Отец Николай Овчинников. Старец Нектарий

Есть люди, чья судьба подобна тонкой, но удивительно прочной нити, которой Господь сшивает разорванные края времен.
Таким человеком был протоиерей Николай Овчинников.
В его облике, в самом его пастырском пути таинственно сочетались Серебряный век русской культуры и суровая действительность шестидесятых, Оптинский скит и московские квартиры писателей-«деревенщиков».

Всматриваясь в его биографию, ловишь себя на мысли, что она была предопределена задолго до его рождения. Кровная, мистическая связь со Святой Русью передалась ему через мать — Марию Иларионовну, духовную дочь преподобного Нектария Оптинского.
Сам уроженец Ельца, старец Нектарий словно благословил еще не родившегося мальчика на служение, а Елец — тот самый город, где отцу Николаю суждено будет стать настоятелем, — оказался не просто точкой на карте, а местом силы, где смыкались два полюса его судьбы.
Сам отец Николай в детстве, возможно, еще застал старца Нектария (до его кончины в 1928 году) или, по крайней мере, впитал его наставления через мать.
Это объясняет ту глубокую, неидеологизированную веру, которую он потом передавал другим.

Удивительно, но путь к алтарю для отца Николая пролег через операционную.
По благословению того же старца Нектария он получил медицинское образование и много лет проработал хирургом.
В этом видится глубокий промысел: прежде чем врачевать души, он научился врачевать тела, стоя перед лицом человеческой боли и смерти.
Он даже переписывался со святителем Лукой (Войно-Ясенецким) — великим хирургом и исповедником, словно принимая эстафету от целой плеяды подвижников, сочетавших науку и веру.
И пророчество старца сбылось в положенный час: священником отец Николай стал лишь на пятьдесят третьем году жизни.

Настоятельство в Вознесенском соборе Ельца (1961–1962 годы) совпало с хрущевской «оттепелью», которая для Церкви обернулась не потеплением, а новыми гонениями.
Служение в Ельце — это один из самых сложных периодов его жизни и истории Церкви: хрущевские гонения.
Быть настоятелем Вознесенского собора в это время означало нести огромный крест. В 1961 году вышли печально известные секретные инструкции, усиливающие давление на Церковь.
Именно в Ельце, на родине его духовного предка старца Нектария, формировался тот пастырский опыт, который позже привлек к нему людей.

Духовник творческой интеллигенции.

Это, пожалуй, самая известная грань его служения, особенно в московский период. Юрий Кузнецов (большой русский поэт) был его духовным сыном.
 Именно отец Николай отпевал его. Валентин Распутин, Василий Белов — писатели-деревенщики, столпы русской прозы — также окормлялись у него. Николай Рубцов, хотя поэт трагически погиб рано, был знаком с кругом отца Николая.
Ученые, философы, художники ехали к нему в храм (в последние годы он служил в храме Живоначальной Троицы в Троицком-Голенищеве в Москве), потому что он говорил с ними на языке, понятном интеллигенции, но при этом был носителем того самого народного, оптинского православия.
Он помогал «высоколобым» интеллектуалам обрести простую и живую веру.

Образ отца Николая Овчинникова уникален тем, что он соединил в себе елецко-оптинские корни (простоту и мудрость) и способность наставлять самых требовательных «искателей истины» — писателей и ученых.
Это был пастырь, который перекинул мост от дореволюционной Святой Руси к замученной атеизмом интеллигенции 1970–1980-х годов.
Но именно в это время, когда, казалось бы, вера вытеснялась на обочину общественной жизни, к отцу Николаю потянулись те, кто составлял совесть и ум нации, — русские писатели, поэты, ученые.

Почему же к нему, в небольшой провинциальный собор, ехали из столиц? Думается, они искали не просто духовника, но живого свидетеля той, уходящей России, которую сами они знали лишь по книгам.
В отце Николае не было ни назидательности, ни мрачного аскетизма. Был свет — тот самый тихий свет Оптиной пустыни, который он впитал с детства.
 Он стал духовным отцом для Валентина Распутина (крестившегося именно в елецком храме), для Владимира Крупина, для режиссеров Григорьевых и ученого Кирилла Флоренского — сына великого Павла Флоренского.
 Символично, что под его крыло пришел тот, чей отец сам когда-то искал истину в тех же Оптинских преданиях.
Круг замкнулся.

Стоя у престола в Вознесенском соборе, отец Николай соединял в своей молитве Оптину пустынь начала века и русскую культуру века двадцатого, которую спасал от духовного беспамятства.
Он явил собой редкий образ пастыря-интеллигента, в котором хирургическая точность мысли сочеталась с евангельской простотой сердца.
И сегодня, вспоминая его, понимаешь: такие люди не уходят бесследно.
 Они остаются той самой нитью, которая не дает порваться связи времен.

И хочется продолжить эту мысль, всматриваясь в образ отца Николая, который сам становится уже не просто биографией, а живым звеном в той самой цепи, о которой говорил апостол Павел: «Носи;те бремена друг друга, и так исполните закон Христов».

Отец Николай Овчинников нес это бремя — бремя русской истории, разорванной на «до» и «после», бремя интеллигенции, потерявшей Бога, и бремя простого народа, сохранившего веру ценой неимоверных усилий.
Он был тем редким человеком, который мог говорить с философом на его языке, но при этом напоить его живой водой простой евангельской истины, очищенной от книжной пыли.

В его служении особенно важен тот факт, что он был именно свидетелем. Свидетелем Оптинского старчества, свидетелем Церкви гонимой, свидетелем молчаливого подвига веры в безбожные годы.
И эта свидетельская позиция делала его слово особенно весомым.
Когда он говорил о вере, за ним стоял не отвлеченный богословский тезис, а опыт — опыт ребенка, впитавшего благодать через поцелуй старческой руки, опыт хирурга, видевшего, как душа расстается с телом, опыт пастыря, выстоявшего под натиском хрущевских гонений.

Показательно, что именно в Ельце, городе, где «тишина такая, будто время здесь не шло, а текло — как мед в патоке», — по слову одного поэта, — крестился Валентин Распутин.
Крестился, чтобы потом написать свои пронзительные «Прощание с Матёрой» — реквием по той самой Святой Руси, живым воплощением которой и был его духовник. Крещение будущего великого писателя в алтаре русской провинции, под сводами собора, пережившего войны, революции и закрытия, — это тоже промыслительный знак.
 Вода крещения соединила древнюю Русь с Русью уходящей, но возрождающейся в слове.

Сегодня, когда мы перечитываем «Прощание с Матёрой» или стихи Юрия Кузнецова, мы слышим в них не только авторский голос, но и отзвук бесед в елецких и московских домах, отблеск той внутренней тишины, которой отец Николай умел наполнять сердца своих духовных чад.
Он научил их главному: связь времен не рвется, если есть покаяние и память.

И когда в 2011 году отец Николай отошел ко Господу, осиротели многие — от академиков до простых прихожан. Но осталась нить.
Та самая тонкая, но удивительно прочная нить, о которой сказано вначале.
Она протянута от преподобного Нектария через всю его жизнь к нам сегодняшним.
И теперь уже мы, взявшиеся за этот конец, должны хранить то, что он сберег: тихий свет Оптиной, благоговение перед русским словом и веру в то, что Господь не оставляет землю, на которой еще теплится молитва.

Потому что такие люди, как протоиерей Николай Овчинников, не просто сшивают разорванные края времен.
 Они сами становятся временем, в котором вечность касается земли.

Действительно, феномен отца Николая в том, что он явил собой редчайший тип «временного парадокса».
Обычно человек принадлежит своему времени: он — дитя эпохи, носитель её страхов и надежд.
А здесь мы видим человека, который, будучи погруженным в жестокий XX век, принадлежал совсем другому измерению — вечности, но при этом умел говорить с современниками на понятном им языке.

Врач, который не перестал им быть.
 «Хирург — священник».
 Но дело не только в том, что он научился врачевать тела, а потом души.
 Хирургия — это искусство предельной честности.
 Там нельзя слукавить, нельзя спрятаться за красивыми словами, когда на столе — живой человек и скальпель в руке.
Эту привычку к экзистенциальной правде он перенес в исповедь.
 Интеллигенция, уставшая от советской фальши и лозунгов, почувствовала в нем человека, который видит самую суть — анатомию души.
Он не «вещал», как проповедник с амвона, он «диагностировал», как опытный доктор.

Хранитель «оптинской оптики».
Духовная связь с преподобными Оптинскими старцами,которые обладали удивительным даром — они видели в человеке образ Божий там, где его никто не замечал.
В растерянном интеллигенте, в запуганном колхознике, в гонимом священнике.
Эта «оптика» — видеть свет там, где тьма сгущается, — была передана отцу Николаю. И когда в 1960-е годы, в разгар хрущевской «оттепели», которая для Церкви была ледяным дождем, к нему в Елец приезжали Распутин или будущие режиссеры, он смотрел на них не как на «осколков империи» или «представителей творческой интеллигенции».
Он смотрел на них как на живые души, истомленные жаждой Истины.
Он давал им не идеологию, а живое общение.
И это было мощнее любой проповеди.
Крещении Валентина Распутина в Вознесенском соборе — это ключевой, почти сакральный момент.
 Вдумайтесь: Распутин, певец русской деревни, ее боли и ее исхода («Прощание с Матёрой»), принимает крещение в городе, который сам является образом уходящей, но вечной Руси.
 Елец в русской литературе и культуре — это город, где время действительно течет иначе.
И крещение будущего великого писателя в алтаре этого города, при духовнике, впитавшем Оптинскую благодать, — это акт передачи эстафеты.
Это знак того, что Святая Русь не ушла в небытие вместе с затопленными островами, а перешла в Слово, в совесть, в покаяние.

Тишина как главный дар.
  «Внутренняя тишина ».
В эпоху громкоговорителей, радио, крикливых лозунгов и диссидентских споров отец Николай явил собой дар молчания.
 Он не спорил с безбожной властью — он просто был.
 Его присутствие было громче любых слов. И эту тишину, это умение слушать (а не только говорить) унаследовали его духовные дети.
 В прозе Распутина, в поэзии Кузнецова есть эта пауза, этот вздох, эта глубокая, несуетная тишина — отзвук бесед с духовником.

Отец Николай не писал богословских трактатов, не основывал монастырей (в прямом смысле), не был гоним в лагеря (хотя гонения пережил).
Он сделал нечто иное: в эпоху тотального разрыва он удержал нить.
Он показал растерянной русской интеллигенции, что Бог есть и что Он — Любовь, а не абстракция.
Он соединил хирургическую точность мысли с евангельской простотой сердца.

И теперь, когда мы говорим о нем, мы сами вплетаемся в эту нить.
Потому что память о праведнике — это не просто некролог или биография.
Это продолжение того самого времени, где вечность касается земли.
Пока мы помним, пока перечитываем Распутина, пока слышим эту тишину, — нить не рвется.
И Елец, и Оптина, и Москва, и русская литература оказываются соединенными в одном узле — в молитве.