Близорукость

Начальник-самодур — наверно, с такой пометкой он всегда хранился в моей памяти. Большей частью из-за сумбура противоречивых чувств, которые он оставил в моей юной голове.

Он всегда был строг, сдержан, его все побаивались. Наша компания как раз переехала в новое здание. Всё было «нулевое»: ремонт, мебель, дорогой дизайн интерьера. Я сидела в общем кабинете лицом к двери. В офисе обычно скучно, и моим любимым развлечением стало наблюдение за проходящими мимо сотрудниками. Чаще всего я видела начальника филиала. Красивый высокий мужчина, старше меня в два раза, в разводе. Мне нравилось на него смотреть. У меня тогда только закончился болезненный роман, а он так походил на актёра из сериала, который я смотрела в детстве. Эта ассоциация вызывала приятное тепло внутри, и мне этого было достаточно.

В принципе, он нравился всем сотрудницам. Со временем я выучила звук его шагов и всегда поднимала глаза за пару мгновений до того, как он появлялся в проёме. Я запомнила шелест его костюма и могла без труда определить, что вошёл именно он, даже не глядя на дверь.

Он казался недосягаемым. Если бы ему захотелось завести роман с молоденькой девушкой, к нему бы выстроилась очередь из красавиц. А я выглядела тогда как настоящая чушка. Вообще, в юности я была симпатичной, но на работу ходила в джинсах и водолазке, почти не красилась, причёску не делала. Я училась на вечернем, вечно не высыпалась, а под глазами поселились тёмные круги. Я не думала, что могу быть кому-то интересна.

Мне хорошо запомнилось его лицо, когда он поздравлял женщин с Восьмым марта. Он дарил каждой цветок и поздравлял лично. Когда он протягивал цветок мне, его лицо вдруг стало детским и смущённым. Так же, смущаясь, он одарил всех. За пять лет моей работы такое было лишь однажды. На следующий год он зашёл в переговорку, где мы с подругой помогали секретарю фасовать букеты, и выглядел почти злым. Он сухо что-то уточнил и ушёл. В тот день цветы нам вручал уже его зам.

В офисе начали происходить странности. Одна из коллег повадилась закрывать дверь в наш кабинет. Начальник, проходя мимо, всегда её открывал. Однажды он зашёл и прямо спросил, почему мы забаррикадировались. Мы только пожали плечами.

— Пусть будет открыта, — отрезал он.

Рядом с ним мне всегда было неуютно. Когда меня отправили к нему подписать бумаги, я чувствовала себя полной дурой: на его вопрос «Что это?» я промямлила, что понятия не имею. Он сам набрал номер моей начальницы, чтобы уточнить детали, а я мечтала только о том, чтобы сбежать.

Сначала он казался мне далёким и холодным, но потом я начала замечать в нём какую-то странную мягкость. Как такой человек вообще стал боссом? Помню, как-то он пожелал мне «Приятного аппетита», а я пренебрежительно буркнула «Спасибо», не отрываясь от разговора с подругой. Мне казалась глупой эта его излишняя вежливость.

А потом все изменилось. Ко мне часто заглядывал коллега, стоял у стола и загораживал обзор. Начальник, проходя мимо, неизменно делал ему замечания. Доставалось и другим моим «посетителям». А однажды прилетело и мне. Я болтала с курьером, полностью развернувшись к нему на стуле и громко смеясь.

— Тебе заняться нечем? — раздался резкий голос босса. — Тогда замени секретаря, телефон разрывается.

Секретарь болела, и меня на неделю «понизили». Основную работу никто не отменял, и я бегала между двумя столами, закипая от злости и обиды. Обдумывала увольнение, но так и не решилась. Самое странное, что за всю неделю он ни разу не попросил меня сделать ему кофе — сам подходил к кофе-машине. Когда моя подруга предлагала помочь, он мягко отказывался:

— Девочки, не беспокойтесь, я сам.

Атмосфера накалялась. В кабинете стало тихо, все боялись лишний раз пошутить. Я считала это самодурством. А потом случилась та история у шредера.

Начальница вручила мне стопку бумаг: «В шредер». Я побрела к аппарату в коридоре. Был конец дня, в голове гудело. Ко мне подошла подруга:

— Ты хоть скрепки вынимай, — заметила она. — Шредер старый, подавится.

Я только махнула рукой. Вытаскивать сотни скрепок? Да я тогда вообще не уйду отсюда. И тут я услышала его. Шелест ткани, уверенный шаг. Я не поднимала глаз — видела только серые ботинки, — но знала, что это он.

— Шредер постоянно ломается, потому что в него суют что попало, — раздался над головой его голос. Резкий, сухой. — Зачем копить столько мусора, чтобы потом уничтожать его вместе с техникой?

Я застыла. В этом его «зачем копить мусор?» мне послышалось что-то личное. Будто мусором была я сама. Он прошёл мимо, а я почувствовала, как к горлу подкатил ком. Это была последняя капля. Я разочаровала человека, на которого смотрела как на актёра из детских снов. Я чувствовала себя глупой и лишней. Плакала в туалете долго, до красных глаз.

Вскоре меня и ещё пару сотрудников перевели в другой филиал. Не знаю, было ли это следствием моей эмоциональности, но после того случая я перестала видеть начальника. Учитывая мою близорукость — минус три — он просто исчез. Моя зона видимости ограничивалась парой шагов, дальше всё плыло. На новом месте я и вовсе перестала пересекаться с ним.

Через какое-то время я уволилась из-за конфликта с новой коллегой, но через полгода... вернулась обратно. Меня наняли снова, но уже на более высокую зарплату и в другой отдел.

Прошло достаточно времени, чтобы я смогла открыть этот «ящик Пандоры» и посмотреть на всё иначе. Когда я вернулась, я поймала себя на странном ощущении. Мои минус три никуда не делись: мир всё так же расплывался в акварельное пятно. Но что-то внутри меня сфокусировалось. Я больше не была той замученной студенткой в вечной водолазке.

Кем он был на самом деле? Самодуром, который из вредности заставлял меня работать секретарём и отчитывал за скрепки? Или мужчиной, который по-своему, неуклюже и властно, пытался оградить меня от пустой болтовни коллег и научить порядку? Был ли его гнев из-за шредера ревностью к моему равнодушию или просто усталостью начальника, у которого вечно всё ломается?

Я до сих пор не знаю ответов. В моей памяти он так и остался высоким, красивым силуэтом с запахом дорогого парфюма и резким, но почему-то запомнившимся на всю жизнь голосом.

Иногда мне кажется, что моя близорукость тогда была мне на руку. Она позволяла мне дорисовывать в этом тумане свой собственный сериал, не видя реальных морщинок, усталости или, быть может, обычного безразличия в его глазах. Приятно думать, что я была для него кем-то особенным. Но правда в том, что по-настоящему я его так и не разглядела. А он, возможно, был единственным, кто в том шумном офисе по-настоящему видел меня.