Старая скрипка

С годами появилась у Штерна странная привычка - где-то часа в три-четыре пополудни начинало его клонить ко сну. Поначалу он боролся с этим и заставлял себя чем-нибудь заниматься, но к концу дня начиналась отчаянная головная боль, нередко не проходившая до утра. В конце концов Штерн решил не спорить с организмом и построил свой день так, чтобы выкроить пару часов для сна. Здесь, в Киеве, городе его детства, куда Штерн так любил приезжать на гастроли, звонить ему, кажется, никто не мог, тем более, в гостиничный номер. Поэтому резкая трель телефона, вырвавшая его из обычного дневного забытья, вызвала у него не столько раздражение, сколько недоумение. Он дотянулся до прикроватной тумбочки, снял трубку и сказал вежливо-безразличным тоном:
-Да, Штерн слушает.
-Даничка, ты меня узнаешь?- послышался в трубке чуть дребезжащий старческий голос.
Господи, "Даничка"! Только двое так называли его - мама и его первый учитель музыки, старый скрипач Эфраим-Герш, ребе Эфраим. Собственно, он был не таким уж старым, но шестилетнему Даниилу сорокалетний учитель казался глубоким стариком - может быть, из-за своей пышной, уже тогда седой бороды.
"Сколько же ему сейчас?- лихорадочно соображал Штерн. -Уже больше семидесяти,
конечно..."
-Да, ребе Эфраим,- спокойно сказал он,- я вас узнал сразу же.
-Я так и думал,- весело согласился тот. -Уж столько мы с тобой говорили, что грех было бы не узнать. Впрочем, ты теперь человек на весь мир известный, по всему Киеву афиши висят: "Лауреат международных конкурсов Даниил Штерн", а ведь и я к этому руку приложил. Ты сейчас, наверное, отдыхаешь перед концертом, так я постараюсь покороче. Хочу попросить тебя послушать одного мальчишку. Ему десять лет, живет с матерью на окраине Киева, отца нет. Я слышал, как он играет, и думаю, что тебе будет интересно его услышать.
"Очередной вундеркинд",- подумал с досадой Штерн. Он уже хорошо знал этих еврейских мальчиков-скрипачей и их фанатичных мамаш, уверенных в том, что их сын - второй Ойстрах или Гольдштейн. Как правило, их таланты дальше исполнения легких пьес не шли.
Правда, бывали и исключения...
-Хорошо. У меня гастроли до середины июня, пускай приходит девятого или десятого , часов в пять. Только пусть сначала позвонят. А как вы живете, ребе, как здоровье?
-Какое там здоровье в семьдесят лет, на ногах - и слава Богу, Дети уже выросли,
поразъехались, одни мы со старухой. Огородик, сад, живем помаленьку. Да тебе неинтересно это, ты вон на какие верхи поднялся. Ну, успехов тебе, не буду больше твое время занимать...
Положив трубку, Штерн подошел к окну гостиничного номера. Сквозь открытую форточку доносился обычный уличный шум большого города - гудки машин, свистки милиционеров, где-то в парке играл духовой оркестр, кричали под окном продавцы мороженого. Штерн никогда не вслушивался внимательно в эти звуки, постоянно сосредоточенный на неумолкающей музыке в нем самом - готовился ли он к концерту, шел ли куда-то или отдыхал, она звучала постоянно, знакомые мелодии или просто сочетания звуков, сплетающиеся в прихотливый узор. Он несколько раз пытался воспроизвести то, что возникало в нем, но при исполнении что-то невозвратимо терялось, и Штерн решил, что композитора из него не получится. "Хороший интерпретатор - тоже неплохо"- думал он.
Штерн оглядел свое временное жилище. Кровать, стол, стул, шкаф с потертыми дверцами, старое кресло, портрет Сталина на стене, отрывной календарь на 1941 год. Обычно Штерн останавливался в "Континентале", но сейчас там проходил слет стахановцев, и пришлось поселиться в первой попавшейся гостинице. По правде говоря, Штерн газет не читал, радио не слушал, даже шумные процессы над врагами народа его как-то не очень задевали - может быть, потому, что среди обвиняемых не было его родственников или друзей.
Штерн достал свою записную книжку и на листке, где он отмечал, что надо будет сделать на этой неделе, написал: "9.06 слуш. 17.00".
Телефон зазвонил без пяти пять.
-Товарищ заслуженный артист, тут до вас женщина с дитем, говорят, вы их ждете.
-Да, пропустите их, пожалуйста.
Штерн осмотрел номер, не валяется ли где-нибудь не предназначенная для постороннего взора вещь, и сложил аккуратной стопкой разбросанные на столе листы партитуры.
Женщина оказалась худенькой, скромно одетой, с тихим голосом, в котором звучало плохо скрытое волнение.
-Ребе Эфраим приехал к дочке, а она наша соседка, и услышал, как Илюша играет. Я, говорит, попрошу моего бывшего ученика, а теперь знаменитого артиста Даниила Штерна, чтобы он мальчика послушал, пусть скажет, что ему дальше делать.
Штерн смущенно улыбнулся. Одно дело - читать в газетах восторженные рецензии, и совсем другое - слышать, как тебя прямо в глаза называют знаменитым без всякого желания польстить.
-Садитесь на стул, здесь вам будет удобно, а я в кресло. Илюша, я тебя слушаю.
Мальчик, который молча стоял, прижимая к себе великоватый для его роста футляр, огляделся и, не найдя ничего подходящего, положил футляр на пол, раскрыл его и вытащил скрипку. Штерн из своего угла не мог как следует рассмотреть инструмент, да ему это было и неинтересно - сколько скрипок в своей жизни он держал в руках, от Страдивари до продукции какой-нибудь музыкальной фабрики, изготовлявшей скрипки наряду с пионерскими горнами и детскими ксилофонами. Он откинулся в кресле и закрыл глаза.
Штерн ожидал чего угодно, но то, что он услышал, заставило его удивленно приподняться. Широкий, бархатный звук, принадлежащий скорее виолончели, чем скрипке, повис в воздухе, он длился невероятно долго, потом взмыл вверх, задержался на мгновение и вдруг распался на несколько тонов, как будто две или три скрипки играли одновременно. Штерн знал секрет этого звучания, но он был опытным скрипачом, а тут - десятилетний мальчик...
Мгновенная пауза - и на Штерна обрушилась лавина звуков. Его обостренный слух моментально выделил основную мелодию, которая повторялась в разных тональностях, обрастала сопутствующими нотами и опять оставалась в одиночестве, потом откуда-то навстречу ей возникла другая мелодия, они шли некоторое время рядом, потом первая исчезла, а вторая зазвучала широко и торжествующе. Что-то настолько знакомое почудилось в ней Штерну, что он судорожно вцепился в ручки кресла, пытаясь вспомнить, и вдруг ошеломленно понял - это то же, что звучало в нем самом! Конечно, мелодия была другая, но построение музыкальной фразы, ее развитие и угасание, даже ритм - все это было его, Штерна, тайное и так и не выплеснувшееся на нотный лист...
Мальчик опустил смычок. Первое, что увидел Штерн, открыв глаза, было лицо женщины, напряженно всматривавшейся, в него в надежде угадать, понравилась ли ему игра сына.
Штерн чуть заметно улыбнулся ей и повернулся к мальчику.
-Это твоё?
Тот кивнул.
-Я так и думал. Покажи, пожалуйста, скрипку.
Теперь Штерн мог рассмотреть ее вблизи. Конечно, это была работа мастера, и мастера опытного, но сделана она была с явными нарушениями законов построения скрипок - искаженное соотношение длины и ширины, другая форма обвода корпуса, смещенные отверстия в нем и прочие, более мелкие неправильности, заметные только опытному глазу. И вместе с тем чувствовалось, что все это было сделано специально, для какой-то, неведомой никому, кроме мастера, цели.
Штерн взял из руки мальчика смычок, отметив про себя его непропорциональную длину, провел по струнам, и скрипка отозвалась ему таким глубоким и чистым звуком, что у Штерна перехватило дыхание. Справившись с волнением, он заиграл своего любимого Сарасате - и опомнился, лишь когда последний звук повис в воздухе. У Штерна в последние годы была великолепная скрипка работы старой итальянской школы, он помнил каждый оттенок исполняемой им музыки, но сейчас она приобрела какое-то новое звучание, и он затруднился бы ответить, какое было лучше.
Штерн опустил скрипку и встретился глазами с мальчиком. Тот смотрел на него так, как смотрели бы язычники на спустившегося с неба бога. Штерн повернулся к женщине.
-Откуда у вас эта скрипка?
-А еще с гражданской. Мой Федор был у красных, и как-то заняли они шляхетскую
усадьбу. Хозяева убежали еще раньше, остался управляющий с дочкой, лет двенадцати.
Женщина оглянулась на мальчика и понизила голос.
-Хотели ее снасильничать, а Федор вступился, "дите ведь еще",- говорит. Еле отбил. А ночью подошел к нему управляющий и говорит: "Я тебе век обязан буду за дочку, отблагодарил бы, да нечем, только вот это,- и подает ему скрипку. -Хозяева с собой не увезли, не до того было, а вещь это ценная". Федор стал отказываться, играть, мол, не умею, а тот настоял. "Бери, говорит, вдруг твой сын играть будет. Эта скрипка не простая, ее сто лет назад сделал один пан. Он ездил в Италию учиться на скрипичного мастера, вернулся и влюбился в одну панночку. А она на него и смотреть не хотела. И решил он сделать такую скрипку, чтобы сыграть на ней - и панночка его полюбит. Только пока он скрипку делал, панночка замуж вышла. Так он скрипку ей на свадьбу в подарок прислал, а сам куда-то делся. У жениха никто в семье не играл, так и провисела скрипка на стене. Возьми, может, у
тебя ей больше повезет".
Женщина вдруг замолчала, взглянула на часы и всплеснула руками.
-Боже ты мой, уже седьмой час! Что же мы у вас столько времени отняли !
-Ничего,- успокоил ее Штерн. -Сегодня у меня концерта нет. Продолжайте, я вас слушаю.
-Ну вот, вернулся Федор с войны - дом пустой, ни семьи, ни вещей. Повесил он скрипку на стену и стал жить. Десять лет бобылем прожил, а в тридцатом мы встретились случайно в Киеве и сразу друг другу полюбились. А я в семье шестая, и старшие сестры еще не замужем. Отец ни в какую: "Чтобы еврейская девушка за русского вышла!" Да времена уже были другие. Уехала я в Киев к Федору, а в следующем году, когда Илюша уже родился, все мои в нашем селе от голода умерли. Когда я узнала, у меня молоко пропало, еле сына спасли.
Женщина опустила голову.
-Если вам тяжело, не рассказывайте,- тихо сказал Штерн.
-Да я уже все рассказала. Жили мы, как все, понемногу хозяйством обзавелись. У Федора руки золотые были, сам все делал, и Илюше кроватку, и мебель всякую. А в тридцать пятом открылась у него старая рана, еще с войны, и не спасли.
Опять наступило молчание.
-А как Илюша научился играть?- спросил Штерн.
Женщина улыбнулась.
-Федор мой раз в год скрипку со стены снимал, проведет по струнам - и опять в футляр. А как-то, Илюше года три было, пришли мы домой, а он снял со стены скрипку, раскрыл футляр и водит смычком по струнам. Федор скрипку отнял и запретил до нее даже дотрагиваться. Только кажется мне, что Илюша тайком от нас все-таки играл, как мог. Как Федор умер, мне совсем тяжело стало, денег нет, а сына растить надо. Соседка и посоветовала мне жильца пустить. Не хотела я чужого в доме, а делать нечего. И попался мне жилец, немолодой уже, работал где-то в оркестре. Как увидел скрипку, заахал, говорит:
"Это очень старая и хорошая скрипка, если позволите, я на ней поиграю". А мне-то что, он же ее не испортит. И как заиграл он, выбежал Илюша и замер, стоит и слушает. Жилец говорит: "Я и сынка вашего научу". И каждый вечер сидели они вдвоем и занимались. Два года он у меня жил, а в тридцать восьмом исчез.
Женщина опасливо оглянулась на дверь.
-Тогда многие пропадали, вы же помните. А Илюша сам продолжал играть. Я женщина необразованная, в музыке не разбираюсь, скажите мне, будет из него музыкант, или пусть
лучше чем-нибудь другим займется?
"Он уже не сможет заниматься ничем другим,- подумал Штерн,- и не будет мне прощения, если я ему не помогу". Но вслух сказал только:
-Будет из него музыкант, и хороший. Но ему надо учиться. В сентябре начнутся занятия в музыкальной школе, и я скажу вам, куда надо идти. Вы где живете?
-Да недалеко, на окраине. Вы улицу Дорогожитскую знаете? Она к Бабьему Яру ведет.
-Знаю,- улыбнулся Штерн,- я же киевлянин.
-Вот в самом начале наш дом, там еще высокие мальвы у забора.
Штерн кивнул.
-Ну, до сентября еще далеко, пока я хочу кое с кем об Илюше переговорить. Вы можете прийти ко мне в следующее воскресенье, а лучше - через одно? У меня как раз закончатся
концерты, и времени будет больше.
-Конечно,- обрадовалась женщина,- мы обязательно придем.
Когда за ними закрылась дверь, Штерн вытащил свою записную книжку и, подчеркнув два раза, написал: "Илюша. Воскресенье, 22 июня".