Сообщение Часть II Глава 15

— То есть, когда вы говорите «становиться человеком», — он выделил это слово интонацией, — вы подразумеваете некую группу лиц? Коллективный разум, действующий как единый организм… Дракон? Так, профессор?
Профессор расплылся в улыбке. Это была улыбка человека, который только что изящно обыграл компьютер в шахматы, используя баг в прошивке.
— Именно так, голубчик. Совершенно верно.
— Но вы же сами только что вещали, — Лебедь позволил себе легкую шпильку, — что сеть трещит по швам от доказательств. Миллионы ежедневно натыкаются на фальшивки: переписанная история, подтирка архивов, липовые артефакты. Я молчу про классику жанра — пандемии, войны, ошейники тотального контроля. И что? Тишина. Гробовое молчание. Всех всё устраивает, лишь бы в собственном стойле было сухо и сытно, а в визоре — яркая картинка. Каждый сидит в своей норе, обнимает свой личный кусок счастья и дрожит, как бы сосед не откусил. Каждому его личный уютный мирок, его персональное «счастье в рассрочку» дороже любого всеобщего блага. Этих людей не объединишь — они скорее съедят друг друга, если им пообещают скидочный купон на кривые зеркала и стеклянные бусы.
Профессор издал короткий смешок, похожий на кряканье старого реле.
— А вы знаете, Лебедь, какой запрос сейчас рвет поисковики в клочья? Главный вопрос современности: «Как выжить в этом бедламе и не поехать кукушкой?» Большинство уже дошли до ручки, голубчик. Они чувствуют, что их ведут на бойню, но не знают, как перемахнуть через забор. Им нужна правда, чистая, как медицинский спирт, уже отфильтрованная и разлитая по мензуркам. Сами они палец о палец не ударят — будут вечно глотать вливаемый им денатурат лжи.
Профессор поднял палец, подчеркивая важность момента:
— Людям надо помочь, Лебедь. Их надо подтолкнуть, придать им, если угодно, нужный вектор. Сами по себе они — лишь статистический шум. Им нужна цель и нужен вожак. А иначе «дракон» никогда не расправит крылья.
— В вожаки я точно не гожусь, — буркнул Лебедь, разглядывая мутные чаинки на дне. — Я в собственной-то жизни запутался, как первокурсник в интегралах, а вы предлагаете мне вести это стадо в светлое будущее.
— Возможно, — сухо обронил профессор. — Но когда мы вывалим правду на всеобщее обозрение, как самосвал с навозом посреди парада, каждому придется выбирать на чью сторону встать. Сейчас-то у них лазейка есть: дескать, мы люди маленькие, нас обманули, подсунули фальшивку, мы, мол, жертвы обстоятельств... И в этом уютном коконе они старательно в упор не видят очевидного скотства. Пребывают, так сказать, в благостном неведении. Но если нарыв вскрыть — всё, голубчик. Отговорки кончатся. Тут ты либо «за», либо «против». Придется либо вставать в строй, либо признавать себя сволочью. Третьего не дано.
Лебедь слушал, не поднимая глаз. Профессор тоже как-то внезапно осунулся, лицо его превратилось в маску из сухих морщин.
— Поймите, Лебедь: всё самое паскудное в этом мире творится с молчаливого согласия большинства. Кто-то должен первым сказать «нет», отчетливо и внятно. Миллиарды людей сейчас задыхаются в собственном бессилии, и им нужно помочь обрести опору. Вытащить их, пока горизонт событий не сомкнулся. Ведь каждый из них сейчас — латентный убийца, понимаете вы это или нет? Да, палец на спусковой крючок кладет не он, но приговор-то выносится с его молчаливого одобрения. Ежедневно гибнут тысячи ни в чем не повинных душ просто потому, что антропосфера хранит гробовое молчание. И сколько бы эти «молчальники» ни втирали себе мазь неведения, подсознание всё равно фиксирует грех. И делает их несчастными, превращая жизнь в серую труху. Мы обязаны дать им шанс стряхнуть эту дрянь с души. Исправить траекторию, пока еще есть запас высоты... Пока ещё не поздно...
Профессор вдруг осекся, словно наткнулся на невидимую стену, и замолчал, глядя в пустоту между книжными полками.
— Что «пока не поздно»? О чём это вы, профессор?
— В литературе, — издалека начал профессор, задумчиво вертя в пальцах пустой подстаканник, — беллетристы, как правило, занимаются деликатным мошенничеством. Они берут наши сегодняшние болячки и аккуратно пересаживают их в почву далекого будущего. И читатель к этому привык, он на это согласен. Читатель поглощает антиутопии, смакует очередной постапокалипсис и ласково убеждает себя: «Да, паскудство налицо, но ведь это когда еще будет! Мои кости к тому времени в пыль рассыплются». Так вот, Лебедь, у меня для вас паршивые новости. Будущее уже здесь, оно вломилось без стука и воняет гарью. Последствия наступили, откладывать некуда. Миры лопаются, как дешевые презервативы.
— Как это — лопаются? — Лебедь почувствовал, как в горле встал комок.
— А вот так. Люди напрочь забыли, что человеческий организм — это не просто мешок с требухой, а гармоничный симбиоз миллиардов разрозненных частиц. И каждая из них, заметьте, — отдельная Вселенная. Все они подчинены общему ритму, все резонируют на одной фундаментальной частоте. И когда помыслы человека, его глубинные интенции совпадают с этим вселенским током, возникает то, что мы называем счастьем. Тело буквально звенит от восторга, каждая клетка поет в унисон. А если собрать таких людей вместе — наступает эйфория, коллективный резонанс с мирозданием. Это, голубчик, и есть норма. Но…
— Что «но», профессор?
— Но если ваши намерения вступают в клинч с логикой Вселенной — а в нашем перекошенном мире именно так и происходит, — включается механизм самоуничтожения. Биологический субстрат всё еще пытается вибрировать в такт космосу, а сознание, изуродованное страхом и ложью, встает в жесткую противофазу. Они начинают гасить друг друга, Лебедь! Пик одной волны бьет в провал другой. В результате — застой, гниль, болезни и финал в виде белых тапочек. Жизненный ток падает до нуля, и персональный мир человека сжимается в точку. Пространство сворачивается, как прокисшее молоко, свет гаснет, и реальность попросту аннигилирует, оставляя после себя ледяную пустоту. Деструктивная интерференция, голубчик. Неосознанное самоубийство.
Профессор выдержал паузу, достойную злодея или пророка, и продолжил:
— Но и это еще не финал, голубчик. Начинается цепная реакция. Мы же все перепутаны, как провода в неисправном щитке. Реальности каждого из нас, сплетаясь в единый континуум, начинают деградировать сообща. Кто-то рассыпается в чистый код, в безличную информацию — это у верующих называется «отправиться в рай». Возвращаются в лоно системы, окончательно стерев себя как личность. Другие реальности, схлопываясь, выделяют лишь порцию тепла и короткий электрический разряд — вот вам и «геенна огненная». Это как щёлкнуть рубильником, проскочила искра — и привет, осталась только зола. А те, кто покрепче, трансформируются во что-то совсем иное, в чуждую, нелюдскую реальность. В любом случае, Лебедь, наш мир трещит по швам, а смежные миры корёжит так, что страшно смотреть. Это уже не теоретические выкладки, это катастрофа. И Бог весть, как эта турбулентность скажется на том слое реальности, где сейчас находится ваша жена. Ваши шансы на рандеву, если процесс не купировать, стремятся к абсолютному нулю.
— Согласен, профессор, — Лебедь сжал кулаки, чувствуя, как внутри ворочается тяжелая, холодная решимость. — Пора лезть в щиток. Если единственная цель этого аппарата под названием «государство» — разобщить нас и доить досуха, значит, пора менять архитектуру. Выход один — возвращение к царству. К единственной по-настоящему антропоцентричной системе. Но обыватель ведь разницы в терминах не ловит. Для него что «царство», что «государство» — одна и та же контора, где выдают справки и закручивают гайки. Им не с чем сравнивать. С пеленок в подкорку вбито: справедливое общество — это для фантастов и кликуш, утопия.
Лебедь невесело усмехнулся и взглянул на профессора.
— Они прощают этой государственной махине любое паскудство, как слабовольный рогоносец прощает хронические измены гулящей жене. Просто потому, что им внушили: эту мегеру полагается любить по факту прописки. А любви-то нет — один только тупой, парализующий страх остаться в пустоте.
— А вы неплохо завернули, Лебедь! — Профессор сухо, по-стариковски хохотнул, и в этом смехе прорезались неприятные, металлические нотки. — Близкая вам аналогия, понятная. Но теперь извольте взглянуть на этот пасьянс с другой стороны. Вы снисходительно прощаете государству любые пакости, как неверной жене, только потому, что свято убеждены: это — ваша законная супруга. Родная, так сказать, плоть и кровь. А теперь представьте на секунду, что вскрывается подмена.
Профессор подался вперед, и его лицо в неверном свете лампы показалось Лебедю высеченным из серого камня.
— Представьте, что баба, с которой вы делите стол и постель, которая потрошит ваши заначки, методично гробит ваше здоровье и отравляет само существование, — вовсе не жена. А приставленный к вам двойник. Обыкновенный функционер Тайной Канцелярии на окладе. А настоящая ваша суженая в это самое время гниет в сыром подвале этой Канцелярии, задыхается там и только и делает, что ждет, когда же вы, наконец, протрезвеете и придете её спасать. Ну? Что вы мне на это скажете, голубчик?
Лебедь почувствовал, как в груди вскипает тяжелая, черная ярость. Кулаки сжались сами собой, до белых костяшек, до хруста в суставах. Он уже набрал в легкие воздуха, чтобы выдать какую-то вескую, окончательную тираду, но профессор вдруг мгновенно сменил тон и жестом пресек его порыв.
— Кстати, о женах, — буднично, словно сообщая прогноз погоды, проговорил старик. — Ваша только что изволила проснуться и отправилась в ванную. Советую вам немедленно возвращаться в свою метрику, пока она вас не хватилась и не наделала каких-нибудь фатальных глупостей.

***

Студия была погружена в тот особый сумрак, где предметы теряют свои очертания, становясь лишь тенями в ожидании мастера. В этой тишине он был единственным законом. Он — дирижер, чья воля направляла невидимые токи воздуха. Она же стояла перед ним, как чистый лист пергамента, еще не знающий тяжести чернил, — безмолвный секрет, чья скромность была лишь формой глубочайшего ожидания.
Их взгляды встретились, и это было подобно чтению сложной партитуры: мгновенное узнавание, принятие неизбежного. Он смотрел на неё так, как смотрят на оркестр перед первым взмахом палочки — вдохновенно, властно и пугающе чисто. Из складок тяжелых штор, казалось, доносился шепот, призывающий к дерзости.
Первое касание его губ было не поцелуем, а извлечением звука — тонким, едва уловимым дыханием флейты. Его рука легла на её талию, обозначая границы его владений, и в её груди тут же отозвался метроном, отсчитывая секунды её капитуляции.
Он превратил свои губы в смычок. Одним непрерывным, тягучим движением он объединил её шею и грудь, словно связывая ноты в бесконечное легато. Ласки рассыпались по её коже, гонимые нетерпеливым арпеджио, подчиняя её тело чужому, властному ритму.
Она видела в зеркале свой собственный силуэт — изгиб виолончели, выставленной на обозрение. Его пальцы, словно по грифу, скользили вниз по её спине коротким, жалящим пиццикато. Она зажмурилась. Стон сорвался с её губ, когда она почувствовала, как этот музыкальный колдун разжигает в ней пламя, не терпящее возражений.
Затем звуки стали тяжелее. В симфонию их тел вступил орган — его мощь была сокрушительна. Рассудок рвался, рассыпаясь на острые осколки стаккато, пока они кружились в этом ритмичном танце плотских искушений.
— Да, — шептал его ритм.
— Быстрее... — отвечало её тело.
Его руки в священном исступлении терзали невидимые струны её существа. Крик, дрожь, высокая трель на самом краю падения. Крещендо затопило её душу, стирая границы между звуком и плотью.
Когда чаша была испита до дна, наступила тишина новой тональности. В глубокой истоме, охватившей её, не было больше страха — лишь безмолвная просьба повторить этот безжалостный и прекрасный этюд.