Valse de la Mort 1

В Бурегарде, ослепительно сверкавшем сегодня вечером своими стеклянными подсвечниками и дорогими светильниками под разноцветными шелковыми абажурами, так что свет буквально потоками заливал ковры и коридоры, лоджии и холлы, словно прозрачный серебряный, зеленоватый и оранжевый дождь, в среднем, самом большом, так называемом колонном зале, который по устным преданиям неизвестно почему назывался «колонным», хотя в нем не было ни одной колонны, итак, в этом так называемом колонном торжественном зале был сегодня устроен концерт Скрипника (2).

Госпожа Ариадна Вознесенская, супруга архитектора Блитхауэр Блитванского, феноменальный «колоратурный блитванский соловей», спела несколько романсов Скрипника, а молодой парижский учащийся и знаменитый блитванский пианист Кулмоинен, о котором «Блитванен моргенбладет» (3) написала, что он владеет инструментом «божественно», как блитванский Иегуди Менухин, исполнил для бурегардской элиты все то, что называется в опусах Скрипника максимумом, и с полным правом заслужил должное почтение блитванской элиты и выражение именно того внимания, которое так высоко музыкально воспитанная элита посвятила посмертным почестям Скрипнику, дорогой и незабвенной памяти о нем. Из всех композиций Скрипника, исполненных господином Кулмоиненом, величайший успех снискали песня о «желтых листьях, опадающих этой ночью» и знаменитый Valse de la mort, своеобразная блитванская рапсодия, сочиненная в такте вальса на блитванские народные похоронные мотивы. Музыковед и профессор блитванской консерватории Эрик Эриксон, который в «Lexicon Musicae Blithuanicae» (4) редактировал главу о современной блитванской музыке под заголовком «Blithuotaja Blithuolainen», словом, тот, кто, вне всякого сомнения, уже по своим профессиональным интересам был лучшим знатоком творчества Скрипника, прочитал после первого антракта превосходную с формальной точки зрения лекцию о покойном маэстро, а после второго отделения концерта вся эта бурегардская элита направилась в боковые залы на втором этаже, где для приглашенных были приготовлены холодные закуски.

Наряду с Его Высокопреосвященством кардиналом Армстронгом, который и сегодня появился в сопровождении личного секретаря монсеньора Лупис Маснова (но без своего любимца Джордано Бруно), тут были дамы Блитванской Торговли и Промышленности: Дагмара Балтик (пароходные линии Анкерсгаден – Стокгольм – Выборинген), Карина Пежо (шевроле, гочкис, пежо, каучук, автомобили, пулеметы), Шарлотта Блитваниен Бизнес Компани (уголь, нефть, рис, кофе, блитванский экспорт импорт), генеральши от инфантерии и кавалерии: Сандерсен, Андерсен, Свенсен, Енсен и так далее, дамы чиновнического аппарата, здесь и там в сопровождении своих супругов, затем ЛОРРР дамы, всего сорок семь дам и господ, среди которых сегодня вечером самую большую сенсацию вызвала супруга мыльного короля Валтериниса госпожа Дагмара Валтеринис, и не только потому, что сегодня после полудня, по сообщениям дневных газет, на мыловаренном заводе ее супруга двое рабочих упали в котел и там сварились, как колбаски, но и потому, что она появилась в шляпке из золотой парчи с бобровым мехом и бриллиантами и в таких валансьенских кружевах, что просто затмила Скрипника. Другой, точно такой же достопримечательностью вечера была мадам де Сен Форка из «Комеди Франсез», красавица, словно вылепленная из воска и, во всяком случае, демоническая женщина. Жюль Дюпон, любимец, приятель, поклонник и придворный паж госпожи Ингрид Пороховской, задержал мадам Терезу де Сен Форка, знаменитую трагедийную актрису «Комедии», когда после триумфального турне по Цыгании, Кобылии и Хуннии она появилась проездом в Блитванене и любезно отозвалась на приглашение госпожи Ингрид Пороховской украсить своим присутствием званый вечер, и как следствие этого по Бурегарду распространилась новая сенсационная весть: мадам Тереза де Ceн Фopкa исполнит несколько сцен из «Британика» Расина, ибо роль Агриппины якобы лучший бриллиант коронного репертуара мадам Терезы де Сен Форка.

Возможность услышать Расина из всей собравшейся в колонном зале бурегардской элиты больше всего восхищала самого инициатора этого представления господина Жюля Дюпона. Мари Жозеф Жюль Дюпон был по своему видению мира опытный, остроумный, изощренный сибарит без какого либо особого собственного мнения относительно проблем и вещей, с которыми он имел дело, но тем не менее он относился к числу тех среднестатистических, романтично влюбленных в Медитерранию французов, которым достаточно только подумать о предстоящей декламации Расина, чтобы проникнуться величественным, выспренним чувством счастья, что он рожден как француз Мари Жозеф Жюль Дюпон от отца, француза Мари Жозефа Камиля Дюпона и матери Терезы, урожденной Рошар де ла Тур дю Пин. Он сам как гражданин, подобно многим своим соплеменникам, считал, что парижский Пантеон, например, со всеми своими светлыми именами и могилами один из существеннейших составных элементов его многоуважаемой и достойной личности, равно как и знамена в Доме инвалидов, его личные знамена, под которыми он лично побеждал варваров в продолжение долгих и мрачных веков. В бронзовую якобинскую Марианну он никогда особенно не верил, и, конечно, для Мари Жозефа Жюля Дюпона Рошар де ла Тур дю Пин милее и достойнее были мысли о Сорока Медитерранских Королях, которые создали ту Медитерранию, где он стал сотрудником «Soir» (5), и, воспринимая понятие якобинской Марианны как грубую пародию на Орлеанскую Деву, он, одаренный прирожденным вкусом, помимо всего прочего имел еще и уверенное, четкое и стойкое представление о том, что девяносто девять процентов современной европейской не медитерранской цивилизации представляют собой в большей или меньшей степени самый обычный китч и обман. Страна Декарта и Жюля Дюпона казалась ему по меньшей мере страной Перикла, а когда он целых три года сидел в окопах близ Ипра и в Шампани, то никак не мог понять, как так может быть, что существуют варвары, которые стреляют из пушек по «самому храброму, самому одаренному, самому способному, самому культурному народу в мире», одним словом, по «первому среди народов», «единственно гениальному по своему латинскому происхождению среди варваров», имеющему «своих сорок королей», «свою якобинскую миссию» и свои якобинские дивиденды, так злонамеренно и недальновидно уничтожаемые варварами.

Его трехцветные, патриотические дивиденды, то есть дивиденды его отца, загубила одна варварская швейцарская шоколадная фабрика в Базеле, и таким образом отец Жюля Дюпона, человек расточительный и со странностями, имевший, например, более двухсот различных фотоаппаратов, куриную ферму в Орлеане, самую большую коллекцию японской резьбы по дереву, дворец в Париже на авеню Шанхай, пострадал из за добронамеренного, филантропического сотрудничества с варварами, и Жюль Дюпон начал свою жизненную карьеру как военнослужащий, а после девятьсот восемнадцатого года стал журналистом. Как журналист с хорошими связями, он приехал в стопроцентно варварскую Блитву благодаря своему журналистскому знакомству с Пороховским, так как еще в двадцать втором году написал, что Пороховский «un homme au dessus de partis» (6), а кроме того, еще и потому, что этот остроумный и шармантный полковник в полном смысле этого слова «l’expression de sоn рауs karabaltique» (7). Пороховский, очарованный этим симпатичным и вылощенным молодым человеком, продвинул при посредничестве Дюпона в медитерранскую печать уже несколько своих интервью очень важного политического значения.

«Tout le monde en avant!» (8) – таким, например, был заголовок одной знаменитой статьи Жюля Дюпона, в которой он дал блистательный и монументальный в своей кажущейся неподдельной простоте очерк возглавляемого Пороховским штурма Выборгена, когда он, однажды ночью форсировав Блатву, бешеной атакой одними саблями обратил в бегство курляндские отряды, захватил Выборген и таким образом одним взмахом клинка освободил Курляндию от страшного господства военщины.

– Ваше Превосходительство, расскажите о своих впечатлениях от этого судьбоносного утра.

– Стояла весенняя звездная ночь, Орион сиял над нашими головами, рассвет еще не наступил, было совсем темно. Я думал – как правильно движутся звезды! Какое спокойствие царит в движении звезд. Какой совершенный порядок и спокойствие! У курляндских бандитов в ту ночь была масса потерь, и слышно было, как они сбрасывают своих убитых в Блатву… Раз, два, три, плюх. Раз, два, три, плюх. В этом самом Выборгене я учился плавать много лет назад еще ребенком. Учителя плавания звали Фукс, а купальня, возможно, была где то тут перед нашими позициями. Раз, два, три, четыре, раз, два, – так наш старый Фукс, учитель плавания, командовал нам, начинающим пловцам, барахтавшимся у его ног с дощечками, как рыбы на крючке. Один, два, три – вот что я думал, и вот так мы захватили Выборген, переплыв Блатву однажды звездной ночью. В воде было непривычно, достаточно мокро, но потом я ни от кого не слышал, что кому-то было холодно или кто-то простудился.

Мадам Тереза де Сен Форка после длинного и патетичного монолога из второй картины четвертого акта «Approches vous, N;ron, et prenez place» (9),окруженная стаей этих валансьенских кружев, дамами Шевроле, Пежо, Балтик, второстепенными и безымянными госпожами ЛОРРР, собрала заслуженные и продолжительные аплодисменты восхищенных французских лайковых перчаток, источающих аромат духов «Houbigant». Очарованная неожиданным блистательным восторгом и восхищением красотой классического французского стиха в этой далекой, неизвестной, варварской стране, она, обладавшая поразительной способностью концентрировать свою память, перешла после хорошо исполненной сцены к эпизоду из шестой картины пятого акта:

Poursuis, N;ron, аvес de tels ministres,
Par des faits glorieux tu te vas signaler.
Poursuis. Tu n’as раs fait се pour reculer.
Та main а соmmеnс; par le sang de ton fr;re;
Je pr;vois que tes соuрs viendront jusqu’; ta m;re.
Dans le fond de ton coeur je sais que tu mе hais;
Тu voudras t’affranchir du joug de mеs bienfaits,
Mais je veux que mа mort te soit m;mе inutile.
Ne crois pas qu’en mourant je te laisse tranquille.
Rome, се ciel, се jour que tu re;us de moi,
Partout, ; tout moment, m’оfrf irоnt devant toi.
Теs remords te suivront соmmе autant de furies;
Тu croiras les calmer par d’autres barbaries;
Та fureur, s’irritant soi m;me dans son cours,
D’un sang toujours nouveau marquera tous tes jours.
Mais j’esp;re qu’en;n le ciel, las de tes crimes,
Ajoutera ta perte ; tant d’autres victimes;
Qu’apr;s t’;tre couvert de leur sang et du mien,
Тu te verras forc; de r;pandre lе tien;
Et ton nоm para;tra, dans lа race future,
Аuх plus cruels tyrans unе cruelle injure.
Voil; se que mоn coeur se pr;sage de toi.
Adieu: tu реuх sortir (10).

Еще во время скучного монолога из второй картины четвертого акта на галерее колонного зала появился Пороховский в сопровождении своего адъютанта ротмистра Флеминг Сандерсена. Он никогда не ощущал никаких, даже самых ничтожных, симпатий к этому бурегардскому мусору и, разговаривая с господами и дамами как правитель Блитвы, держал свои мысли непрестанно под строгим и бдительным контролем, чтобы не вызвать скандал каким нибудь неуместным вопросом или злобным замечанием, в чем он чувствовал естественную потребность, зная этих своих придворных, их ничтожество.

«А вам все еще не дают покоя мысли, как бы мне свернуть шею, господин министр? Как будто я не знаю, что вы записались в Легионерскую Организацию Распорядка, Работы и Развития только ради мимикрии? Как будто я не знаю, что вчера у вас состоялось пленарное заседание всех представителей Аграрной ассоциации в присутствии одного эмиссара, прибывшего непосредственно из Вайда Хуннена от вашего шефа, господина Кметиниса?»

– Как поживаете, господин министр? Рад вас видеть! Слышал, что вы работаете над докладом об организации предприятий по экспорту блитванской рыбы! Хорошая идея. «Твоя горничная – агент отделения “П”! Убожество!»

Или, разговаривая однажды вечером с одним блитванским бароном из славного исторического блитванского рода, а на деле – олицетворения блитванского исторического позора, он в ответ на поздравления этого кретина за то, что он освободил Блитву, почувствовал глубокую потребность сказать: «Да, я ее освободил, дорогой барон, а ваши деды предавали ее хуннам в течение целых двух веков! Ваш отец был хуннский агент, и у нас есть доказательства, но мы не можем их обнародовать, ибо это означало бы девальвацию нашей блитванской культуры! А вы, конечно, в своем клубе морально содрогаетесь, ведь я “кровопийца”, как вы изволили выразиться, а вы джентльмен с белыми и чистыми руками и полагаете, что моя работа недостойна человека и истинного господина! Я проливал кровь за Блитву, а вы были имперский, арагонский, гвардейский церемониймейстер, который вешал моих легионеров, где только придется. Вы стреляли по Блитве и поэтому остались с чистыми руками, а я Блитву освободил, и за это я, по вашему, кровопийца!

Или вот, этот дорогой, любезный Гданьский, это ничтожество со своей супругой в зале, сразу же за Ингрид, во втором ряду, слушает трескучую сороку, как она декламирует о Нероне, и ужасается внутренне над всеми моими “нерониадами”, а то, что он сам был министром внутренних дел в правительстве Мужиковского в двадцать третьем году и что его режим был кровожаднее самого кровожадного режима на свете, так это не имеет никакой доказательной силы, ибо Его Превосходительство господин Гданьский относится к тому обществу, которое считается обществом белых, чистых, патриотических рук. Этот осел Гданьский выживет, он едет послом в Чили, будет играть там в гольф, кататься на яхте, получать командировочные и молиться дорогому Господу Богу, чтобы черт забрал меня побыстрее! И вообще, какой смысл в этом Расине?

Теs remords te suivront соmmе autant de furies;
Тu croiras les calmer par d’autres barbaries;
Та fureur, s’irritant soi m;me dans son cours,
D’un sang toujours nouveau marquera tous tes jours.
Теs remords te suivront соmmе autant de furies;
тpa тата, тра тата, тра тата, тра тата…
тра та та, тра та та,
тра та та, тра та та…

и это, не знаю почему, называется поэзией? Если эта ощипанная, старая маскарадная кукла вызывающе неестественно, да еще с такой аффектацией тараторит, скулит, визжит и гнусаво лает, то это, стало быть, “классика”! Кто вообще приволок сюда эту бабу? Судя по всему, этот вонючий коммивояжер, этот Дюпон!»

– Что это за демонстративные аплодисменты? Послушайте, Флеминг! Прошу вас, будьте любезны, спуститесь к Ее Превосходительству и попросите ее, пусть вам разрешит сообщить господам, что представитель Суверенитета Блитвы лежит на смертном одре! Похоже, что здесь никто понятия не имеет, что произошло! И еще кое-что, я вижу там внизу академика Ванини! Он мне срочно нужен! Пусть немедленно подойдет ко мне.

Элита в колонном зале, собравшаяся около мадам Терезы де Ceн Форка, почувствовала присутствие Великого Магистра Бурегарда и Блитвы на галерее высоко в тени, над своими головами, но, как это бывает и во время Службы Господней, когда на галерее собора появляются церковные иерархи, а служба и дальше течет внешне спокойно, точно так же и этот майонез в золотой парче, валансьенских кружевах и лайковых перчатках тихо взволновался в своих креслах, а в мыслях началось мутное плавание мелких рыбешек перед огромной щукой, но по внешнему, обычному проявлению этого беспокойства, кроме нервного покашливания тут и там, самый взыскательный глаз не мог бы заметить никаких особенных перемен в сердцах этих пустоголовых. Проявилось выдрессированное бурегардское согласие, и можно было ожидать по меньшей мере, что произойдет что то необычное, раз Пороховский появился на галерее, а вслед за этим неслышно исчез, но сейчас через весь зал, привлекая всеобщее внимание придворных, направляется молодой, стройный и симпатичный, в живописном уланском мундире и красных штанах, ротмистр Флеминг-Сандерсен, внук бронзового Отца и идеолога Блитвы Флеминг Сандерсена, народного идола, стоящего на площади Флеминг Сандерсена в Блитванене, и в Анкерсгадене перед железнодорожным вокзалом, и по всем городам Блитвы как символ блитванского разума и блитванского величия! Вот его внук в парадной униформе свободного блитванского всадника и рыцаря ступает под канделябрами колонного зала Бурегарда и, глубоко склонившись перед Ее Превосходительством госпожой Ингрид Пороховской, шепчет ей какое то сообщение от Властителя Блитвы, и все свидетельствует о том, что это сообщение очень важно.

– Что? Как это могло случиться? – Ее Превосходительство госпожа Ингрид Пороховская встала, Ее Превосходительство побледнела, пожелтела, совсем как пергамент, охваченный бледностью, и задрожала. Ее Превосходительство не потеряла присутствие духа перед всей свитой своих гостей и дорогих приглашенных особ, но с чувством собственной ответственности перед будущими поколениями посоветовалась о чем то с ротмистром Флеминг- Сандерсеном и попросила его, чтобы он сообщил собравшимся гостям эту потрясающую весть.

Ротмистр Флеминг-Сандерсен снова глубоко поклонился перед высшим кругом блитванских вершителей судеб и свободно, без всяких оговорок, просто, естественно, но, однако же, с призвуком некоторой человеческой теплоты объявил присутствующим то, что Властелин и Командующий Блитвы приказал доложить.

– Его Превосходительство просит вас, дамы и господа, извинить его за то, что он возложил на себя тяжелую и неблагодарную обязанность быть для вас, мои дамы и господа, вестником трагической и жестокой смерти.

Колыхание майонеза, крема, парчи, декольте, звон браслетов, цепочек, драгоценностей, сияние бриллиантов, скрипение паркета, волнение плоти и пластронов, колыхание желудков, нервов, совести и всех органов пищеварения, одним словом, глухой ропот, как признак возбуждения под сверкающими люстрами колонного зала. Несомненно, первая фраза послания Командующего произвела на всех присутствующих сановников неизгладимое впечатление.

– Его Превосходительство просит дам и господ соблаговолить принять к сведению, что Его Превосходительство президент Художественной академии, по решению Сословий и Рангов Республики Блитвы единогласно выдвинутый кандидатом в президенты Республики, наш знаменитый художник и скульптор, маэстро Роман Раевский пал жертвой политического покушения. В него была брошена бомба, и он погиб. Его Превосходительство глубоко скорбит, что из за стечения обстоятельств, превосходящих Его Личную Волю, под императивом этой катастрофы он вынужден сообщить вам, милостивые дамы и господа, данную печальную весть. Потрясенный этим кровавым преступлением, совершённым против именованного представителя блитванского Суверенитета, Командующий просит всех присутствующих помолиться в душе за вечный покой гениального человека, который умер за Блитву! Помилуй, Господи, душу Романа Раевского!

Через несколько минут Пороховский принял маэстро Ванини-Скьявоне во внешней крепостной галерее Бурегарда, населенной рыцарями в латах, по которым как то ночью так злобно постукивал отец Бонавентура Балтрушайтис.

Маэстро Ванини, блитванский историк культуры, написавший монографию о Перуджино и о некоторых неизвестных до его книги блитванских граверах восемнадцатого века, человек, благодаря заслугам которого до последней черточки прояснилась личность Пьетро Антонио Миланца, строителя блитвас-холмской крепости, которого в Блитве с любовью звали Таланчиком, академик, пишущий огромные церковные композиции для Его Преосвященства кардинала Армстронга, с начала своей карьеры ваятель и зодчий, многосторонний, по сути, универсальный художник, этот суетный хитрец еще в бурегардском колонном зале воспринял весть о смерти своего соперника Романа Раевского так, словно ротмистр Флеминг-Сандерсен передал ему телеграмму с сообщением о том, что именно на его лотерейный билет выпал один из главных выигрышей. Роман Раевский, кумир Блитвы, любимец Властелина и Вождя, человек, который был выдвинут на пост президента Республики, который по своему таланту, своим творческим возможностям, общественному и финансовому положению вращался на провинциальной жизненной карусели блитванской цивилизации на три лошадиных головы впереди маэстро Ванини, провозгласившего самого себя наследником Леонардо, человеком универсальным, решающим эстетические проблемы преимущественно с пунктуальностью ученика, а не путано и туманно, как обычно безответственно работают в разных студиях бесчисленных блитванских псевдогениев. Догнать Романа Paeвcкoгo на этой волшебной карусели Счастья казалось ему недостижимой мечтой. Но когда ротмистр Флеминг-Сандерсен по юношески приглушенным тоном закончил свое обращение с просьбой Командующего ко всем присутствующим помолиться за упокой души Романа Раевского, маэстро Ванини Скьявоне чуть было не зааплодировал и не крикнул: браво, брависсимо! А когда минутой позже он услышал от ротмистра Флеминг Сандерсена, что не только Роман Раевский погиб, но что с ним черт унес навсегда и уродливую конную статую Командующего и что придурковатый и злобный зануда, этот мерзкий Олаф Кнутсон, тоже навсегда отдал концы, маэстро Ванини ощутил глубокую, искреннюю потребность перекреститься от умиления: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа, эта действительно божественная серия безусловных выигрышей непрестанно растет». «Мало того, что мертвы Раевский и Кнутсон (Кнутсона он ненавидел, но пасовал перед ним, перед его познаниями), мало того, что черт забрал уродливую конягу, этот псевдопамятник, но вместе с ним почти всю студию Раевского, загроможденную мегаломанскими глупостями конкурента, а особенно эскизами фресок для собора Святого Павла Блитванского, так теперь еще ротмистр Флеминг Сандерсен передает ему распоряжение Властелина Блитвы, который просит его явиться, и даже немедленно, потому что хочет посоветоваться с ним по поводу художественного оформления похорон, так как нет (разумеется) другого человека в его окружении, к профессиональному совету которого он мог бы прислушаться и отнестись положительно. Значит, он, Ванини Скьявоне, сделался в эту минуту своего рода художественным советником Его Превосходительства Властелина Блитвы, пригласившего его не только ради торжественных похорон, но и для того, чтобы посоветоваться относительно монументов: памятника Роману Раевскому и памятника Освободителю Блитвы». Последний, кажется, утрачен навек, так как даже маленькая гипсовая модель всадника погибла, к сожалению, где то в студии, как позже установила вдова Раевского, безутешная госпожа Сильва.

Ванини, один из самых говорливых болтунов блитванской богемы, засыпал Пороховского массой оригинальных, но, надо признать, довольно дорогостоящих замыслов организации торжественных государственных похорон маэстро и президента Романа Раевского. Опытной рукой превосходного рисовальщика он сразу же двумя тремя росчерками пера по белому листу своего блокнота набросал основную идею похорон: «Катафалк почившего президента Республики следует поставить перед Иезуитским кафедральным собором на Иезуитской площади в центре города, зажечь факелы на треножниках около гроба на красно оранжево черном возвышении, а огромный блитванский триколор в цветах Блитвы (красном, оранжевом и черном) должен спадать с первой галереи колокольни собора как трехцветный балдахин таким образом, чтобы многочисленные складки ткани, преимущественно черной, прикрывали катафалк как знак народной скорби, как символ траура, как доминанта траурного убранства. Все кругом черное. Весь Иезуитский кафедральный собор, в котором будет лежать покойный президент перед главным алтарем до самого момента погребения, обтянут черной тканью, живописно ниспадающей с черных, плотных драпировок в виде корон прямо над серебряным гробом, и, когда офицеры вынесут серебряную усыпальницу Носителя Суверенитета на своих плечах на площадь перед собором, за ними останется открытый портик собора с сияющими венецианскими люстрами, а на всей мощеной площади перед Иезуитским кафедральным собором не будет ничего, только этот президентский гроб и один кавалерийский эскадрон с опущенными пиками, а возле гроба – один единственный человек, Освободитель Блитвы Пороховский. Над Пороховским до самого верха колокольни тремя полосами блитванских национальных цветов простирается полотнище, символизирующее блитванский народный суверенитет, и в сумерках, во время торжественного марша войск, в темно багряном огне дымящихся факелов, это будет необычайно привлекательным зрелищем, простым, но в своей символике, несомненно, величественным».

– Ну, хорошо, Ванини, а где будут стоять нотабли, так называемый парламент, Совет Сословий, Рангов и Цехов блитванских, офицеры и все остальные, вплоть до ЛОРРРа?

– Все остальные в момент церемониального марша армии будут находиться в соборе, уже распределенные по своему гражданскому положению и чинам в том же порядке, как будут следовать в процессии.

– А родственники? И родственники остаются в храме? Не понимаю! Невозможно же всех участников похоронной процессии втиснуть в собор! Это глупо!

– Родственников, Ваше Превосходительство? Боже мой, да, есть, оказывается, родственники, но для них мы зарезервируем ступени у портала храма, да, у портала собора, я имею в виду – перед собором, да, потому что этот портал со своей, как бы сказать, барочной балюстрадой и лестницей представляет в данный момент, как видите, своеобразный подиум для этого спектакля! Подиум с клиром, избранными сановниками и, наконец, с родственниками! Вообще, если разобраться, какие «родственники»? «Родственников» как таковых представляет в данном случае только госпожа Сильва в глубоком трауре как женщина, как вдова, все остальные, кроме нее, никакие не родственники. Я имею в виду Долорес де Жанейро и еще семь восемь других господ. Эта траурная церемония, в конце концов, не похоронная процессия в обычном смысле этого гражданского понятия, боже мой, не правда ли, это в известном смысле перворазрядное государственное мероприятие, так сказать, «протокольное мероприятие». Как вы сами соблаговолили предложить, Ваше Превосходительство, эти похороны, в сущности, первые похороны президента Блитванской Республики, это, так сказать, своеобразная премьера, а поскольку у нас еще не было ни одного представителя Суверенитета, который бы умер на своем посту, да, то есть, и так далее, то эти похороны президента по существу являются определенным образцом для самого протокола. Не так ли? Следовательно, у нас в данном случае руки развязаны, не правда ли?

Эти «да, то есть, и так далее», застрявшие в горле Ванини-Скьявоне, объяснялись моментально промелькнувшей поверхностной мыслью о президенте Республики профессоре Сандерсене, которого Пороховский убил уже в изгнании и который как таковой уже представлял собой первого главного героя на президентском посту, но не был похоронен по протоколу, разумеется, так как был застрелен при попытке к бегству на блитванской границе, и профессор Сандерсен там и остался, где умер, – на маленьком заброшенном сельском кладбище в плавистокских болотах. Этот нервный шок Ванини-Скьявоне продолжался не дольше, чем усилие подобрать нужное слово, чтобы пробиться через препятствие, отделяющее одну фразу от другой. Но Ванини, можно сказать, перескочил через это бревно «да, то есть, и так далее» не в страхе перед морально политическими глубинами справа и слева, а скорее охваченный крикливым воодушевлением суетного дурака, который ослеплен и не видит в следующей фразе абсолютно ничего, кроме своего собственного триумфа, торжественного спектакля похорон президента, когда перед кафедральным Иезуитским собором в серебряном гробу будет лежать Раевский, а Ванини с полковником Пороховским похоронит его по своему собственному вкусу, как остроумный и изобретательный аранжировщик витрины, которому одному дано сказать свое компетентное и профессиональное слово, как устроить эту выставку.

– А где будет публика на этом вашем спектакле, Ванини?

– Публика? В окнах, Ваше Превосходительство!

– Получается маловато публики при таких огромных расходах, дорогой мой! А вы как думаете, ведь эта комедия будет стоить немалых денег. А если уж устраивать цирк, так пусть народ и получает цирк!

Ванини задумался. Как прирожденный импровизатор, он уже имел готовую, законченную картину этой драмы перед собой на бумаге.

– Тут лестница кафедрального собора, на лестнице в трех шагах от остальных сановников во вдовьей непрозрачной вуали одинокая женщина, склонившись, молчит, охваченная немой и величественной скорбью. Там сверкают венецианские люстры между черными драпировками внутри храма, здесь катафалк со средневековыми факелами, трехцветное полотнище, спадающее с верхушки колокольни до гроба, рядом с гробом стоит Командующий Блитвы, за ним сплоченные ряды блитванской армии проходят церемониальным маршем. Бой барабанов, трубы, колокола, грохот пушек, пустая Иезуитская площадь, сумрак, факелы, великолепно! Да! Действительно! Где же публика? Где массы? Где народ? Иезуитская площадь столь мала, что не сможет вместить на своей мостовой больше нескольких сотен человек. А если соорудить на противоположной стороне площади трибуну?

– Но это чепуха, Ванини! Мы не театр под открытым небом! Бог с тобой, какая трибуна? Нет у меня денег на эти ваши глупости.

– А если его выставить в соборе Святого Павла Блитванского, Ваше Превосходительство? Перед собором Святого Павла хватит места для населения всего Блитванена!

– Это уже лучше.

– Да, но тогда у меня пропадает почти весь эффект! А это обидно! Такой мизансцены Раевский не заслужил! То есть, собственно, пардон, и так далее, Ваше Превосходительство, конечно, разумеется. Собственно, сам фасад Иезуитского собора, обрамленная старинными зданиями площадь, и главная идея: трехцветное полотнище с вершины колокольни до катафалка… А на площади перед собором Святого Павла Блитванского эффект одного гроба и одного Человека на площади рядом с гробом потеряется в том огромном пространстве, Ваше Превосходительство. А это, в сущности, должно быть главным смыслом похоронной церемонии: вот тут стоит Пороховский, совершенно один, и хоронит своего президента, как короля, потому что Его избранники равны королям! Площадь Святого Павла Блитванского и все, что на ней, весь этот апофеоз, все это теряется в горизонтали, все это будет выглядеть там чересчур простонародно! Там отсутствует наш старинный, интимный, блитванский антураж: традиционные островерхие блитванские крыши, высокие барочные окна на Иезуитской площади, балконы, головы людей в окнах и на балконах, флаги, колокола… Площадь Святого Павла Блитванского создана для того, чтобы по ней скрежетали трамваи, чтобы собак прогуливать по газонам, она словно огромный стадион, окруженный заборами с навязчивой рекламой, там теряется аристократический, благородный смысл самого мероприятия! Вы слышали когда нибудь колокола собора Святого Павла? Там звук колоколов поглощается пустым пространством, это муравьиная ярмарка, а не площадь, Ваше Превосходительство. Это не сцена для такого представления, какое нам необходимо! Как можно перед рекламами «Одола» (11) или мыла «Блитва» организовывать достойные похороны?

– Мне без разницы, на площади Павла или дьявола, только хочу знать – где! Вам понятно?

– Да, Ваше Превосходительство!

– Хорошо, думайте об этом и завтра доложите мне о своем решении! Подумайте также об идее памятника Роману Раевскому! Я желаю воздвигнуть Роману Раевскому памятник как личный подарок блитванскому народу!

– Только не фигуру, Ваше Превосходительство! Прошу покорно. Гражданские смешны на постаментах! Вспомните хотя бы Валдемараса! Как он нелеп в своем сюртуке! Или какой нибудь другой штатский во фраке, с зонтиком, из бронзы, ужасно! У меня есть идея! Помните, в Лувре, Ваше Превосходительство, надгробный памятник Филиппу Поту (12) – восемь могильщиков монахов, закутанных в плащи с капюшонами, несут на плите мертвое тело рыцаря в латах, причем каждая фигура в капюшоне олицетворяет определенную область, обозначенную княжеским гербом: Бургундию, Брабант, Фландрию и так далее. Если помните, Ваше Превосходительство, авторство этого надгробного памятника приписывается ле Муатюрье (13), но абсолютно исключено, что такое мог задумать ле Муатюрье, который более чем банален в своем надгробном памятнике Филиппу ле Бону (14). А если помните, Ваше Превосходительство, Филипп Пот – это рыцарь на мраморной плите, он лежит неподвижно, сложив руки, на голове шлем, великолепная подушка в изголовье, ногами он упирается в свою собаку, спящую рядом. Гениальная идея, какая ле Муатюрье и не снилась. То, что некоторые глупцы приписывают ле Муатюрье надгробие Филиппа Пота, это tir; par les cheveux (15)! Филипп ле Бон заказал свой портрет Рогиру ван дер Вейдену, так что у этого государя был весьма утонченный вкус! Разве Филипп ле Бон при жизни согласился бы позировать ле Муатюрье? Итак, если мне позволительно будет скромно заметить, Ваше Превосходительство, идея воздвигнуть памятник Раевскому как политической жертве превосходна, в сущности, гениальна, но я боюсь увидеть монумент в облике гражданского лица в брюках и пиджаке и думаю, что замысел в образе, например, саркофага или, например, закрытого гроба был бы лучше. Замысел гроба, который несут на плечах восемь, все равно кто, хоть представители блитванских сословий, хоть крестьяне, хоть легионеры, это второстепенно, главное, что их восемь, и у каждого свой герб, и каждый тем самым представляет блитванские края, объединившиеся в рамках славного блитванского единого государства, которое символически олицетворяет покойный президент: Анкерсгаден, Карабалтика, Курляндия, Блитвас-Холмская провинция, Ильменген, Выборген и так далее! Блестяще!

– Уж не хотите ли вы этим сказать, Ванини, что Роман Раевский достоин памятника лишь как «политическая жертва»? Да, только как «политическая жертва», а не как художник, как творческая личность, как великое европейское имя?

– Ваше Превосходительство, покорнейше и преданнейше умоляю вас, поймите мои слова правильно, я прошу вас позволить мне высказаться совершенно свободно. Мой изначальный принцип – о художниках, даже о покойных, следует говорить только чистейшую правду. Покойный Раевский был интересный художник, добросовестный мастер, амбициозный человек и даже относительно изобретательный скульптор, хотя его артистизм не слишком утонченного вкуса. Да, в наших блитванских условиях он превосходил своих соперников на три головы, это правда, он обладал необычайно твердой волей, был сдержан, силен, жил и бодрствовал в трех измерениях одновременно, эклектик и виртуоз в известной мере, но великой европейской знаменитостью, художником творцом он не был, нет, таково мое откровенное мнение, Ваше Превосходительство!

– А мой памятник, например, что это такое? И он что, по вашему, не заслуживает внимания, относится к разряду художественных поделок? Тогда, стало быть, этот взрыв, если речь идет о моем памятнике, не нанес никакого урона? Интересно!

– Ваше Превосходительство, я никогда не имел счастья и возможности слышать ваше личное мнение об этой вещи, и, как поговаривали в городе, вы как кавалерист и сами соизволили высказать Раевскому некоторые ценные замечания (равным образом относительно коня и всадника), но при всем уважении к вашему вкусу, Ваше Превосходительство, в утонченности которого я не имею права сомневаться, будучи знаком с вашими коллекциями рыцарских доспехов эпохи Ренессанса и майолики из Помпей, я, испытывая верноподданное уважение к вашему драгоценному времени, все таки беру на себя смелость обратить ваше внимание на некоторые, на первый взгляд второстепенные, моменты в связи с этим памятником. Поскольку судьбой свыше было предназначено, чтобы праведное слово об этом неудавшемся произведении было сказано именно сегодня вечером, когда этого произведения, так сказать, уже нет, то, будучи убежден, в самом благородном смысле этого слова, я, именно, с учетом торжественного значения данного момента не могу солгать, ибо в глубине своего художественного сознания я воспринял бы ложь как святотатство в такой важный, поистине исторический момент! Нет, в самом деле, Ваше Превосходительство, что касается вашего памятника, то нет никакой объективной потери в том, что его больше не существует.

«Что за отвратительный смердящий зверинец эти люди», – думал Пороховский, попыхивая сигаретой и рассматривая этого болтуна, как он размахивает руками, как возбуждается, как обливается потом от страха, как продает свой культурно исторический овечий навоз, как вытирает капли пота со своего лба мелкого торговца, как выступает у него пена на губах, как он мелет языком, а все только для того, чтобы замарать память о талантливом сопернике. «Травить надо всех этих обезьян, – перетасовывал Пороховский свои мысли. – А может, в самом деле, отравить эту обезьяну? Угостить, что ли, сэндвичем, посыпанным стрихнином, или напоить цианистым калием? Вот бы он скрючился, как крыса, завизжал, забился в конвульсиях, с пеной на губах. Вот тогда пусть и лает, сколько захочет!» А с другой стороны, Пороховскому нравилось, что кто то подле него лает, безразлично кто и безразлично что, только бы слышать человеческий голос, пусть лжет, пусть клевещет, пусть критикует, пусть марает, все равно, только пусть будет возле него, чтобы не оказаться в одиночестве, потому что предстоит еще длинная ночь, а так он чувствует себя свежим, абсолютно собранным, как будто минуту две назад встал с постели.

– Итак, какова же ваша оценка этого памятника, Ванини? Я слушаю!

– Ваше Превосходительство, прошу вас, возьмите только одну проблему постановки коня в случае конного памятника! Возьмем ее как исходную точку для рассмотрения! Вздыбленный конь – это же типичный стиль барокко в скульптуре, после Кановы (16) или Фернкорна (17) его используют для своих памятников совершенно третьеразрядные, в сущности, скульпторы как самый обыденный, банальный, до смешного избитый стереотип! Представить вас, Ваше Превосходительство, как Малатесту в доспехах эпохи Ренессанса – это значит идти по пути наименьшего сопротивления в области скульптуры. Это так же глупо, как если бы драматург, желая воспеть ваши подвиги и бряцание вашего оружия, изобразил бы вас как Отца и Создателя Блитвы в романтическом шиллеровском стиле. Вообразите, Ваше Превосходительство, как глупо и пусто звучала бы со сцены тема полковника Пороховского, если бы кто то вывел вас на подмостки в кондотьерских доспехах и если бы вокруг вас говорили гендекасиллабами и додекасиллабами (18). Речь, следовательно, идет о фактуре, об изначально неправильно поставленной проблеме литературного или изобразительного выражения! На грузной блитванской кобыле сидит мертвая, немая фигура, которая никому ни о чем не говорит! Всадник как таковой – это схема, удивительно бездарно смоделированная схема, а кобыла разъехалась по постаменту, как марципан! Эта несчастная лошадь села на задние ноги, как кошка, которая тужится на траве, все это, надо прямо сказать, производит жалкое впечатление, потому что Раевский уже полностью изработался. Это полная импотенция. Этот памятник, по сути дела, доказательство его абсолютной творческой немощи. Зачем и к чему эта роскошная средневековая сбруя на лошади, это парчовое седло и эти вычурные барельефы на доспехах, когда ваша главная черта – монаршая, монументальная, королевская простота. Вы со всеми своими деяниями пример настоящей красоты классицизма, а не барокко с париком allonge (19) или ренессанса с corne d’abondance (20)! И, видите ли, я, например, больше люблю фламандских примитивистов или французских иллюминистов (21), как Жан Фуке, нежели таких отвратительно слащавых карьеристов, как Канова. Вас хотели представить потомству a la Канова, но это же фальсификация! А фальсификация в искусстве есть обман, несравнимо более аморальный, чем в промышленности, торговле или в частной жизни!

Я не знаю, известен ли вам король Артур Петра Вишера в кафедральном соборе Инсбрука? Это костюм для оперы, а не образ рыцаря! А ваше Дело столь цельно в своей широкомасштабности, ведь оно начертано простыми, последовательными, ровными, четкими, ясными линиями, и посему я вас вижу не в надуманной позе Петра Великого, не на барочном коне, поднявшемся на дыбы (когда лошадиный хвост значит больше, чем всадник), я вас, Ваше Превосходительство, вижу не на грузной блитванской кляче, и вы для меня, как художника, никакой не Выборный Князь с сибаритским подбородком ; la dix huiti;me (22), а хладнокровный, серьезный, стройный, сухопарый всадник на английском, точно таком же сухопаром и серьезном коне. Вы гораздо больше похожи на себя, например, во время утренней прогулки на Пенелопе, больше похожи на самого себя, нежели здесь, с этим изобильным базарным китчем, на массивной курляндской кобыле с раздутыми ноздрищами, как у дракона святого Георгия на кобылянском гербе. Побрякушки китча осыпаются с искусства, как перья с павлиньего хвоста весной! Китч – это признак старения художника! Это опасная болезнь, вроде неизлечимого лишая, от которого никакие мази не спасут! Единственное лекарство тут огонь, единственное лечение – сожжение картины или рукописи.

Из глубины коридора, на всем протяжении которого в овальных нишах стояли рыцари в доспехах, приближался личный слуга Егo Превосходительства Рафаэлло Мазурский, вестник телефонного вызова или важного ночного визита.

– Ваше Превосходительство, министр внутренних дел просит принять по срочному вопросу…

– Спокойной ночи, Ванини! Итак, подумайте до завтра! О строительстве трибун не может быть и речи! Это выкиньте из головы! И кроме того – представление для широких масс!

Пороховский направился навстречу Бургвальдсену, приближающемуся из глубины длинного коридора, ведущего из апартаментов Пороховского, навстречу стройному человеку с седеющей головой, в черном костюме, с министерским портфелем под мышкой, подчеркнуто учтивому, отвешивающему поясной поклон, как лакей или вышколенный дворецкий, наливающий вино какому нибудь высокому гостю.

– Привет, Бургвальдсен, что нового?

– Я получил донесение от Кохлиниса, Ваше Превосходительство, да и сам побывал на местах, где необходимо было ознакомиться с обстановкой, чтобы иметь возможность информировать вас о состоянии дел!

– Итак, я слушаю, – предоставил слово Пороховский своему министру внутренних дел Бургвальдсену и зашагал по галерее вдоль рядов рыцарей в доспехах.

Вновь назначенный министр внутренних дел Бургвальдсен сопровождал Правителя с левой стороны, но шел не рядом с Пороховским, а на несколько сантиметров сзади шефа Блитвы, по краю ковра, угодливо повернувшись и по-чиновничьи подобострастно склонившись в сторону человека, которому он на второй аудиенции доставил целый пакет волнующих новостей.

Итак, значит, Бургвальдсен был в доме Раевского, одно крыло здания по воле случая уцелело, но он и сам убедился (о чем ему, впрочем, докладывал Канторович), что технически невозможно оставить мертвого президента, то есть ту груду мяса и тряпок, что от него осталась, в своем доме на ночь. Поэтому он приказал перенести его в большой вестибюль торвальдсеновского дворца блитванской Академии наук и искусств, первым президентом которой он был, да и разумно, чтобы он провел первую ночь своего Бессмертия под академическим кровом. В городе были демонстрации. Массы, возмущенные новым кровопролитием, начали стихийно выступать против подрывных и подпольных элементов, и при этом гнев народа принял до некоторой степени нежелательные формы. Демонстранты до основания разрушили помещение редакции и типографии «Блитванен Тигденде» и «Моргенбладет», полностью разгромлена квартира зубного врача Кметиниса, брата известного политика, разгромлен редакторский кабинет и служебные помещения нильсеновской «Трибуны». Тут толпа выбросила на улицу и публично сожгла административный инвентарь и мебель. Было разграблено несколько блатвийских лавок, и вот еще маленькая неприятность – нескольким демонстрантам удалось скрытно пробраться через сторожевой кордон и разбить окна блатвийского посольства. Для порядка пришлось арестовать кое-кого.

– Это люди ЛОРРРа?

– Не знаю, Ваше Превосходительство! Я еще не получил рапорт.

– Неважно! Отпустите их по домам, зачем их держать всю ночь в полиции? Какой в этом смысл! Ну, разбили окна в блатвийском посольстве, подумаешь, беда. Олл райт! Дальше!

– На бульваре Ярла Кнутсона толпа сожгла блатвийский флаг! Облили керосином и спалили под пение легионерского гимна: «Марш, марш вперед, блитванская бригада!» И тут несколько сопляков арестовано!

– Правильно! То, что сожгли блатвийский флаг, просто замечательно! На провокацию необходимо отвечать провокацией.

– Я организовал доступ граждан к гробу президента. Люди уже идут отдать последние почести покойному президенту, это будет продолжаться почти всю ночь в соответствии с вашими рекомендациями, Ваше Превосходительство!

– Хорошо! Дальше!

– Помимо «Газеты» и «Турулуна» я наложил запрет на всю вечернюю печать!

– Дальше!

– По городу вывешены плакаты с текстом объявления Министерства внутренних дел и объявления префектуры! Пожалуйста, Ваше Превосходительство! Обращение префектуры гласит:

«Гражданам столицы! Сегодня вечером в восемь часов сорок три минуты на углу Анкерсгаденской улицы и Карабалтийского бульвара в доме скульптора Романа Раевского совершен террористический акт. В мастерской скульптора была взорвана бомба, полностью уничтожившая студию вместе со всеми находившимися в ней художественными предметами и со всем оборудованием. Ущерб не поддается исчислению. В результате взрыва погибли академический скульптор Роман Раевский и его мастер по литью из бронзы Райус Вилкинс. Академический скульптор Роман Раевский был президентом блитванской Академии наук и искусств и по единодушному предложению Пленума Сословий и Рангов был выдвинут кандидатом в президенты Республики. В ходе расследования на месте катастрофы, проведенного сотрудниками префектуры, прибывшими через несколько минут после преступления, было установлено, что в качестве взрывчатки был использован материал, который, несомненно, ведет свое происхождение из арсеналов одного соседнего государства. На месте происшествия к господину доктору Витушу Канторовичу, шефу префектуры города Блитванена, явился с повинной в совершении террористического акта академический скульптор Олаф Кнутсон, служивший ассистентом у маэстро Раевского. Олаф Кнутсон в присутствии многочисленных свидетелей из числа граждан, имена которых зафиксированы в протоколе (всего восемнадцать человек), признался, что он лично исполнитель этого злодеяния; препровожденный на допрос в префектуру, он выбросился в окно кабинета префекта, смерть наступила мгновенно. В связи с совершённым покушением в городе произведено множество арестов, так как власти напали на след разветвленного заговора. Вдова Карина Михельсон, любовница доктора Нильса Нильсена, редактора “Трибуны”, разыскиваемого полицией как соучастника скульптора Олафа Кнутсона, найдена повесившейся в своей квартире. По заключению врачей, самоубийство было совершено непосредственно после покушения».

– Хорошо! А объявление Министерства внутренних дел?

– Это огромный плакат в трех цветах блитванского флага. Он призывает население дать свободный выход своему оправданному гневу, но не поддаваться проискам агентов провокаторов!

– Есть ли еще что нибудь?

– Есть, Ваше Превосходительство!

– А что?

– Плохая новость, Ваше Превосходительство!

– Слушаю.

– В кафе «Киоск» на Вокзальной авеню, на углу авеню и площади Флеминг-Сандерсена, неизвестным убит майор Георгис.

Пороховский остановился на ходу и, опустив голову, с отвращением отбросил сигарету.

– Каким образом убит?

– Бутылкой рома!

– Какого рома?

– «Ямайка»!

«Вот так! Ром “Ямайка”! А ведь до этого он погасил о его щеку сигарету, а потом выгнал! Почему? Потому что он был ему верен до смерти! Единственный человек, который мыслил логично, а вот эти чиновники вокруг считали его сумасшедшим».
Он закурил новую сигарету и по какой то глубокой, мрачной потребности загасил эту зажженную сигарету о свою левую ладонь! Это вернуло его к действительности.

– Георгис все еще там?

– Думаю, что да, Ваше Превосходительство, так как именно в тот момент, когда я отправился к вам, мне позвонил Кохлинис и доложил, что выезжает на место происшествия.

– Едем! Где это?

– Кафе «Киоск», на углу площади Флеминг-Сандерсена и Вокзальной авеню!

Тяжелый восьмицилиндровый «паккард», словно моторная лодка, скользил по серпантинам бурегардского парка по склону от старой крепости Ярла Кнутсона, освещая крутые повороты белыми электрическими щупальцами своих необычно ярких фар. Эта огромная лакированная коробка бесшумно спускалась по Старoгpaдской дороге, и уже в следующую минуту перед машиной засверкали вереницы огней бульвара Ярла Кнутсона. Аллеи деревьев, пустые парки, издалека через полуоткрытые двери ночного ресторана доносится музыка, встречное движение освещенных лимузинов, мокрый гранит мощеной улицы, площади и соборы, прохожие и неприятный визг шин при торможении на влажных камнях мостовой. Кафе «Киоск» на углу Вокзальной авеню и площади Флеминг Сандерсена было окружено толпой зевак, оттесненных от входа в кафе целым отрядом полицейских, прибывшим в сопровождении нового шефа префектуры.

В кафе «Киоск» было две комнаты. В боковой, меньшей, в углу под столом лежал мертвый Георгис. То, что осталось от майора, в углу, возле плевательницы, являло страшное зрелище. Вся комната была заполнена сладковатым ванильным запахом рома, разлившегося из бутылки, раздробившей череп. Георгис лежал под столом, правая рука его вцепилась в рукоятку револьвера в заднем кармане брюк.

Пороховский вошел в комнату, снял фуражку и с непокрытой головой стоял молча несколько минут. Все присутствующие следом за ним сняли свои фуражки и шляпы. Все молчали.

Без единой мысли, совершенно опустошенный, Пороховский, все так же не говоря ни слова, повернулся и пошел к своему автомобилю. Только сев в «паккард», он вспомнил, что все еще держит фуражку в руке. Он тут же надел ее на голову. Возле «паккарда» стоял Бургвальдсен.

– А, это вы, Бургвальдсен! Вы что, сейчас без машины?

– Это пустяки, Ваше Превосходительство, здесь Кохлинис, он с машиной. А я возвращаюсь в префектуру. Керинис просил ему помочь. Похоже, что он напал на след Нильсена.

– До Железнювки! (Железнювка по сравнительно неплохой дороге напрямую находилась в сорока трех километрах от железнодорожного вокзала.)

«Паккард» исчез в облаке пыли.

– Железнювка, Ваше Превосходительство, – сообщил шофер через некоторое время.

– Обратно!

Шторы на стеклах «паккарда» были опущены. Стрелка спидометра отсвечивала зеленоватым светом, она фосфоресцировала в полной темноте закрытого и обтянутого кожей салона. Силуэт человека за рулем казался в этом зеленоватом освещении чем то фантастическим, а справа и слева по стеклу окон ползли блики света, как сверкающие тире и точки морзянки. То длинные, то короткие, тире – точка, тире – точка, совсем как на телеграфной ленте. Та-а-а-а, та-та; та-а-а-а-а-а, та-та! «Это нечто телеграфирует о смерти».

– Что это за огни?

– Блитваненский железнодорожный вокзал, Ваше Превосходительство!

– Остановись! Жди, я сейчас вернусь!

В одно мгновение шофер уже был у дверцы «паккарда», одной рукой он ухватился за ручку дверцы, в другой держал фуражку, отвесил низкий поклон Хозяину, а когда склонился, стало видно, что он основательно плешив. У него была тонкая жилистая шея, она торчала из мехового воротника, как шея стервятника.

Здесь тянулись заборы блитваненского железнодорожного вокзала, кругом была грязь. Настоящая густая блитваненская грязь. Какой то паровоз маневрировал по ту сторону забора. Старая модель, давно снятая с дальних маршрутов, с короткой приплюснутой трубой, а у человека, бросавшего лопатой уголь в открытую топку, голова под закопченной шапкой была повязана красным платком. Наверное, по причине зубной боли. «У него болят зубы, а тут работай, шуруй лопатой в огне, жар пышет прямо в озаренное пламенем лицо», – подумал Пороховский, глядя через забор на сиплый и жалкий паровозишко, двигавшийся взад вперед по рельсам, оставляя за собой облако смрадного, чадного, густого дыма.

«Х;-хо, х;-хо, х;-хо, х;-хо, х;-хо, х;-хо, х;-хо, х;-хо, х;-хо, х;-хо, х;-хо, х;-хо, х;-хо, х;-хо, х;-хо…

Кссссссс…»

«Х;-хо, х;-хо, х;-хо, х;-хо, кссссс, пиха, пиха, пффф…» – начал Пороховский передразнивать этот старый разболтанный паровоз. «Этот самоход на рельсах визжит, как поросенок под ножом, но у нас все под ножом. И все так едут. А у кочегара зубы болят. А теперь что? Георгис отбыл. И это имеет свою положительную сторону. Георгис был тем самым человеком, который мог оказаться замешанным в деле Кавалерского как третье лицо. Не исключено, что именно он стрелял. Но вместе с тем тот Валент, тот лесничий в Лужовицах, скрывшийся в тумане. А тут и Георгис отбыл!»

«Х;-хо, х;-хо, х;-хо, х;-хо», – кашляет и отдувается, сипит и вздыхает, стонет, злится и визжит этот маленький, старый локомотив, а Пороховский, глядя поверх железнодорожного забора во тьму, ничего иного не осознает, как только то, что паровоз пыхтит – «Х;-хо, х;-хо». Похоже, что ладонь воспалилась. Боль стреляет в левой подмышке. Откуда-то издалека, из какой-то корчмы слышится гармошка. Играет кто-то: «Блитвания мала, но род ее велик!»

«Х;-хо, х;-хо, х;-хо, х;-хо», – шипит, визжит и крякает смешной маленький локомотив с кочегаром, у которого болят зубы, ползет по рельсам и выплевывает раскаленную угольную гарь. Промчался ярко освещенный блитваненский экспресс. Опять тире и точки морзянки. Опять телеграммы смерти. Tpa-тa-тa, тpaтaтa…

Кто это там махнул рукой Пороховскому из освещенного поезда? Не Георгис ли это? Пороховский засмотрелся на красные огни экспресса, исчезающего в облаках дыма и пара, а этот маленький, надоедливый, устаревший локомотив опять возвращается назад по тем же рельсам: «х;-хо, х;-хо, х;-хо, х;-хо…» Носильщик катит тележку, это слуга из отеля «Блитвания», он в зеленой куртке с яйцеобразными пуговицами из желтой меди величиной не более воробьиного яйца. На нем красная фуражка, а на ней золотыми буквами написано «Отель Блитвания». Он толкает перед собой тележку, нагруженную багажом, солидными, буржуйскими, господскими чемоданами, обтянутыми дорогими чехлами из замши. И один букет увядших роз Макарта (23) между чемоданами; букет был завернут в белую тонкую бумагу, но бумага развернулась, и розы качают головками, высунувшись из под белого покрывала, розы кивают своими бойкими головками, розы удивляются – «o-la-la, ай-я-яй, глянь, глянь, глянь», – удивляются розы, глядя на Пороховского, и машут своими бутонами… «Х;-хо, х;-хо», – пыхтит усталый старик в темноте, сыплет мелкий дождь, а там на заборе висит огромный плакат, реклама мыла для бритья. Веселое, моложавое мужское лицо улыбается в этой промозглой ночи, оскалив свои здоровые зубы, оно щедро намылено, по юношески задорно. Человек скоблит по намыленным щекам бритвой, а через весь плакат красным курсивом написано:

Как по маслу бреет бритва там, где мылит мыло «Блитва»!

(1) Вальс смерти (фр.)
(2) Скрипник, надежда современной блитванской музыки (1887–1925). (Прим. авт.)
(3) «Блитванский утренний листок» (с норвежского).
(4) «Блитванская музыкальная энциклопедия» (лат.).
(5) «Вечер», название газеты (фр.). Возможно, речь идет о газете «Le Soir», издающейся на французском языке в Бельгии с 1887 года.
(6) Человек над партиями (фр.).
(7) Олицетворение своей карабалтийской страны (фр.).
(8) Все на штурм! (фр.).
(9) Поближе сядь, Нерон (перевод Э.Л. Линецкой).
(10) Продолжай, Нерон. Я вижу, ты недаром
Таких пособников избрал. Что ж, продолжай,
Навечно памятник себе сооружай.
Ты брата отравил – начало недурное.
За кем теперь черед? Наверное, за мною.
Как ненависть ко мне тебя, мой сын, грызет!
Еще бы! Тягостен признательности гнет.
Но смерть моя, Нерон, тебе не даст свободы:
Пусть лягу, мертвая, под гробовые своды –
Рим, небо, жизнь твоя, дарованная мной, –
Всё голосом моим заговорит с тобой,
И совесть-фурия в тебя тогда вонзится,
Не даст передохнуть, не даст смежить ресницы.
Ты станешь убивать, чтоб обрести покой,
И кровь затопит Рим багряною рекой,
Но небо утомишь и – о, венец желаний! –
Ты жертвою падешь своих же злодеяний.
Опустошишь весь Рим и, сам опустошен,
Рукою собственной себя убьешь, Нерон,
И будут принимать с тобой сопоставленье
Тираны злейшие как злое оскорбленье,
Я знаю, будет так. Иди ж своим путем.
Я не держу тебя. Прощай! (Перевод Э.Л. Линецкой.)
(11) Один из ведущих немецких брендов зубной пасты и других товаров по уходу за полостью рта.
(12) Филипп Пот (Филипп де По) (1428–1493), сенешаль Бургундии, сподвижник герцога Карла Смелого.
(13) Антуан ле Муатюрье (1425–1494), французский скульптор, работавший в Бургундии.
(14) Филипп ле Бон (1396–1467), бургундский герцог.
(15) Неестественно, искусственно, буквально – вытащено за волосы (фр.).
(16) Антонио Канова (1757–1822), итальянский скульптор, крупнейший мастер стиля ампир.
(17) Антон Доминик Фернкорн (1813–1878), австрийский скульптор, автор конного памятника эрцгерцогу Карлу в Вене на площади Героев перед дворцом Нойбург.
(18) Одиннадцатисложные и двенадцатисложные силлабические стихи.
(19) Парик в стиле Людовика XIV (фр.).
(20) Рог изобилия (фр.).
(21) Иллюминисты – средневековый цех художников, специализировавшихся на изготовлении книжных миниатюр, лубочных картинок, игральных карт, календарей.
(22) В стиле восемнадцатого века (фр.).
(23) Ганс Макарт (1840–1884), австрийский художник и декоратор. Он придумал составлять букеты из живых роз вместе с сухоцветами.