты и сам сейчас прекрасно знаешь ответ на этот вопрос.
— Тогда зачем ты мне это показал? — вполне оправившись, решил я зайти с другой стороны.
— Да так, наверное, показать, где они все без исключения окажутся, — ответил он.
— И много таких мест?
— Ты не поверишь, насколько, — серьёзно сказал он.
Я оглянулся, потом снова посмотрел на него и сказал:
— Убери эту заставку. Я хочу посмотреть, что сейчас на самом деле вокруг нас происходит.
— Зачем? — искренне удивился Геб.
— Да так, интересно, — улыбнулся я.
Он пожал плечами:
— Давай я тебе так скажу. Они притащили какой то механизм с огромной рукой…
— Экскаватор? — уточнил я.
— Ну да, экскаватор. И он… этот экскаватор сейчас со всей дури лупит… э э э… рукой, что ли?
— Ковшом, — снова поправил я.
— Точно, ковшом! — он хлопнул себя по лбу. — Так вот, лупит по нашему шару — да так, что аж сам подпрыгивает! — Он весело рассмеялся и, уже сквозь смех, добавил: — А вокруг бегают и что то громко кричат люди в касках и красно жёлтых жилетках. В общем, весело.
Я невольно поежился и тихо спросил:
— А крысы?
Он бросил короткий взгляд куда то мне за спину и спокойно ответил:
— Там, сзади. Много, очень много. — Помолчал, задумчиво потёр подбородок. — И знаешь, я всё ещё удивлён, что их тут так много.
Я  обернулся, вглядываясь через поляну в сумрак леса. И мне показалось, что из темноты доносится едва уловимый шорох — будто тысячи коготков скребут по стеклу.
— Что ты имеешь в виду? — настороженно спросил я.
— Да так… — он понизил голос. — Пока стоят. Ждут.
Я  представил: как серая масса медленно, но неумолимо надвигается на нас, огибая наш шар со всех сторон.
— Может, улетим отсюда? — предложил я, чувствуя, как по спине пробежал холодок.
Он поднял взгляд от кружки, посмотрел куда то вдаль — за моей спиной — и тихо ответил:
— Не сейчас.
Затем его лицо смягчилось, появилась лёгкая улыбка. Он откинулся  и, словно предлагая начать всё сначала, произнёс:
— Ну, давай. Время глупых вопросов пришло. Задавай, — улыбаясь, сказал он.
Я замер, растерянно глядя на него. Только что я думал о побеге, а теперь он перевёл всё в шутку — но он был абсолютно спокоен.
— Ты серьёзно? — осторожно спросил я.
— Абсолютно, — кивнул Геб. — Иногда самые глупые вопросы ведут к самым важным открытиям.

Я задумался, посмотрел по сторонам и спросил:
— Почему здесь всё так? — И развёл руками, этим жестом пытаясь охватить как можно большее пространство.
— Плохо? — уточнил он.
Я кивнул.
— Плохо — и всё — пожал он плечами.
— Э э э, — возмутился я, — это не ответ!
Он снова пожал плечами, словно показывая, что ответ и не нужен — всё и так очевидно.
Я сделал паузу, пытаясь подобрать вопрос, который точно заставит его высказаться подробнее. Потом спросил:
— Здесь когда нибудь будет хорошая жизнь?
Он посмотрел на меня, чуть склонив голову, и коротко ответил:
— Нет.
Я замер. Этот простой ответ почему то задел меня сильнее, чем я ожидал. Я задумался: зачем вообще задавать вопросы, если ответы либо пустые, либо безнадёжные?
Помолчав, я спросил:
— Я смогу смотаться в прошлое? У меня там кое какие дела остались.
— Нет, не сможешь, — спокойно ответил он.
— Почему?
Он посмотрел на меня внимательным взглядом, затем перевёл его на закопчённый чайник, стоящий на столе, и сказал:
— Посмотри на этот чайник.
Я так и сделал.
— Теперь закрой глаза и сразу открой, — попросил он.
Я моргнул.
— За миг, когда ты моргнул, этот чайник — и вся вселенная — переместились на миллиарды километров. Молекулы, атомы — так вы это называете — так же изменились, и изменили своё положение в пространстве. — Он на несколько секунд задумался, потом продолжил: — То, что вы называете временем, — это перемещение и изменение материи. Увы, в рамках вселенной это необратимо. Нет такой силы, чтобы просто замедлить это, а тем более повернуть вспять. Всё, что существует, — это постоянный, неуловимый и неизбежный переход из настоящего в будущее. Ваня, это самое простое объяснение, которое я смог подобрать.
— Так прошлого не существует? — спросил я.
— В реальном мире — нет, — подтвердил он. — Но я же помню… — начал было я.
— Ну и хорошо, — перебил он. — О прошлом, наверное, не стоит забывать. — затем помолчал и добавил, думая о чём то своём: — Там есть очень хорошие моменты. — На его лице появилась лёгкая улыбка.
— Жаль, — разочарованно протянул я. И спросил первое, что пришло в голову:

— А Иисус был?
— Да, — спокойно ответил он.
— И он — сын Божий?
— Да, — так же ответил он.
— И это значит… —спросил Геб, глядя прямо в глаза.
— Душа, — тихо сказал я.
— Душа, — также тихо подтвердил он.
— Хорошие вопросы, — он театрально вздохнул и взял со стола свою кружку. — А то я уже начал бояться, что придётся отвечать на вопрос, почему небо синее, а трава зелёная.
Он неторопливо сделал пару глотков, поставил кружку обратно и громко произнёс:
— Ну всё. Время глупых вопросов закончилось.
— Ясно, — я устало выдохнул. — Всё, тайм аут. Устал, — ссутулившись и облокотившись на стол, сказал я.
— Оно и понятно, — по свойски сказал Геб. — Но ты хорошо держался, Ваня. Многие вначале ломаются. Ты молодец.
— Щас бы водки грамм сто, чтобы переварить всю эту ахинею, — громко сказал я.
— А давай чего нибудь поедим и на боковую? — предложил Геб.
Я посмотрел на зелёную примятую траву у нас под ногами и заметил три земляных пятнышка — там, где фигурки ввернулись в землю. Не подумав, я указал рукой на место их исчезновения и спросил:
— А это что было?
Геб посмотрел на меня, будто оценивая моё состояние, потом кивнул и сказал:
— Раз уж ты спросил…
Затем  весело добавил:
— Мы, конечно, отдохнём. Но перед этим — небольшой променад.
— Променад? — я выпрямился, чувствуя, как усталость на мгновение отступила. — Куда ещё?! — Миг — и я стоял, упёршись кулаками в стол, и зло смотрел ему в глаза.
Он вскинул руку и резко щёлкнул пальцами. Я зажмурился — а когда вновь раскрыл глаза, моему взору предстала невероятная картина.
 
Мы висели в воздухе- где то в ста метрах над планетой. Передо мной на задних лапах шли три колосса. Каждый возвышался, как десятиэтажный дом, заслоняя собой рассветное небо. Восходящее солнце боролось с тяжёлыми чёрными тучами, и его робкие лучи, пробиваясь сквозь плотную завесу, озаряли поверхности титанов.
И тогда я разглядел: они были разными. Первый сиял, словно отлитый из чистого золота, его поверхность горела тёплым, живым блеском. Второй мерцал холодным серебристым светом, будто выкованный из лунного металла. А третий… третий казался сделанным из стали — его поверхность отливала холодным, почти зловещим металлическим блеском.
Они двигались молча, величественно — словно древние боги, обрушивая всю свою мощь на бесконечные полчища крыс. Те бросались на гигантов с разных сторон: огромные чёрные твари с красными, пылающими глазами. Они висели, вцепившись зубами и когтями в лапы, ноги и туловища исполинов, царапали, кусали — и всё новые, и новые крысы, ловко подпрыгивая, лезли по своим собратьям наверх с каким то бешеным, остервенелым упорством.
Это было целое поле из серых копошащихся крысиных тел. Я так и не смог разглядеть, где оно заканчивается: крысы были везде.
Гиганты походили на земных зверей, стоящих на задних лапах. Я присмотрелся.
Первый был черепахой с панцирем — но с головой орла. Из панциря возвышалась длинная шея и голова хищной птицы, украшенная золотыми перьями. На голове орла красовалась откуда то взявшаяся чёрная широкополая шляпа, по щегольски сдвинутая набок. Было видно, что он изо всех сил старается не дать ни одной крысе до неё дотянуться.
 Второе существо возвышалось примерно на голову над остальными — это был огромный белый медведь. Его яркая шерсть, словно сотканная из лунного света, переливалась серебром в рассветных лучах. Каждое движение зверя дышало несокрушимой мощью: слегка наклонившись вперёд, он действовал огромными лапами словно ковшами — и с поразительной лёгкостью разбрасывал в разные стороны огромных крыс на внушительное расстояние.
Мощные лапы врезались в самую гущу этих тварей при каждом взмахе. Когти — острые, изогнутые, мелькали в воздухе, едва уловимые в стремительном движении. Медведь не тратил лишних усилий — его движения были экономными, но сокрушительными. Одним взмахом, лапа отправляла очередную свору тварей в полёт, и те, прочертив дугу в пыльном  воздухе,  приземлялись где то в отдалении.
В его позе читалась древняя уверенность хищника, для которого битва — столь же естественна, как дыхание. Из приоткрытой пасти вырывалось — лишь тихое, почти незаметное рычание, смешивающееся с оглушительной тишиной.
 Солнце, едва поднявшееся над горизонтом, подчёркивало монументальность его фигуры: силуэт медведя вырисовывался на фоне чернеющего неба, как исполинского  стража уничтоженного мира, где некогда был мир и процветание, а теперь царили лишь пепел, и полчища…  несметные полчища огромных крыс.

Третьим был лев — но не обычный: его тело покрывали перья, отливавшие глубоким, почти непроницаемым чёрным блеском, едва отражавшим солнечный свет. Эти перья, острые как ножи, не позволяли крысам взбираться на него: твари прыгали, ранились об этот покров и с визгом отскакивали. Хвост льва, тоже укрытый такими же перьями, непрерывно двигался, мощными ударами разбрасывая стаи крыс в разные стороны.
Гиганты, разбрасывая всё на своём пути, понемногу шли вперёд.
Сквозь этот хаос я крикнул, указывая рукой на чудовищную свару внизу:
— Зачем всё это?
Он молча указал кивком головы вправо от нас. Я присмотрелся метрах в трёхстах от нас крыса, отброшенная очередным страшным ударом в остервенелом бешенстве, ловко вскочила на задние лапы. И В следующее мгновение она набросилась на ту тварь, которая оказалась ближе всего.
Я услышал оглушающий, запредельный крысиный визг — звук, от которого кровь стынет в жилах. В мгновенье ока рядом стоящие твари с остервенением набросились на жертву. Я невольно отшатнулся: они буквально рвали её зубами на части. Мир сузился до этой жуткой картины — до судорожных движений, до блеска клыков, до этой быстро растущей горки из крысиных тел. В горле пересохло, ладони вспотели, а где то внутри поднималась волна тошноты.

Я закрыл глаза и отвернулся.
— Смотри, — спокойно сказал Геб.
Я повернулся обратно и открыл глаза. Твари потихоньку начинали растекаться в разные стороны, они заметно успокоились…  Но только — я не поверил своим глазам — вдруг они стали расти рывками, при этом как то корёжась и страшно извиваясь. В мгновение они выросли на  сантиметров тридцать. Их было около двадцати, и на фоне остальных это было очень заметно.
Следующая секунда — и эти крысы, как и все остальные, рванулись в сторону гигантов, которые, ни на что не обращая внимания, страшными ударами продолжали разбрасывать их в разные стороны.
Геб сдвинул брови и громко сказал:
— Теперь ты видел единственный способ, как можно их уничтожить. И это ещё не всё. Куски чёрной души той крысы до сих пор живы они заперты внутри этих выросших тварей.
Он помолчал.
— Остальное… оставим на потом. Пока с тебя достаточно впечатлений.
Я с облегчением кивнул.
— Спать, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от чудовищной битвы.
— Сначала перекусим, — устало добавил Геб. — Я до ужаса голоден. Потом — на боковую.
— Хорошо, — охотно согласился я.
Он вскинул руку — и мы очутились в пустом переулке шумного города. Он, улыбаясь, по дружески хлопнул рукой меня по плечу и шагнул на яркую, шумную улицу. День был в самом разгаре. Везде были люди, занятые своими неотложными делами: машины, мужчины, женщины, дети — все куда то бежали, спешили.
У меня возникло ощущение, что я оказался в нереальном мире. Я остановился и замер, уставившись на прохожих, которые, абсолютно никого не замечая, шли быстро, уверенно, и сосредоточенно куда то вперёд.
И вдруг мне стало страшно. Минутное облегчение пустого переулка вмиг улетучилось. Я не понимал, откуда он взялся — этот внезапный страх. Он в мгновенье обрушился на меня, как снежная лавина мне стало трудно дышать. Я схватился рукой за стоявший рядом фонарный столб, затем  прижался к нему лбом и закрыл глаза.
Тёплый, нагретый ещё добрым солнцем металл слегка обжигал кожу. Стало приятно и тепло от того, что я наконец ощутил прикосновение такого родного и понятного мне мира.
Вдруг, как сквозь вату, я услышал тёплый, сочувственный голос:
— Устал? Понимаю. Досталось же тебе сегодня, брат. Но пойдём уже, Ваня.
Я открыл глаза, оттолкнулся от столба и послушно поплёлся следом. Когда я привык к яркому солнечному свету, вдруг что то искрой мелькнуло на его спине — коротко, резко, будто солнечный зайчик отразился от стекла. Я присмотрелся: на плечах и волосах Геба лежало что то слегка поблескивающее, еле заметное. Я пригляделся ещё — это был тот самый пепел, с той чужой планеты, где зло и отчаянно крысы без устали, с запредельной остервенелой энергией бросались в бой.
«Нет, это не бред», — медленно проплыла мысль в моей уставшей голове.
Я посмотрел на соседнюю сторону улицы. Стеклянные витрины магазинов с яркими цветами, сладостями и выпечкой приглашали их зайти, и хотя бы на минуту остановиться. Но люди шли вперёд без устали, с какой то запредельной остервенелой энергией.
Я перевёл уставший взгляд на него и безразлично спросил:
— Это всё люди?
— Да, — тихо ответил он. Помолчал и добавил: — Пока люди.
В следующую секунду Геб обернулся, весело подмигнул и громко сказал:
— Тут такая столовка — пальчики оближешь! И главное — недорого.
Я очнулся.
— В смысле «недорого»? У тебя что, при таких возможностях — проблемы с деньгами?! — сбавив шаг и пристально вглядываясь в его шагающую спину, крикнул я.
— Ну вот, сразу и проснулся, — рассмеялся он.
Только я собирался высказаться, как говорится, по полной, как услышал его счастливый возглас:
— Ну вот! — Геб резко остановился и ткнул пальцем в сторону витрины. — Мужик в пиджаке! — Он указал на небольшую статуэтку в витрине магазина. — А вон оно, дерево! — И он радостно ткнул пальцем в ближайший тополь.
Затем громко расхохотался, не стесняясь, так что прохожие стали оборачиваться. Некоторые осуждающе качали головой, бросая на него неодобрительные взгляды. Но его это, похоже, ничуть не смущало — он продолжал улыбаться, словно увидел в обыденном что то невероятно смешное и важное.
Наконец Геб остановился у серой, неприметной двери. На мгновение замер, будто любуясь её простотой, а затем ловко отступил на шаг в сторону, пропуская меня вперёд. Изысканно поклонившись и всё ещё веселясь, с театральным пафосом он произнёс:
— Только после вас, милостивый государь!
Я молча открыл дверь и зашёл в уютный полумрак приятно пахнущей кафешки. Ароматы свежезаваренного кофе, выпечки и корицы окутали нас, словно приглашая забыть обо всех страшных странностях дня.
Мы сели за ближайший столик у окна. Через стекло были видны спешащие прохожие, но здесь, внутри, время будто замедлилось. Я провёл ладонью по гладкой поверхности стола, ощущая его тепло и надёжность — реальный, осязаемый мир после всего увиденного.
Геб, всё ещё улыбаясь, раскрыл меню и громко, с нарочитой важностью, заявил:
— Итак, что будем заказывать? Предлагаю начать с чего нибудь сытного. День выдался… насыщенный.
Я кивнул, чувствуя, как напряжение постепенно покидает тело.
— Согласен, — тихо ответил я. — Что угодно, лишь бы горячее.
Официантка подошла почти сразу. Мы сделали заказ — горячий суп, бутерброды с ветчиной и два больших стакана чая — и стали ждать.
— Ты побывал в разных мирах, так? — всё ещё злясь, спросил я.
— Да, — ответил Геб.
— И что тебя больше всего поразило?
— Не понимаю… Там всё поразительно, — ответил он.
— Ну вот, из этого «поразительного» — что запомнилось, впечатлило, что ли?
Он задумался, потом посмотрел на меня серьёзно — видимо, взвешивая, стоит ли рассказывать. Затем кивнул скорее себе, чем мне, и тихо сказал:
— Ладно, слушай. Был я на одной планете, очень похожей на эту, но там не было никаких болезней вообще.
— Победили? — быстро спросил я.
— Нет, изначально не было. Ну, впрочем, сейчас это не важно. Только вот разразилась там страшная война, которая с их оружием длилась не одну сотню лет — по вашему летоисчислению. Цивилизация была очень духовно и экономически развита, на миллион лет старше вас. В общем, они перебили друг друга, и на всю планету остались только четыре самых сильных особи. И вот что меня удивило: там даже сама планета взбунтовалась. Я раньше никогда такого не видел. В общем, когда я прилетел, найти их не составило труда.
 Представь картину: тайга с низкими соснами, между которыми темнеют пятаки болот. На земле лежит снег — тонкий, сантиметров пять, — такой у вас называют осенним. По этому неглубокому снегу спокойно идут медведь и три лося.
Медведь идёт впереди, метрах в десяти, а сзади него — в ровную шеренгу — три лося. Причём два лося по краям — неестественного вида, очень высокие, примерно в два раза выше обычного, который шёл по середине. Все с рогами, но у этих двух по краям, рога как растопырённая человеческая ладонь, обращённая вперёд.
Вдруг налетает бешеный порыв ветра: ломаются ветки, тонкие деревья вырывает с корнем, и они с шумом и хрустом обрушиваются на идущих. Тогда два лося, идущие по краям, из своих рогов выпускают силовое поле — оно невидимым колпаком накрывает всех четверых. Воздух вокруг гудит, словно натянутая струна,  вихрь бьётся о барьер, не в силах его пробить. Но они продолжают спокойно идти дальше, будто не замечая буйства стихии. Земля под копытами лосей остаётся ровной, а вокруг бушует ураган, бессильный перед их силой. 
Внезапно ураган прекращается, на их пути появляется полянка с цветами — очень красными, знаешь, как кровь. Медведь останавливается и зубами начинает срывать один цветок за другим. Лоси сзади терпеливо ждут. И вот, когда он набрал полную пасть цветов, они двинулись дальше.
Прошли они совсем немного, и уже за следующим перелеском открывается заснеженная поляна с тринадцатью чёрными надгробными обелисками — наверно, в половину человеческого роста высотой каждый, - разбросанных хаотично по всей этой небольшой полянке. Видно было, что хоронили их в большой спешке: некоторые обелиски были наклонены, другие почти упали.
Медведь медленно, с очевидной печалью в движениях, встаёт на задние лапы. Лапой он бережно вынимает из пасти цветы — и один за другим —  кладёт их на могилы.
В воздухе разливается мелодия — старинная песня о войне и героизме, полная отваги и гордости.
Лоси замерли в безмолвном почтении. Их глаза, полные скорби, неотрывно следят за медведем. По щекам катятся редкие, крупные слёзы — как символы невысказанной боли.
Гебёкли умолк, по прежнему глядя в пол.
Мы долго молчали. Я всё ещё пытался осмыслить услышанное — в голове не укладывалось, что такое вообще возможно. Наконец я оторвал взгляд от стола и посмотрел  на него. Он сидел всё так же — ссутулившись, не поднимая головы.
— Это… — я запнулся, подбирая слова, — просто какой то невероятный бред… — искренне выдохнул я.

________________________________________