Елена Шварц

Елена Шварц называла себя «человеком средневекового сознания».
Одна из самых значительных фигур ленинградского андеграунда.
Королева поэтов.
Была какое-то время женой Евгения Вензеля — поэта безумно одаренного и с невыносимым характером.
Красивая, талантливая, ранимая и нежно мной любимая.

***

Так сухо взорвалась весна,
Уже и почки покраснели,
Но выпал серый, сирый снег
На день второй Святой недели.

Он выпал на грачей суровых,
Сидящих твердо в гнездах новых,
Он первую ожег траву,
Я думала — зачем живу?

Всё покачнулось, будто в вере,
Котенок дико завопил,
Спустилась чаша, будто череп,
И Бога Бог в саду молил.

И Троицы на миг крыло
Как бы подбитое повисло,
Ума качнулось коромысло,
И кануло на дно весло.

Набухли от воды кресты,
Пытались расцвести могилы,
Средь плодородной черноты
И в синем сумраке бродили.

Не всё равно ли, сколько жить?
Мешок, что шею натирает,
Воспоминаний груз вмещает —
В шесть, в шестьдесят
Такой же он: взгляни назад.

То выбросишь, а то положишь,
А после потеряешь весь.
Жить — чтобы лучше стала я?
Но лучше уж бывала я,
А после снова, как свинья,
В грязи валялась.

Себе скажу я в укоризне:
Плывет река, и лодке плыть.
Как утреню — вечерню жизни…

***

Это стихотворение — чистое средневековье, но не книжное, а воплощенное.
Здесь нет пейзажа как такового — есть литургическая драма, разыгранная на голой земле, среди набухших крестов и могил, пытающихся расцвести.
Весна у поэта взрывается «сухо» — не влагой, не соком, а сухим, раскалывающим звуком.
И в этот разрыв, в самый светлый день Святой недели, падает «серый, сирый снег» — сиротский, ненужный, попирающий законы жизни.

Для человека средневекового сознания нет случайных примет.
Снег на второй день Пасхи — не каприз погоды, а знамение.
 Мир покачнулся, вера дала трещину, и в этот момент всё живое откликается по-своему: грачи сидят сурово, котенок вопит дико, а в Гефсиманском саду — там, за гранью времен — «Бога Бог» молит о чаше.
Шварц не боится этой богословской смелости.
 Чаша спускается, «будто череп» — Голгофа уже здесь, в этой минуте, где кресты набухают водой, а могилы пытаются стать цветами.
 Смерть и воскресение перепутаны, как времена года.

И тогда возникает главный вопрос, которым средневековый человек мучает себя наедине с Богом:
«Не всё равно ли, сколько жить?»
Память — тяжелый мешок, натирающий шею.
Он кочует с нами из детства в старость, и в шесть, и в шестьдесят — один и тот же груз.
Его можно перебирать, терять, выкидывать, но суть не меняется.
И дальше — самое честное, самое страшное и одновременно смиренное: «Жить — чтобы лучше стала я?»
 Попытка оправдать свое существование нравственным ростом.
Но тут же — отрезвление:
 «Но лучше уж бывала я,
А после снова, как свинья,
 В грязи валялась».
 Никакого прогресса, никакой восходящей линии.
Только падения и редкие подъемы, только круговорот святости и свинства в одной человеческой душе.

И всё же финал — не отчаяние.
Шварц обрывает эту судорогу самоанализа удивительным покоем:
 «Себе скажу я в укоризне:
 Плывет река, и лодке плыть.
 Как утреню — вечерню жизни…»
Здесь нет борьбы.
Есть принятие — не пассивное, а литургическое.
Жизнь течет, как служба: утреня сменяется вечерней, и это не бессмысленно, а священно.
 Даже если ты — всего лишь лодка, плывущая по реке.
 Даже если снег выпал на Пасху.

В этом и была Елена Шварц — человек, для которого каждое мгновение становилось иконой или фреской, где святые соседствуют с котами, кресты — с черепами, а Бог молит Бога посреди цветущей черноты.
 И это средневековье длилось в ней всегда — до самого конца, до той вечерни, которая приходит за утреней.