Шура

     Я с ней не общалась, да и никто с ней не общался, это было просто невозможно. И в голову не приходило о чем-то ее спрашивать и интересоваться ее жизнью вне школы. Никто не знал где она живет, я тоже. Хотя какое-то время мы сидели за одной партой. Только однажды она вдруг неожиданно, наконец заметив меня, попросила: «Напиши письмо Эдите Пьехе». «Зачем?». «У нее плащ «болонья», я вчера увидела по телевизору. Очень хочу такой иметь». «Но она же тебе его не пришлет. Ну, как хочешь. А куда писать, у тебя есть адрес?» «Нет, может на радио?». Интересно, где она увидела этот телевизор?
     И как ни странно, из всех девочек я запомнила только ее, остальные превратились в расплывающиеся тени, а ее помню четко – все жесты, походку, внешность. Худая, как доска, с широким, бледным лицом, смотрящими в себя большими карими глазами, и всегда раздувающимися ноздрями. Меня поражали ее тонкие выразительные пальцы и удивительно легкая танцующая походка, рывками, и все движения были необычайно пластичны. Она все время рисовала, казалось никогда не слушала того, что говорили учителя, и мне кажется, что ее никогда и не спрашивали. Она была вне нашего школьного общества. Зарисовки были быстрыми и очень точными, а сам процесс сопровождался постоянными всхлипываниями, по причине бесконечного насморка и отсутствия носового платка. Кроме рисования, ее ничто не интересовало.
     К концу урока она резко вставала, собирала книжки, вытаскивала из парты тетрадки, быстро и ловко перевязывала их бечевкой и прижав все свое имущество к груди, не прощаясь стремительно выходила, неизвестно куда, и вслед нам только укоризненно и независимо кивали ее тонкие, упрямо торчащие короткие косички. Никто не знал ее родителей, от кого-то я слышала, что отца она не знала, а мать ее была неграмотной уборщицей, согласной на любую работу, и жили они впроголодь.
Но это прошло мимо, и я не пыталась узнать где она живет - она и была и не была, в нашей очень разной, но все-таки какими-то обязательствами связанной среде.
     Все мы ходили тогда в форме, у нее тоже была форма, похоже много раз перешитая и от этого потерявшая привычные очертания.
     Но на ее абсолютно плоской фигуре она почему- то смотрелась очень элегантно. В ней не было ничего красивого, но во всем облике была такая порода и грация, что я, затаив дыхание, следила за каждым ее жестом.
     А как-то она не пришла. Через несколько дней меня, как соседку по парте, попросили навестить Шуру, и выяснить, что произошло.
Дали адрес, оказалось, жила она рядом с санаторием, где работала моя мама. Найти среди заброшенных сараев ее жилье, было не просто. Открыла маленькая, кривенькая старушка, в платке и старом ватнике. Заискивающе улыбаясь, и неловко двигаясь, она стала благодарить меня за внимание к «Шурочке». За ее спиной была видна широкая сбитая из досок тахта и такой же стол, за которым сидела Шура. Увидев меня, она встала, вышла и строго спрашивая на ходу в чем дело, быстро закрыла за собой дверь. Разница с матерью была разительной. В каждом жесте дочери было столько грации и аристократизма, откуда только? И этот ее удивительный дар – рисование. У нас рисовало несколько ребят, но все это не шло ни в какое сравнение с ее работами, хотя она безусловно нигде не училась и просто рисовала все, что попадалось на глаза, и тутже это оживало в ее набросках.
     А недавно, встретив одноклассницу, почему-то спросила: «Ты случайно не знаешь, где Шура, та, которая ни с кем не общалась, чем она занимается?». «Ты представляешь, поступила в Академию Художеств, в Питере. Кто бы мог подумать... Вышла замуж за известного художника-немца, и теперь живет в Берлине. Выставки у нее какие-то. Представляешь?»
     И я увидела, как на меня внимательно посмотрела своими большими карими глазами худая и бледная девочка в потертой и заштопанной школьной форме. Она встала, помедлила, потом резко повернулась, и быстро, рывками пошла вперед, и в такт ее шагам послушно подпрыгнули туго перевязанные шнурками, торчащие в разные стороны короткие косички.