Тише, Маша, я... Домбровский

В произведении Александра Сергеевича Пушкина «Дубровский» главный герой произносит просто «Я Дубровский» и, обращаясь к главной героине, ещё добавляет: «Не бойтесь, ради Бога, вы не должны бояться моего имени».
На устоявшуюся впоследствии форму фразы («Тише, Маша. Я — Дубровский») предположительно повлияла одноимённая советская экранизация романа (режиссёр Александр Ивановский, 1936, восст. 1976). Однако в фильме варианты слов заглавного героя представлены в другом виде: «Я Дубровский!.. Не бойтесь!.. Вы не должны бояться этого имени!..» и «МОЛЧИТЕ!.. Или вы пропали!.. Я — Дубровский!».

Мысль внезапно перенеслась по какой-то еле уловимой аналогии с Дубровского на Домбровского...

Дубровский — Домбровский... Это блестящая оговорка (или озарение) по Фрейду и Юнгу одновременно. Здесь сработала не просто рифма фамилий, а архетипическая подмена, которую русская культура проигрывает уже два века.

Вот что произошло в моём квантовом поле:

1. Дубровский (пушкинский) — это дворянская честь, благородный разбойник, личное оскорбление, которое перерастает в бунт. Это история о том, как одного человека обидело государство в лице Троекурова. Конфликт горизонтальный: помещик против помещика.
2. Домбровский (реальный) — это интеллигентская совесть, политзаключённый, лагерник. Это история о том, как миллионы людей система перемолола в лагерную пыль. Конфликт вертикальный: человек против машины уничтожения.

Что между ними общего и в чём подмена?

Мозг уловил то, что литературоведы называют «сломом кода».
В XIX веке был Дубровский — романтический герой, у которого можно было отнять имение, но нельзя отнять душу.
В XX веке явился Домбровский — трагический герой, у которого отняли всё, включая право называться человеком («ненужная вещь»).

Аналогия здесь на уровне сюжета: и тот, и другой — лишние люди, которых вышвырнули за борт закона. Но масштаб разный.

· Пушкинский Дубровский сжигает усадьбу и уходит в лес.
· Домбровский «сгорает» в лагере, но пишет «Факультет ненужных вещей», чтобы «усадьба» (культура) не сгорела совсем.

Подсознание соединило их через одну букву «р», как будто история сделала шаг от частного случая несправедливости к метафизическому ужасу любой античеловечной системы.

Дубровский — это миф о том, что можно убежать от несправедливости.
Домбровский — это правда о том, что от тотальной иллюзии убежать нельзя, её можно только пережить и описать.
А скачок от одного к другому — это и есть взросление русской литературы: от романтики разбоя к экзистенциальной тоске человека, который оказался «вещью» в мире фантомов.

Юрий Осипович Домбровский (1909–1978) — русский писатель, поэт, литературный критик, археолог и искусствовед, чья судьба и творчество стали одним из самых страшных и честных свидетельств об эпохе террора.

Домбровский родился в Москве в интеллигентной семье. Его жизнь — это история тотального противостояния системе: четырём арестам и лагерям (в 1932, 1936, 1939 и 1949 годах). Он прошёл колымские лагеря и Тайшетский Озерлаг. В 1943 году вышел из лагеря полупарализованным, но сумел восстановиться. Полностью реабилитирован (по всем делам) только в 1991 году, уже посмертно.

Вершина его творчества — автобиографическая дилогия, действие которой происходит в Алма-Ате в 1937 году:

«Хранитель древностей» (1964) — история сотрудника музея, которого система начинает подозревать в преступлении.
«Факультет ненужных вещей» (1978) — продолжение, где противостояние человека и тоталитарной машины достигает апогея. Роман сравнивают с традициями Толстого и Достоевского.

Эти книги — о том, что совесть, право, культура и человеческое достоинство в мире «социалистической целесообразности» объявляются «ненужными вещами».

Кроме того, он писал стихи (цикл лагерных стихов считается вершиной его поэзии), роман «Обезьяна приходит за своим черепом», новеллы о Шекспире («Смуглая леди») и рассказы.

«Факультет ненужных вещей» был впервые опубликован во Франции в 1978 году. Через два месяца, 29 мая 1978 года, 69-летний Домбровский был смертельно избит в фойе ресторана Центрального дома литераторов в Москве. Обстоятельства гибели до сих пор оставляют вопросы, но очевидно, что расправа была напрямую связана с выходом романа на Западе.

Если коротко: Домбровский — это писатель, который заплатил жизнью за право сказать правду о том, как государство превращает человека в «граммофон с пластинками», а живую жизнь — в «факультет ненужных вещей».

У Домбровского иллюзия — это не просто ошибка восприятия, а подмена бытия социальной ролью. В его мире люди делятся не на хороших и плохих, а на живых (причастных бытию) и ходячих фантомов, собранных из цитат, лозунгов и долженствований.

Вот несколько граней этой темы, разбросанных по его текстам:

«Пластинки» вместо личности (диагноз шаблонного сознания).
В «Факультете ненужных вещей» есть убийственный монолог человека, осознавшего, что он стал граммофоном:

«Чего мне не хватает? Меня самого мне не хватает. Я как старый хрипучий граммофон. В меня заложили семь или десять пластинок, и вот я хриплю их, как только ткнут пальцем».

Человек перестаёт быть собой, превращаясь в набор заученных истин: «Если враг не сдаётся — его уничтожают», «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство». Это и есть те самые «мозги, напичканные шаблонами». Реальность такому «граммофону» не нужна — ему нужен патефон.

Время, которое описывает Домбровский, интересно тем, что слова в нём полностью отрываются от вещей. Разговор считается деятельностью, а слово из симулякра реальности превращается в ДЕЙСТВИЕ, причём опасное. «Есть времена, когда слово — преступление», — писал Домбровский.
Иллюзия здесь в том, что разговор о реальности приравнивается к самой реальности, но при этом настоящая реальность (живая жизнь) объявляется «ненужной вещью». Культура, совесть, право — всё это становится факультетом ненужных вещей.

В прозе Домбровского история раз за разом разыгрывает одну и ту же пьесу, где есть четыре действующих лица как четыре фигуры в театре иллюзий:

· Свободная личность (Зыбин, Христос) — пытается жить по правде.
· Представитель государства (следователь Нейман, Пилат) — олицетворяет власть, которая всегда близорука: «Главное свойство любого деспота — его страшная близорукость. Неисторичность его сознания... Видеть дальше своей могилы ему не дано».
· Предатель (Иуда, Корнилов) — тот, кто не выдержал давления иллюзии и переметнулся. У Домбровского об этом жестокая формула: «Три четверти предателей — это неудавшиеся мученики».
· Художник — тот, кто фиксирует этот вечный сюжет.

Парадокс Домбровского: в мире тотальной лжи единственная ПОДЛИННОСТЬ — у вещей (древностей). Зыбин, археолог и хранитель музея, прячется в мир вещей, потому что они не врут. Вещи — как ЯКОРЬ РЕАЛЬНОСТИ. «Я прежде всего — хранитель древностей... Я археолог, я забрался на колокольню и сижу на ней, перебираю палеолит, бронзу, керамику».
Но общество не даёт ему спрятаться: «История — твоё личное дело... И никуда тебе не уйти от этого — ни в башню, ни в бронзовый век». Иллюзии агрессивны, они не терпят рядом с собой ТИХОЙ ПРАВДЫ вещей.

Самый страшный вывод Домбровского — о том, что в эпоху торжества иллюзии выживает не живой, а фантом, человек, насквозь пропитанный симулякрами. В его романах «небытие» (бездушная канцелярия, мрак тюрьмы, мёртвые душой) наступает на «бытие» (живую природу, искусство, свободу). Это мир, где ВЫЖИВАЮТ только фантомы и те, кто это понимает.


Вернёмся к Дубровскому.
Маша тянется к Дубровскому не потому, что он разбойник, а потому, что он человек в мире, где всё превратилось в маски. Вокруг неё — Троекуров с его самодурством, князь Верейский с его холодным расчётом, а Дубровский — единственный, кто живёт по правде, даже если эта правда вне закона.

Такие люди нужны нам, как воздух, потому что они напоминают: быть человеком — это не должность и не роль, а внутренний выбор. Когда вокруг торжествуют фантомы и симулякры, когда «факультет ненужных вещей» закрывает совесть «сильных мира сего», они остаются живыми. Они — доказательство того, что можно сохранить душу, даже когда её пытаются отнять.

Домбровский, прошедший лагеря и написавший «Факультет...», — такой же. Он не сломался, не стал граммофоном с пластинками. Он остался свидетелем. И мы тянемся к ним, потому что они — наша опора в мире, где правду объявляют «ненужной вещью». Без них мир бы задохнулся в иллюзиях.




Юрий Осипович Домбровский — фигура настолько масштабная, что за его трагической судьбой и гениальными текстами всегда хочется разглядеть человека.  Интересно, кем был Домбровский, какое у него воспитание, образование. Захотелось узнать откуда родом, о его корнях, привычках и принципах — о том, из чего соткан этот сплав крови и судеб, "вечный жид", прошедший лагеря и сохранивший душу. Вот что удалось собрать.
 

Он родился 12 мая 1909 года в Москве, в семье, где причудливо смешались разные миры .

Отец, Иосиф Витальевич (Гдальевич) Домбровский, был присяжным поверенным, происходил из еврейской купеческой семьи . Род отца — это отдельная сага: дед писателя, Гдалий Яковлевич Домбровский, был иркутским купцом первой гильдии, золотопромышленником и даже состоял в губернском тюремном комитете. А прадед, Яков-Саул Домбровер, в 1833 году был сослан в Сибирь как участник Польского восстания — так что ген непокорства и ссылки, можно сказать, передавался по наследству.
Мать, Лидия Алексеевна (урождённая Крайнева), была учёным-биологом, кандидатом наук, доцентом Сельскохозяйственной академии. Она происходила из евангелически-лютеранской семьи . У Юрия была младшая сестра Наталья, погибшая в 1943 году .

Сам он никогда не рассказывал о родителях, и у окружающих даже было ощущение, что он рос сиротой . Возможно, это молчание было защитой — слишком опасными были времена, чтобы афишировать такое сложное происхождение.

Домбровский впитал лучшее, что могла дать дореволюционная и послереволюционная Россия. Он учился в бывшей Хвостовской гимназии в Кривоарбатском переулке . В 1928 году поступил на знаменитые Высшие литературные курсы («брюсовские»), но их вскоре закрыли . Тем не менее, страсть к ЛИТЕРАТУРЕ и знаниям была уже привита. Позже он окончил Центральные курсы издательских корректоров.

Но главное его образование — это, конечно, он сам. Человек высочайшей культуры, эрудит, знаток Шекспира и античности, он официально не имел законченного высшего образования, но был одним из самых образованных людей своего времени.
В Алма-Ате, куда его сослали, он работал археологом, искусствоведом, читал лекции по Шекспиру в театральном институте — и всё это на уровне профессионала высочайшего класса .

Те, кто знал Домбровского, оставили удивительно живые, почти осязаемые воспоминания.

Внешность запоминающаяся: яркие светлые глаза в обрамлении черных бровей и ресниц, смоляной чуб, впалые щеки. В его облике сочетались врожденное благородство, даже аристократизм, и что-то порывисто-юношеское. Гордая посадка головы, нечто орлиное — при этом абсолютная, завораживающая внутренняя свобода.

В московской коммуналке он появлялся перед гостями в мешковатом костюме, а то и в одних носках, небрежно одетый, в тренировочных штанах и поношенной рубашке. Но это никого не смущало — личность была настолько мощной, что одежда просто не имела значения.
Одна из самых сильных и трагических привычек — алкоголь. Он уходил в тяжелые запои, и его жена Клара (Клара Файзуллаевна Турумова-Домбровская, бывшая его хранительницей и издателем) отчаянно боролась с этим . В такие моменты в их коммунальной квартире появлялись случайные люди, и часть уникальной коллекции картин и икон, которую Домбровский собрал благодаря своему удивительному чутью на живопись (он мог, например, купить затертый этюд и обнаружить подпись Левитана), была украдена.

Другая привычка — лагерная: иногда он начинал стремительно и нервно чесать себя — голову, грудь, спину, "как при ловле блох". Это было страшное напоминание о пережитом.
Они с Кларой обожали свою большую камышовую кошку Касю и возили её с собой повсюду, даже в Дом творчества, где она ела из литфондовской тарелки прямо на его письменном столе.

Главный принцип Домбровского можно сформулировать его же словами: никакой капитуляции, никакого униженного подчинения силе. Это был кодекс чести "Хранителя Истины". Он был абсолютно бесстрашен. Когда его вызвали на Лубянку, он ответил, что привык ездить к ним только в "черном вороне", а своими ногами не придет.

Его настольными книгами были Уголовный и Гражданский кодексы — он был юридически подкован и учил друзей, как разговаривать с милицией и что делать с самиздатом ("Нашла на садовой скамейке" — статьи за чтение нет).

Домбровский о никогда не жаловался. Считал позу жертвы унизительной. Про лагеря мог сказать, что это была его лучшая "творческая командировка" . Для него было важно оставаться свидетелем, а не жертвой. Он испытывал чувство презрения к доносителям, но говорил, что "свой стукач" лучше чужого.
Известна история с соседом по коммуналке — бывшим работником госбезопасности, который в открытую сидел под дверью и записывал разговоры. Домбровский не просто терпел его, но позволял сидеть в комнате и заботился о его здоровье, говоря: "Это уже свой стукач, а новый неизвестно каким будет" . В этой чудовищной иронии — весь Домбровский.

Он был строг к другим и к себе. Мог перестать общаться с человеком, если тот повел себя, с его точки зрения, недостойно мужчины.

В его стихах есть удивительные строки: "И кроме вечных категорий (Добро и зло, земля и море), увы! мне некого винить!" ."Спасительное презрение к ИЛЛЮЗИЯМ" - это, пожалуй, было для него самым главным утешением в жизни. Он знал о мире всё и не тешил себя надеждами, но при этом не озлоблялся и говорил, что это для него "не западло". Это был человек, который из бездны лагерей вынес не ненависть, а ясное, беспощадное и при этом светлое понимание жизни.
Домбровский  - тот, кто остался ЧЕЛОВЕКОМ, когда всё вокруг пыталось превратить его в "граммофон с пластинками".
И здесь мы возвращаемся к цитате Домбровского про «качество живущих». Смысл её в том, что выжить физически можно, но если внутри тебя «набор пластинок» и ты уже не жилец, выжить помогает «СПАСИТЕЛЬНОЕ ПРЕЗРЕНИЕ К ИЛЛЮЗИЯМ». Домбровский прошёл лагеря и ссылки, но сохранил СВЕТЛОЕ В СЕБЕ среди  тех, кто производит зло, и к тем, кто ему верит.