Мономиф длиною в осень

Это история одной осени. Но не листопада и вечерних туманов — они были лишь декорациями. Эти несколько страниц о Пути, который нужно было прошагать (а где-то и, сжав зубы, проползти), чтобы к ноябрьскому снегу снова научиться дышать.

Та осень 2025-го стала для меня не просто сменой сезона. Она оказалась полноценным путешествием. Я отправился в него, не подозревая о маршруте и карте. Собирая лишь впечатления: утренний кофе на даче, сопротивление собаки на площадке, шум стадиона, тишину больничной палаты. Только оглянувшись (а этот брошенный взгляд назад — был как творческое озарение, или когда тебя вырывает из сна, но ты успеваешь понять в этот миг пробуждения что-то невероятно важное для себя), я увидел в них чёткие этапы древнего мономифа — той самой универсальной схемы испытаний и возвращения, что описана у Кэмпбелла.

Этот текст — разбор Пути. Но не эпического похода за славой, а внутренней экспедиции обычного человека к самому себе через кризис. Здесь вы не найдёте выдуманных сюжетов. Только реальные координаты: парк у дома, дача в Киржаче, сектор 104 на «Динамо», палата реанимации.

Я написал это как отчёт проводника, который прошёл маршрут и теперь может показать: где ожидать испытаний, как распознать союзников, в какой момент искать награду. Этот «осенний мономиф» — доказательство на личном опыте: схема тысячелетней давности работает здесь и сейчас. Она — не теория, а практика жизни.

И если ваша осень (или весна, или любое другое время) вдруг станет Дорогой — эта карта может оказаться полезной.

*****

Мы сидим с Браном в обнимку на крыльце и смотрим на капли, которые всё сильней и сильней барабанят по крыше. Он просовывает голову под руку, устраиваясь удобней. А я выпускаю дым в сторону, чтобы ему не мешать. Его мягкая шерсть слегка намокла, и на руке остаются волоски, после того как проводишь по ней. За долгие годы с собакой привыкаешь к этому «запаху после дождя». Дочь в такие дни возмущается: «Он воняет!» Я отвечаю: «Не воняет, а пахнет собачкой». Этого не понять, если не поднимал на руки этот вырывающийся, но при этом счастливый комок меха; эту прижимающуюся к тебе морду, когда несешь его грязного в ванну; когда он прыгает на парковую скамейку, призывая к игре, а ты не ругаешь его за грязные отпечатки на джинсах. Их я легко постираю, ведь я вижу огромную любовь, которую очень трудно измерить человеческими мерками. Она просто другая, но точно не менее сильная.

Сейчас нам хорошо. Именно обоим. Я это чувствую. И очень чётко понимаю, что если бы продолжил вчерашний эксперимент (мы ездили на занятие с кинологом, где он сражался, не желая выполнять команды, жалостливо крича в мою сторону, а потом, сумев вырваться, примчался и прижался к моим ногам), то лишился бы этого. Да, я бы получил очень послушную собаку. Это, конечно, хорошо. Но не такой ценой. Не ценой собачьего доверия и сделки с совестью. Как говорил юный Володя Ульянов: «Мы пойдём другим путём».

*****

Утренние сумерки. На Вахчелке — редкие крики уток. Кофе и первая сигарета на веранде. Подхожу к ступенькам и вглядываюсь в полутьму. Тут же с клёна, что напротив дома, бесшумно, как большой увядший лист, слетает сова. Машина и забор в инее. Вот и она — осень.

Восходит солнце. Клочья тумана висят в верхушках деревьев Шутова угла. Сосны вцепились в него иголками и не дают развеяться.
От забора, где на металл попадают первые лучи, идёт пар. Бран шуршит листьями, бегая по своим собачьим делам вдоль дачной дороги. Завтра в Москву…

*****

К вечеру вместо дождя пошёл редкий-редкий мокрый снег. Всё-таки Покров. Освещая фонарём дорогу, мы прошли с Браном до конца дач. В ярком луче «маглайта» кружился пар изо рта и первые снежинки осени. Оставив пса во дворе, я сходил за телефоном, но как ни старался — поймать в кадр снег не мог. Только яблоня в оконной подсветке, вся в золотой листве, осталась на фото — не смогла растаять.

*****

Утро 15-го погрузило нас в каменный век. Во всей округе не стало электричества. Вода ведром из колодца, чай на газовой туристической горелке, и даже заготовка дров для камина без сабельной пилы превратилась в квест. Нормально было только Брану. Сухой корм и «паучи» не требуют холодильника, а мячику не нужна розетка — его кидает хозяин. Картину мира собаки портил только постоянно идущий дождь. Он был не против играть и под ним — я был не готов…

К закату ливень устал, а с сумерками появился свет и все радости жизни. Интернет, горячая вода и микроволновка. Сварив кофе, я вышел во двор. Небо развеялось, но от леса пополз туман. Такой «кинговский», с неведомым внутри. Подойдя к беседке, я услышал, как в Вахчилку шумно плюхнулись бобры — почуяли меня. Такие у нас тут чудовища в тумане, с хвостом - лопатой, а не щупальцами.

*****

Мы идем с Браном по октябрьскому лесу. Дорога петляет среди недавних вырубок. Летом, поросшие высокой травой и молодым кустарником они не так бросаются в глаза. А сейчас, неубранные скелеты срубленных деревьев делают пейзаж неуютным.
Бран старательно обходит лужи. Намочит лапу, задумчиво посмотрит на нее, и дает задний ход. Вроде бы в деревне родился. То ли дело мой прежний пес, тот мчался напролом. Да еще нет-нет, а и хлебнет из подтишка. Хотя появился на свет в центре Москвы от привезенных «истинных арийцев». Вот и подумай, откуда у кого что?
Идя сейчас, здесь, в абсолютной тишине, мне кажется, что осень - это и правда время стихов. Увядание природы среди яркой листвы должно затрагивать что то романтическое. Но сегодня это почему то не работает. Лучше чем «мы в осеннем лесу, на опавшем листу» у меня не получается. 
Еще поворот и «родной» дым из трубы. Перед уходом я закрыл дверь в неотапливаемую камином кухню, поэтому в зале даже жарко. Вороша в топке почти прогоревшие дрова, смотрю на часы. До конца очередного отключения электричества осталось три часа - не долго уже)

*****

В Москве наша с Браном жизнь вертится в основном вокруг Герценского парка — небольшой зелёной зоны у одноимённого пруда. Благодаря детищу коронавируса — «удалёнке», — я хозяин своего графика и могу три раза в день практически беззаботно шляться с собакой среди облагороженных остатков дореволюционных аллей.

Иной раз мне кажется, что если отвечать на вопрос о том, чем занимаюсь, я могу с чистой совестью назвать себя экспертом по прогулкам в парках. Такая разновидность праздношатающегося критика) Судите сами: Apple Watch выдаёт в сводке в конце недели около 100 000 шагов. И большинство выполнены в московском парке. Умножаем на 52 недели, а потом на 25 (именно такой у меня стаж с тремя собаками), и получаем сумасшедшую сумму в 130 миллионов шагов. Это точно цифра эксперта.

Вечерние прогулки я люблю больше всего. Их только немного портят пятницы и праздники, когда парк становится зоной отдыха и веселья. Вот и сейчас, несмотря на половину первого ночи, две разнополые маргинальные личности на лавочке поют: «У нас дома детей мал-мала». С редким воодушевлением, надо отдать должное, — хотя понятно, что если у них и есть дети, то их воспитанием они себя не обременяют. Я быстро миную их: одно время у Брана появилась поганая привычка пугать в ночном парке людей. Он до поры до времени шёл как ангел, но внезапно делал угрожающий рывок в сторону сидящих. Их испуг его явно радовал. От этого я его срочно отучил, но до сих пор стараюсь подстраховаться.

Теперь парк освещён. В смысле, все тропинки залиты светом, а не святой водой. И с апреля по октябрь везде можно встретить ежей. Раньше, в темноте, было слышно, как они шуршат в листве, а теперь оказались повсюду. Подходишь — и зверёк застывает. Но Брана ежи не интересуют. Сколько раз я в упор, чуть не тыкая его носом, говорил: «Смотри, ёжик!» Но он с полнейшим равнодушием проходит мимо.

Ежи — это колорит ночного парка. Как и масса забавных и не очень личностей, что я перевидал за четверть века. Вот и сейчас, повернув голову, я в первый момент не понимаю, что вижу. В голове молнией мысль — «Звонок». Да, та сцена, где «Оно» вылезает через кинескоп. Можно притворяться, но от неё всем было не по себе. А тут, на парковой скамейке, я вижу женщину в какой-то хламиде, лицо закрыто свисающими до земли волосами. В бликах фонарей эта фигура выглядит зловеще. Да ещё и эффект «шпиона в очках» — кажется, что невидимые глаза смотрят прямо в тебя.

Подхожу в упор — и магия рассеивается. Хламида превращается в пальто, а ведьма из телевизора — в спящую молодую женщину. Ночной парк — не место для её сна. Я тихонько двигаю мыском ботинка её светлые кроссовки. Она начинает просыпаться. Волосы разлетаются в стороны и открывают совсем юное лицо. Она хочет сказать что-то грубое, но, рассмотрев мою и Брана фигуры, замирает, и в глазах появляется страх. «Замерзнешь. Иди домой», — говорю я ей как можно спокойней. Она кивает, показывая, что понимает, и говорит, указывая на собаку: «Красивый». Я киваю ей в ответ и поворачиваю к выходу из парка.

*****

Дочь серьёзно простудилась, поэтому я отправляюсь на «Динамо» один. Иногда это даже спокойнее. Как-то раз на замечание стюардов она на весь стадион их обозвала «шаболдами», заявив, что «„Динамо“ — это мы», а они… ну, вы понимаете, кем они оказались.

Довольно прохладно, и с прицелом на вечер я уже сменил атрибутику — бейсболку на вязаную шапку. Неизменны только цвет и буква «Д».

В первый раз я оказался на «Динамо» в 1983 году. И это был хоккей, а не футбол. Я помню счёт 3:3 и мужиков после игры. Они стояли у этих «советских» стоячих столов с кружками пива и громко говорили: «Сломались крылышки!». «Динамо» тогда отыгралось у «Крыльев Советов» с 1:3. С тех пор прошла целая жизнь. Сейчас мы ходим на хоккей редко, может быть, раз за сезон. Когда был локдаун в НХЛ, я с дочкой ходил на Овечкина. Но она была мала и больше спала под крики ледовой арены).

Игра с «Ахматом» — это не то событие, что нельзя пропустить. Но в этом сезоне всё опять грустно. В Валеру* я как-то сразу не верил, и с каждой игрой моя уверенность крепла. Поэтому хотелось победы хоть над кем-то. И вот я тут — второй ряд, сектор А 104, место 20. Второй сезон мы сидим с дочкой здесь: она — на 19-м, я — на 20-м.

Народу где-то чуть меньше половины стадиона. На удивление, много поддерживающих «Ахмат». Их загнали на верх трибуны «В». Вспоминаю, что в прошлом году за Грозный болело на «фанатке» человек десять, не больше.

Гимн команды. Обратный отсчёт. «Вперёд, «Динамо»!». На табло побежало время, но не команда. Футбол уныл. Забиваем быстрый гол. Радость. Но моментально привозим себе. Игра не идёт, а тут ещё после VAR нам ставят пенальти. Стадион затих, но пронесло — выше ворот. Редкий фарт. Перекур в перерыв и дальше…

Получаем в конце тайма ещё один шар. Это просто позор...
Костя*, вышедший на замену, сравнивает. Конечно, выдыхаю, но веселья нет. Команда тонет. Свисток. Традиционное динамовское прощание — и на «зелёную», домой.

Толпы у станции нет. После перекура я довольно спокойно захожу в метро и нахожу свободное место в углу вагона. В прошлый мой поход на стадион был настоящий «сельдевой» заезд. Станция, как и поезд, забились под завязку. Зато я понял, что время немилосердно: юные болелы «Локо» решили мне уступить место в вагоне, когда я после дерби стоял у поручня в кузмичевском динамовском прикиде. Тогда мы тоже слили 3:5.

*****

Осень без происшествий не уходит. Утро 4 ноября встретило болью в груди и тяжёлым дыханием. Супруга всё решила кардинально — вызовом скорой. Позитивный фельдшер обрадовал: «Инфаркт». Короткая дорога в больницу. Стентирование. Реанимация.

Второй день — это жесть. Лежишь под экранами. Из одежды — только кокон из проводов. Стыдно. Стыдно мочиться в пластиковую бутылку, а потом смотреть, как её меняют. Стыдно терпеть, чтобы не звать санитарку с уткой. Стыдно чувствовать запах своего немытого тела, оклеенного датчиками. И полный отрыв от действительности. Из информации — только мумия слева на искусственной вентиляции, мужик с «белкой» справа и белый потолок. Телефон не дают. Нет возможности ни сказать лично о своём самочувствии, ни узнать, что происходит дома. Жесть, разбавленная стыдом и беспомощностью.

Избавление, конечно, относительное, приходит через сутки. Меня привозят в палату отделения кардиологии. Возвращают вещи и телефон. Палата на шестерых. Все места заняты. Пятеро, считая меня, мобильны. Шестой — тихо загибающийся дед.

Очень быстро узнаёшь, кто чем дышит и живет. Ничем занять себя не получается — лезут мысли, что теперь жизнь станет другой. И это будущее немного страшит.

Если дни различаются, то ночи похожи друг на друга. Храп, пердёж и стоны. Кто-то постоянно не спит. Неунывающий армянин Ашот ест в темноте. Ну, как в темноте — из окна панорама освещения Москворечья, Царицыно и Бирюлёво. Отсыпаешься перед завтраком. В этот час затихают и проваливаются в сон все обитатели больничной палаты. Даже похожий на зомби дед перестаёт стонать. В пятницу мы остаёмся впятером. Одного «жильца» выписывают. Суббота приносит разочарование в виде очередной игры «Динамо». А в воскресенье из реанимации к нам подселяют 75-летнего активного мужика, который очень быстро вливается в коллектив. Спустя пару часов к нему приезжают сын и невестка. Они выходят в коридор. Недолго говорят, а потом раздаются рыдания. Мужика трясёт — пока он был утром в реанимации, у него умерла жена. Он плачет: «52 года вместе». Тихий сосед Ашота говорит ему: «Помнишь птицу?» И я вспоминаю — через несколько минут после того, как привезли мужика из реанимации, к нам за окном прилетела ворона. Уцепилась за провода прямо напротив его кровати и, качаясь на них, раскрывала клюв и пучила глаза. За моё пребывание тут такое было в первый раз.

«Это к нему жена прощаться прилетала», — говорит сосед Ашота.

*****

Около 01:00. Курить нельзя, но я курю. Раза в три меньше, чем раньше, сигареты слабее, но…

Проскользнув на балкон, щёлкаю зажигалкой и впускаю в себя первый дым. Иногда мне кажется, будто он обволакивает ударенное инфарктом сердце и заставляет его дёргаться и сжиматься. Такое у меня болезненное воображение.

Балкон — мой наблюдательный пункт. Я вижу магазины, МФЦ, остановку и, конечно, дорогу. Постоянная жизнь, чуть затихающая ночью, но лишь затихающая. Вот и сейчас внизу быстро разгуливает какая-то дама. Короткая стрижка, тёмное пальто и чёрная сумка. Ждёт кого-то. Нервно оглядывается по сторонам. Внезапно застывает на несколько секунд, потом что-то достаёт, опускается то ли на корточки, то ли на колени на пешеходной развилке и уверенными, отработанными движениями разжигает костёр. Яркое пламя быстро прогорает. Творительница обряда так же быстро уходит. Я тоже закрываю балконную раму и бреду спать.

Ранним утром, проходя с собакой, я вижу, что о маленьком костре на брусчатке ничего не напоминает. Но тщательно обхожу это место, хотя раньше шёл бы как раз через него.

*****

Вечером пошёл снег. Не редкие снежинки, а настоящий, быстро закрывающий землю. Последние календарные дни осени, полночь, снегопад — лучшее время для прогулки. Парк пуст. И я иду на другую сторону пруда. Бран чуть натягивает поводок и взглядом спрашивает: «Точно туда?»

«Точно, точно», — отвечаю я. Поднявшись на более высокий южный берег, я отпускаю его с поводка. Кроме наших, других следов на свежем снегу нет. Бран убегает вперёд, а я делаю несколько быстрых снимков заснеженных деревьев. Теперь я всегда хожу с телефоном.

Бран никак не попадает в кадр. Нюхает, метит, меняет траекторию — то есть делает всё, чтобы его не запечатлели.

Я сворачиваю на дорожку, идущую вдоль МКАДа, и закуриваю сигарету. Становится традицией — дойти до этого места и прикурить. Выпустить дым, замереть, прислушаться к груди. Всё вроде бы в порядке, можно продолжать. Обычно тут пробуждаются часы: «Похоже, вы тренируетесь?» — я их не разочаровываю и нажимаю «тренировку». Первый километр пройден. Пульс ниже 100 —  значит более-менее.

Я не стал огибать парк, возвращаясь обычным маршрутом, а свернул в сторону Герценского пруда. В одном из оврагов, спускающихся к тронутой льдом воде, был похоронен мой друг. То, что от него осталось после кремирования. Мой «маленький воин», как я всегда называл своего Грима — немецкого пинчера, чуть-чуть не дотянувшего из-за опухоли мозга до своего десятилетия.

Овраг, покрытый снегом, был девственно чист. «Привет, Гримка. Привет, дружище». Больше трёх лет уже прошло, как ты здесь. По привычке я полез в карман за сигаретами, но, нащупав пачку, вспомнил и вытащил руку. «Вот так, Гримка, теперь по одной курю…»

Бран носится чуть в стороне, то взлетая на верх горок, то стремительно, подгавкивая себе на ходу, мчась вниз. «Когда-то мы все встретимся. Где-то там, у радуги. По-другому — это будет несправедливо. Когда-то, но не сейчас, не скоро. Мы ещё побегаем, да, Бран?» Пёс остановился, посмотрел на меня в своей манере, крутя головой, и коротко тявкнул. «Пошли домой, наш ‘’…гроб еще шумит в лесу. Он — дерево. Он нянчит гнезда.’’*»

Валера* - Валерий Карпин, на тот момент Главный тренер ФК «Динамо» Москва
Костя* - Константин Тюкавин нападающий ФК «Динамо» Москва
«…гроб еще шумит в лесу»* - Франтишек Грубин «Еще не осень!»


Сентябрь-Ноябрь 2025
Москва - Киржач
Кирилл Горлов