Портфель жванецкого

 В восемнадцать лет ты не ходишь — ты летишь, подгоняемая ветром собственной дерзости. Жизнь кажется бесконечным подиумом, по которому ты летаешь со спортивной уверенностью левого нападающего. Мой полет прервал Вячеслав Зайцев в своем Доме мод на проспекте Мира. Атмосфера там была стерильно-элегантная: манекенщицы с лицами античных статуй, бесконечные зеркала и «Слава» — в безупречном костюме, вершитель судеб.
Он смотрел на меня долго и пристрастно, как смотрят на породистую лошадь на ярмарке: зубы, стать, аллюр. Вердикт великого кутюрье прозвучал почти как диагноз:
— Деточка, — вздохнул он, — в гандболе вы, может, и звезда, но здесь вы — глыба мрамора, которую нужно долго обтесывать. Походка! У вас же шаг человека, который привык забивать голы, а не покорять сердца. И ко всей красе — есть склонность к полноте.
При моих 172 сантиметрах я весила 54 килограмма и была уверена: худеть — это для слабых духом, а моя гандбольная походка — это не изъян, это характер. Как говорил сам Михал Михалыч: «Красота — это сила, которая позволяет женщине не иметь ума, а уму — не иметь значения».
Я смотрела на него, сжимая кулаки. Мои килограммы казались мне верхом изящества, а спортивная «левокрайняя» походка — предметом гордости. Как говаривал Жванецкий: «Ничто так не ранит человека, как осколки собственного счастья». Мое счастье в тот момент рассыпалось под взглядом кутюрье. Он видел «лишние» граммы там, где я видела норму. Впрочем, красавицей и глыбой мрамора я себя не считала никогда.
В ту Москву нельзя было просто приехать — в ней нужно было получить «санкцию» на вход. И две маленькие марки на концерт в ДК МГУ на улице Герцена, протянутые рукой самого Зайцева, были не просто билетами. Это был своего рода дворянский титул на один вечер.
ДК МГУ тогда был эпицентром: там же гремел «Наш дом», там же обживал пространство театр-студия Марка Розовского. Стены этого здания, казалось, впитали в себя споры о смысле бытия и шепот запрещенных стихов. Попасть туда «с улицы» было невозможно. Но мы шли, чувствуя себя причастными к великой тайне.
В зале не было случайных людей. Это был концерт для избранных — для тех, кто понимал полутона и умел смеяться над тем, о чем другие боялись даже думать. Жванецкий вышел на сцену со своим неизменным спутником.
Портфель стоял на стуле рядом с ним, как верный пес, охраняющий сокровища. Михал Михалыч не играл на публику — он делился с нами чем-то сокровенным, доставая из кожаных недр листок за листком. Он читал, а мы замирали, боясь спугнуть интонацию. Как он сам говорил: «В историю трудно войти, но легко вляпаться». В тот вечер мы входили в историю, букву за буквой.
Когда концерт закончился и нам устроили аудиенцию, я кожей почувствовала этот переход от общего восторга к частному, почти рентгеновскому изучению. Жванецкий смотрел на нас сквозь свои очки. Его взгляд — «маслянистый», пронизывающий, мгновенно сканирующий — остановился на мне.
— Модель? — спросил он, и в этом вопросе на Герцена, в стенах МГУ, слышался легкий вызов.
— Нет, — я постаралась, чтобы голос не дрогнул. — Учусь на биохимии. И... немного пишу.
Его смех был как короткий выстрел:
— Сейчас многие немного пишут. Ни о чём и ни о ком.
Это было сказано не просто так. Это был вердикт мастера, который знал: «Труднее всего человеку дается то, что дается не ему». Он как будто оберегал свою территорию «пишущих» от дилетантов.
Почему я вдруг вытащила эту историю из памяти? Как-то в компании московской интеллигенции зашел разговор о «короле юмора». Вспоминали его гениальность, его точность, его бессмертные паузы. А я сидела и чувствовала, как внутри закипает холодное, гандбольное упрямство.
Когда посыпались восторги, я не выдержала:
— Не могу его терпеть.
В воздухе повисла театральная тишина. Кто-то напомнил про шестерых внебрачных детей, кто-то — про легендарную одесскую прижимистость, которая превратилась в его вторую кожу. Но для меня последней каплей стала не его личная жизнь, а одна фраза, брошенная им когда-то вскользь:
— Провинция? Здесь не платят за обеды в ресторанах...
Я до сих пор не поняла, к чему это было сказано. То ли это был неудачный афоризм, то ли констатация его собственного высокомерия. В этой фразе — весь тот Жванецкий, который прятался за своим портфелем. Человек, который мерил мир категориями «платежеспособности» и «избранности».
Тот вечер на улице Герцена, в ДК МГУ, теперь видится мне иначе. Те две марки от Зайцева были пропуском в мир, где остроумие продавалось порционно. Мы, восемнадцатилетние, смотрели на него как на пророка, а он смотрел на нас как на материал.
Жванецкий любил повторять: «Жизнь — как рояль: клавиша белая, клавиша черная… крышка». Но в его жизни, кажется, преобладал цвет старой кожи его портфеля и холодный блеск монет.
Эту историю я позже выложила Арчилу Гомиашвили. Мы сидели в его знаменитом «Золотом Остапе», где воздух был пропитан ароматом хмели-сунели и кавказским гостеприимством. Арчил, истинный сын гор и великий комбинатор экрана, выслушал меня, вальяжно откинувшись в кресле.
Его лицо потемнело, когда я упомянула Жванецкого.
— Слушай, дорогая, — сказал он, прищурившись, как настоящий Бендер перед крупной аферой. — Жванецкий — это человек, который бережет каждую свою букву, как скупец золотой дукат. Этого жмота я бы на порог своего «Остапа» не пустил! У него ирония бесплатная, а сердце — под замком в том самом портфеле.
Он махнул рукой, как бы отсекая саму возможность спора. Для Гомиашвили, человека широкого жеста, закрытость и едкость Жванецкого были чужеродны. Арчил рассмеялся, но в этом смехе чувствовалось столкновение двух миров: открытого кавказского драйва и осторожной, филигранной иронии «для своих».
Сегодня я часто слышу: «Если бы не Жванецкий, Райкин бы молчал». Я смеюсь. Громко и искренне. Все было ровно наоборот.
Аркадий Райкин был солнцем, в лучах которого Жванецкий смог отогреть свои замерзшие, расчетливые тексты. Райкин дарил им жизнь, страсть и человечность. Без него Михаил Михайлович так и остался бы тем самым человеком из ДК МГУ, который достает помятые листки и считает, сколько стоит каждый смех в зале. Он так и носил бы свои репризы в портфеле, изредка открывая его перед «избранными», чтобы напомнить: провинция за обеды не платит.
Но жизнь распорядилась иначе. Райкин сделал его великим. А я... я просто запомнила тот маслянистый взгляд и ощущение, что за красивым афоризмом иногда скрывается очень маленькая, аккуратно запертая на замок душа. Ведь, как говаривал сам мэтр: «Ничего страшного, если над тобой смеются. Гораздо хуже, когда над тобой плачут». О нем не плачут. О нем спорят. А я — просто помню.