Одна затяжка

Сигарета была первым, что я узнал о себе.

Я родился, когда в сырости и темноте школьного туалета сверкнул огонёк зажигалки. Дешёвые сигареты шли по кругу. Нас стояло пятеро — потные, с пробежки от остановки до школы пацанов, и дым крутился вокруг нас как пар на морозе. Мы дышали не им, а общей тайной, переминаясь пугливо с ноги на ногу. В моём рюкзаке тогда был учебник по математике за пятый класс. Чуть позже подходили ребята постарше. Я рисовал их в тетрадях и завидовал не «Винстону» между их пальцев, а тому, что делало их действительно взрослыми: цельности. Так мне казалось в десять. Я не знал, кем хочу быть, и взялся за первое, что подвернулось.

Всю жизнь я курил.

Дальше — от стресса, экзаменов и поступления. Если точнее, так начали курить те мои одноклассники, которые до того к сигаретам не притрагивались. На пропахшей супом кухне я повторял слова взбешённой матери. Это случилось после того, как она нашла в моём рюкзаке помятую пачку. Я смотрел в розовые цветы на скатерти и кивал. Да, это вредит здоровью. Да, я умру от рака. Да, мам, я знаю. Но я курил, сколько себя помню.

А потом мамы не стало. Не стало и лучшего друга. Расстояние волной смыло нашу связь. Но во всех городах и странах был табачный. Кассирши встречали меня и счастливым, и пьяным, и разбитым. Они тянули мне пачки, я тянул смятые в комок деньги и становился больше, чем был. Мне всегда хватало копеек и купюр, даже если я был на мели. Я выбирал не еду, а легкость, завернутую в упаковку с угрожающей надписью.

Зажигалки, оставленные случайно на расшатанных балконах и пыльных подоконниках общежитий, оказывались в карманах моих протёртых спортивных штанов. Моё имя пахло пеплом. Мои шаги звучали фольгой.

У меня был распорядок: я затягивался прежде, чем начал сходить с ума. Это были маленькие ритуалы — час думать о первой затяжке, протирая стаканы. Идеальное время, чтобы сделать наслаждение громче. Никакие обстоятельства не сбивали этот ритм.

После рабочего дня у меня ломило в ногах и плечах. Я лениво попрощался с коллегами и сунул руку в карман. Там оказалась только пустая пачка. Я проверил ещё раз, как обычно, и застыл. Паника живым существом поселилась у меня в животе. Я стянул рюкзак с плеч так быстро, словно от этого зависела жизнь вселенной. Там, — убеждал я свой раздражённый разум, — всегда лежала запасная пачка. Но внутри опять ничего не нашлось. Затылок покрылся мурашками. Я безнадёжно рылся в каждом кармане, удерживая сердце, чтобы оно не пробило ядро Земли. Слабая улыбка сползла с лица. Я забыл как меня зовут.

В километре отсюда, в совершенно другую сторону от моего дома, стоял единственный в районе круглосуточный. С каким-то горьким удовольствием я представлял, как напишу жалобу в администрацию — такой огромный район, а один 24/7. Холодные улицы пустовали. Мигали фонари, ветер раздувал мои волосы. Я шептал себе: «ну пожалуйста». Хотел встретить хоть кого-нибудь по дороге. И действительно встретил. Человек десять. И ни одного курящего. Когда очередной мужчина покачал головой, извиняясь за здоровый образ жизни, я сквозь сжатые зубы выдавил: «сука». Я ведь предлагал заплатить. Но даже так скорее походил на безумца, чем на цивилизованного гражданина. Вот же черти.

Сигареты создали меня. Но теперь — как и все — предательски кинули. Я громко выдохнул и ускорил шаг. Навязчивые мысли терзали меня до тех пор, пока я не увидел неоновую вывеску продуктового.

Я дернул дверь. Ещё раз. Она не поддавалась. Почти вежливо постучал. Забил кулаком. Взгляд упал на записку, приклеенную ко входу: «Закрыто. Инвентаризация». Я пнул дверь. По тонированным стеклам прошлась рябь. Боль отдалась по костям так, что я подпрыгнул и тихо, подбитой псиной, заскулил.

Я сел на бордюр, обнял колени. Вокруг не валялось ни одного бычка. Может, я исчерпал какой-то невидимый лимит? Выкурил ровно десять тысяч сигарет — или вроде того? Выискивая глазами намёк на пепел, я словно пытался отыскать вакцину от смерти. Надеялся на каждый скупой намёк. Но их не было. Рядом валялось всё — но не окурки.

Домой – должно быть хоть что-то. В крайнем случае я мог бы позвонить друзьям. Но телефон издал последний писк, как я включил его. Я щёлкал кнопку несколько раз — почти нежно, прося. Сел. Я сжал телефон до побелевших костяшек. От обиды кинул его на асфальт. Экран треснул — битые кусочки стекла упали мне под ноги. Бесполезный кусок металла: он не нужен мне, если не может дать доступа к дофамину. Я резво поднялся, всё же взял мобильник и — на всякий случай — кинул его в рюкзак.

Бег до дома казался бесконечным. Рысцой я подбежал к подъезду. Внутри пахло краской. Я перешагивал через ступеньки. Задыхался, чувствовал, как тело стынет, как отмирают нервные клетки. Но не останавливался. Я влетел в квартиру ураганом. Громко хлопнула дверь.

Квартира превратилась в место обыска. Все ящики выдвинуты. На полу валялось их содержимое. В комнате пахло жжёной бумагой. Отчаянием. Кровью с нижней губы. Я царапал стену, ударял в неё с размаху и отшатывался. Выбивал из себя мысль: «ничего нет». Я бледной тенью бродил по коридорам. Человек в отражении зеркала казался больше похожим на безумца, чем на меня.

Потом схватило сердце. Защемило, раскатилось по голове, задушило. Я сжимал футболку и плакал. Внутри горело не от боли, а от страшного желания закурить. Телефон ожил только после нескольких бессмысленных перезагрузок; я набрал скорую, назвал адрес и прошептал: «сердце».

Это не был инфаркт. И вообще — ни одной из сердечных болезней я не страдал. Первое, что я сделал, узнав об этом в залитой солнцем палате — попросил сигарету. И тогда доктор, приятный на вид старик, улыбнулся по-доброму. В этой улыбке крылось что-то хитрое. Он стерильным, как и помещение, голосом сказал:

— Боюсь, придётся вам бросить.

Когда я спросил почему, он пожал плечами и как можно мягче произнёс:

— У вас первая стадия. Это излечимо. Если больше не курить.

Я глянул на свои пустые руки. В воздухе неуловимо витал запах моих первых дешёвых сигарет. Доктор ушёл, оставив меня одного. Меня — это кого? Кем я был без этого «если»?