Прояснение ума

ПРОЯСНЕНИЕ УМА

Пролог
        Молодой человек шёл на учёбу и думал о том, что его ждёт в учебном заведении, как он будет учиться вместе с другими молодыми людьми поймёт ли он то, чему его научат. Прежде, ещё в школе он так и не научился понимать то, чему там учили его. Поэтому ему приходилось дома наверстать упущенное на уроках и самому учить себя.
        Неужели и здесь в университете он продолжит свою манеру, вернее, методу учиться вошедшую уже в привычку и ставшую для него традицией обучения. Метод обучения путем переучивания, а не обычного заучивания, был явно затратным.
        К сожалению, в школе его никто из учителей специально ничему не учил. Она была обычная, средняя, для всех, для средних, посредственных умов. В ней предлагалось одно и тоже занятие на всех предметах обучения: учить, учить и ещё раз учить. Но зачем? Затем, чтобы заучить то, что "знают" все люди старше его. Как знают? Как все. Чем он лучше?!
        Он же учился дома у себя тому, как учиться. Но так и не научился учиться. Все только пытался, пробовал учиться. Но по мере учения получал опыт, испытывал себя в качестве того, кто хочет понять. Но никак, хоть ты тресни, это понимание не приходило ему на ум.
        Может быть хотя бы здесь, в университете, ему помогут серьёзно, уже не-детски, не доморощенным образом, а по науке взяться за ум. Об этом он думал, входя в университет. Здесь, в его каменных стенах он будет учиться целых пять лет. Не окаменеет ли он сам, его сознание, пока ещё живое и не потерявшее желание учиться? Кто знает. Надо проверить.
 
 
Глава первая. Недопонимание
        Уже отходя ко сну, дома, в постели, он прокручивал в своём сознании события минувшего дня. Это последнее дело перед сном стало для него таким же необходимым занятием, как мойка рук перед едой. Перед ночным сном нужно было осмыслить и понять, что же на самом деле случилось с ним днем. Что на этот раз? Первый день учёбы в вузе. Эка невидаль, скажет про себя иной читатель. Не скажите. Для нашего героя, которого, кстати, я чуть не забыл представить вашему вниманию, звали Никитой. Носил он фамилию, как ни странно, "Никитин". Никита Никитин. К счастью, отчество у него было не "Никитич", а "Петрович", иначе давно бы стал притчей во языцех. Никита Петрович Никитин. Прошу любить и жаловать, любезный читатель.
        Однако вернёмся к незабываемым впечатлениям дня нашего героя. Повод для них был знатный. Но ничего яркого он не вынес из того, что там увидел. Да, было много незнакомых лиц и прежде всего среди университетских преподавателей. Это вам не учителя средней школы. Здесь одни учёные. Во всяком случае они делали, имели учёный вид.
        Среди студентов попадались знакомые лица, которые он видел в школе. Конечно, они были в меньшинстве, ибо в его университете кто только не учился. Выбирай кого нужно и делай, что хочешь. Университет работал на всю страну, а страна у нас большая, не меньше, чем на других континентах. Правда, ума в ней мало. Оно и понятно: где его много?!
        Но Никита никого не хотел выбирать. Он хотел только учиться по науке, которую все ещё не распробовал, какая она на вкус. Но если ты никого не хочешь, не означает, что тебя никто не хочет иметь в виду. И вот его в первый же день учёбы возымели и поставили на вид таким образом, что все первокурсники курса сразу поняли с кем имеют дело. Это стало ясно на первой же лекции по истории КПСС. Никита спросил преподавателя-старичка с жидкой профессорской бородкой, зачем им, студентам, нужна история партии.
        - Одной истории страны не достаточно?
        Старичок присмотрелся к Никите поверх спущенных на нос очков с мутными линзами в разбитой оправе. Было ясно, что он увидел того, кто задал такой детский вопрос. У Никиты невольно возникло подозрение, что преподаватель ожидал услышать нечто подобное от одного из птенцов-недотеп.
        Все первокурсники, а их было немало в лекционной аудитории, уставились на Никиту.  Возникла немая пауза, как на сцене в театре.
        - Видите ли, товарищ... Как, кстати, вас звать?
        - Меня, Никита.
        - Так вот, Никита, Как и все сидящие в зале, здесь учились многие из тех, кто вошёл в историю КПСС. Так что не лишним будет знать вам ее историю. И потом, Коммунистическая Партия Советского Союза является руководящей и направляющей силой нашего общества, идущего вперёд к победе коммунизма. История партии есть, по существу, по сути, история нашей передовой страны. Мы впереди планеты всей, прежде всего, по истории. История у нас партийная. Принцип партийности нам, находящимся во враждебном буржуазном окружении, вроде осуждённый крепости, никак не следует забывать. В противном случае мы изменим собственной коммунистической идентичности и предадим самих себя. Теперь понятно?
        - Не совсем. Историю партии коммунистов должны по уставу знать коммунисты, а не беспартийные.
        - Вы не комсомолец, Никита?
        - Комсомолец, как все здесь присутствующие студенты и студентки. Но я не коммунист. Не все у нас коммунисты. Так вот пусть коммунисты как избранные партией, и выбирают свой предмет.
        - Узко мыслите, молодой человек. Не видите дальше собственного носа. Вы выбрали не то место для учёбы. Здесь университет, где люди учатся всему, всеобщему и самому важному, как стать не просто грамотным гражданином, а образованным строителем коммунизма. Вам стоит подумать об этом, пока не поздно.
        - Не поздно для чего?
        - Для полноценной жизни. Не далёк тот день, когда не только у нас, но и во все мире, коммунизм   станет нашим настоящим. Но он станет таковым именно потому, что мы знаем его по истории, знаем, какие именно ошибки на пути к нему не следует совершать. Об этом говорит нам опыт истории КПСС. Теперь понятно?
        - Теперь понятно, что вам понятно, но не мне.
        - Учите историю КПСС, тогда поймёте, - не нашёлся ничего другого сказать раздосадованный преподаватель.
        - Учись, старик, там видно будет, - посоветовал ему курчавый сосед, махнув вперед рукой.
        После лекции соседка Никиты, бледнолицая блондинка с серыми глазами задержалась и тихо, шёпотом сказала ему, что она тоже, мол, не все понимает. В частности, не понимает зачем ей, будущему ученому этика знать историю КПСС, когда и так ясно, что коммунизм не за горами, а перед нами.
        - Так вы думаете, что мы уже живём при коммунизме? Простите, как мне к вам обращаться?
        - Меня зовут "Катя", - ответила просто девушка. - Да, я думаю так, - убежденно призналась она.
        - Какая жалость. Я думаю иначе.
        - То есть?
        - Раньше, когда я учился в школе, я думал, что коммунизм является целью развития человечества. Но теперь я изменил свой взгляд на коммунизм и полагаю его средством борьбы с империализмом. Коммунисты прежде боролись с буржуями. Но теперь они изменили свою стратегию и перешли от борьбы к мирному сотрудничеству с буржуями, так сказать, "обуржуазились". От классовой конкуренции коммунисты перешли к солидарности. Так теперь они понимают социализм. От такого социализма не далеко до конвергенции с капитализмом.
        - Что же в таком случае может быть целью развития человечества? - удивилась Екатерина.
        - Естественно, человечность, гуманизм, который имеет всеобщий, надклассовый характер. Но он находится вне материальных отношений. Гуманизм имеет духовный характер. История же, включая и партийную, имеет сугубо материальный характер. Во всяком случае она такая, как её представляют себе и людям коммунисты, будучи материалистами.
        - Я согласна с вами, но только частично, особенно сейчас, когда хочу кушать.
        - Извините, Катя, что заговорил вас. Но могу предложить перекусить в кафе и там, если захотите, продолжить нашу беседу за чашкой кофе с булочкой.
        - Вы знаете, а я не откажусь от такого заманчивого предложения. Тем более, мне полезно иногда покушать.
        - Могу вас уверить, Катя, что вы совсем не худая, а стройная девушка, - попробовал Никита быть любезным.
        - Да, полнота мне точно не грозит, - сказала Екатерина, встряхнув длинной косой, от чего заволновалась её не такая и худая грудь, отчего у Никиты похолодело в груди от затаённого удовольствия.
        Но тут на выходе Екатерину перехватили и увели в деканат. Видите ли, какой-то нужной бумаги не оказалось в её личном деле. Правда, они договорились о том, что посидят в кафе в свободное время. Пришлось Никите не солоно хлебавши отправиться на следующую лекцию уже по введению в специальность. Никита намеревался стать штатным преподавателем философии. Вот о чем он думал, отходя ко сну и вспоминая события минувшего дня. Он чувствовал, что ничего не получилось, не вышло главного. Опять самого важного он так и не понял, отделавшись от него учеными словами. Что он плел о коммунизме? Одну глупость. Да, и зачем ему коммунизм? Ну, где он и где коммунизм? Одно дело идея и совсем другое дело коммунистические будни, коммунальный быт. С ним обычно путают люди коммунизм. Но не это тревожить сознание Никиты. Его волновало то, что не может найти общий язык не то, что с девушками, например, с Катей, но с самим собой. С девушками, как и, вообще, с женским полом все ясно. Они что-то понимают, но что именно, было не ясно, не понятно. Слова ничего не говорили ему. Они были пустыми. Взять ту же человечность, так называемый гуманизм. Что это такое? То, что люди выкладывали в это слово, вызывало у Никиты, мягко говоря, недоумение.
        Возможно проблема была не в языке. Что слова? Это только слова. Значит, мысли? Но есть ли мысли то, что ему приходит в голову. Или это все бестолковые фантазии.
        Да, фантазия, довоображение, образ. Необходимо быть в образе, чтобы появилась мысль. Это образ мыслителя. Кто это? Я.
        Настоящая мысль у мыслителя. У кого мысль, как мысль, тот и мыслитель. Мыслитель имеет дело с тавтологией. Это продуктивная тавтология. Она является творением. В этом качестве мысль есть понятие самого бытия. В своём обычном употреблении мысль есть не событие в мире, а его повторение в сознании, данное в нем посредством памяти и дополненное, точнее, восстановленное с помощью фантазии, довообразимое и закрепленное в термине или слове понятием для понимания в рассуждении, то есть, в истолковании, в объяснении.
        В сознании мыслителя мысль схватывается целиком, как она случается в бытии, сбывается так, что нет различия, нет паузы, следования между тем, что мыслится (сущностью) и как мыслится (существованием).  Так мыслителю становится доступна вечность в мысли. Таким образом, путем, методом он практикует интеллектуальную интуицию, а не рассуждает, доказывает, как это принято у доктринеров и учёных. Мысль, как явление идеи, истина, есть явление самой вечности во времени. В ней нет следования и смены состояний. Все как одно, само бытие дается разом и целиком вкупе с самим мыслителем, неотмыслимым от мысли в бытии. Вот о чем думал Никита, захваченный думой целиком и без остатка. Это был его звёздный час. Он был "калиф на час", на час мысли. На часах был час ночи. Пришло время для сна.
        Настоящая мысль у мыслителя. У кого мысль, как мысль, тот и мыслитель. Мыслитель имеет дело с тавтологией. Это продуктивная тавтология. Она является творением. В этом качестве мысль есть понятие самого бытия. В своём обычном употреблении мысль есть не событие в мире, а его повторение в сознании, данное в нем посредством памяти и дополненное, точнее, восстановленное с помощью фантазии, доовообразимое и закрепленное в термине или слове понятием для понимания в рассуждении, то есть, в истолковании, в объяснении.
        В сознании мыслителя мысль схватывается целиком, как она случается в бытии, сбывается так, что нет различия, нет паузы, следования между тем, что мыслится (сущностью) и как мыслится (существованием).  Так мыслителю становится доступна вечность в мысли. Таким образом, путем, методом он практикует интеллектуальную интуицию, а не рассуждает, доказывает, как это принято у доктринеров и учёных. Мысль, как явление идеи, истина, есть явление самой вечности во времени. В ней нет следования и смены состояний. Все как одно, само бытие дается разом и целиком вкупе с самим мыслителем, неотмыслимым от мысли в бытии. Вот о чем думал Никита, захваченный думой целиком и без остатка. Это был его звёздный час. Он был "калиф на час", на час мысли. На часах был час ночи. Пришло время для сна.
 
Глава вторая. Учитель сердится
        Новый день начинался под впечатлением минувшего вечера. У Никиты было превосходное настроение. Дело ссорились и все получалось. Но до поры, до время, пока Никитин не оказался в университете. Первая лекция профессора Петрова Ивана Ивановича поставила крест на настроении Никиты. Если Никита был хорош и весел, то Иван Иванович был дурень и сердит. Когда-то давным-давно, во времена товарища Сталина был такой фильм: "Иван Иванович сердится". Это прямо про товарища Иванова. Наш профессор был таким же серьёзным, только не музыкантом, а философом. Он буквально не терпел, не выносил легкомысленность. Никита же, так сказать, был "лёгок на помине". Так что "поминай, как звали". Он произвёл уже с самого утра на профессора, доктора этики тягостное впечатление своей легкомысленностью. Как повелось сначала учёбы Никита задал преподавателю вопрос о пользе добра.
        - Иван Иванович, вы ведь знаете, что у Ницше есть работа о пользе и вреде истории. Он был филолог классики и поэтому интересовался разными историями: хорошими и плохими. В результате попал в дурную историю. О нем сложилась не хорошая легенда, как о плохом человеке, пропагандирующем волю к власти. Достаточно вспомнить его имморальный совет: "Подтолкни падающего".
        Вы же, Иван Иванович, будучи профессором этики...
        На этом слове у профессора лопнуло терпение.
        - Молодой человек, да будет вам известно, я не профессор этики, но доктор этики. Короче, где вопрос.
        - Ну, какая разница: профессор или доктор. Главное: этики. - заметил Никита, озадаченно добавив, - вот вы перебили меня и я забыл, о чем хотел спросить. Да, вспомнил.
        - Рожайте скорее свой вопрос. Не то лекция сплывет.
        - Туда ей и дорога.
        - Вот так, да? - Иван Иванович стал сердиться, выходить из себя, что сразу подняло интерес у публике к его личности. Какой скверный характер!
        - Нет, нет, что вы, - спохватился незадачливый студент. - Я не то хотел сказать.
        - Однако сказали именно "то". Мне назло? Ну, конечно.
        - Что вы такое говорите, товарищ профессор. Я вспомнил вопрос,- быстро прибавил Никита. - Имеет ли смысл говорить не только о пользе, но и о вреде добра, если мы понимаем под ним пользу? Про историю понятно, что в ней или от нее есть не только польза, но и вред.
        - Как вы ещё наивны, молодой человек. Я в ваши годы не был столь легкомысленным. Неужели вам не хватает ума понять разницу между добром и пользой? Ведь вы будущий специалист по уму. Так покажите его. Вместо этого вы задаёте глупые вопросы, на которые глупо отвечать.
        - Я задал не вопросы, а вопрос, - уточнил Никита, раздосадованный обидно доя себя оценкой своих умственных способностей.
        - Тем более. Хватит и одного вопроса понять, с кем имеешь дело, - ответил профессор Петров, довольный своим ответом, поставившим наглого студента на законное место. -  Я делаю вам доброе дело - показываю разницу: что такое хорошо и что такое плохо. Думать хорошо, а плохо думать хуже. Когда вы сводите добро к пользе - это плохо. Намного лучше сводить пользу к добру. Использованное добро и есть польза. Собственное же добро есть не его эксплуатация, а творение. Добро не используют, не берут, как пользу, а дают. Вот так я ответил бы на ваш вопрос. Теперь понятно, кто кого оставил в дураках? Поэтому, молодой человек, примите мой совет: не ройте ближнему яму, не то сами в ней окажетесь.
        К сожалению, это было самое умное место из выступления профессора Петрова. Всё прочее - сама лекция - не заслуживала никакого внимания, ибо носила чисто заимствованный характер и состояла сплошь из ссылок на этические авторитеты. Поэтому профессору стоило поблагодарить несчастного студента, а не строить на его "моральной порке" свой авторитет. С чем профессор боролся, на то сам нарочно напоролся. Такой моральный урок извлёк студент из беседы с преподавателем. Прочие студенты сделали вид, что не догадались об этом во избежание заслуженного наказания на экзамене. Не спорь с преподавателем, иначе беды не оберешься. Но Никите море зол или бед учения было по колено. Дуракам учение не наука. Поэтому в науке дураки редки. Понятное дело, в ней действует естественный отбор. В науке появляются или остаются наиболее приспособленные к предлагаемым обстоятельствам живые виды студентов.
        Никита интуитивно, натурально, одним местом, чувствовал, что ему здесь не место. Но где ему место, он не ведал. Стоило поискать. Вот он и искал. Но где? Разумеется, в себе. Так он понимал поиск своего места в мире. Ну, не в других же его искать. Так ты станешь похожим не на себя, а на других. Людям, конечно, это понравится. Так им легче будет справиться с тобой. Бери пример с другого, чтобы ему понравиться. Унижаясь перед другим, ты возвышаешь его в его же глазах, поднимаешь самооценку другого. Но тем самым ты отвлекаешь его внимание от себя, привлекая внимание к нему, замыкая его внимание на самом себе. Теперь ты предоставлен самому себе и делай, что хочешь. Зачем дразнить другого, как гуся репчатого, тем, что ты отличается от него, не спрашиваешь у него разрешения на то, чтобы творить, заниматься самим собой? Простукивай его молоточком про себя. Если ты умный, а тем более мыслящий, это твоя ниша в социальных джунглях, где хитрый рыщет среди наивных ради того, кого бы поглотити из них без лишних хитростей. Как спасти наивных от хитрых? Единственный способ спасения, приемлемый для них, это самому стать хитрым и общипывать доверчивых, оставлять их в дураках. Обыкновенная история не только Гончарова. Не будь дураком, будь хитрым. На всякого мудреца довольно простоты по Островскому. Такова суть идеологии. Хочешь заниматься философией? Скрывай свой ум, не поддаваться на идеологические провокации, на то фуфло, что кто не с нами, тот против нас. На этой дурилке развели русских такие фуфлыжники, как славянофилы и западники, почвенники и "пятая колонна". Немногие из них додумались до настоящей мысли, до философии.
        Вывод ясен: уклоняйся от идеологии и стремись к философии.  Не спи, думай сам, за себя и за того товарища, кто спит, кто в танке. Конечно, легче в компании пьяных (идеологически обработанных) делать вид, что пьян, но так можно переиграть и показаться самым пьяным. Во всем следует держаться меры.
        Правда, таким образом ты все равно оказываешься в дураках, обманутым, одураченным, только не другим, а самим собой или другим в себе. Нельзя быть, оставаться умным в компании, где есть дураки. Где они есть, появятся хитрые. И те, и другие просто не дадут тебе ни времени, ни сил, чтобы не быть или не казаться быть таким, как они, дураки в большинстве и хитрые в меньшинстве. Если хочешь быть умным, быть самим собой, живи один и подальше от людей, что и делали мудрецы на Востоке, уходя в Шамбалу. Шамбала - это символическое место, которого нет на карте, если это не карта сознания. У людей ты никогда не найдёшь, не получишь признания, если не сделаешь свою особенность утрированной, типичной, не станешь похожим на них. Иначе станешь ходячим исключением, пока люди своими обвинениями, что ты не такой, как все, не доведут тебя до психического расстройства и публично не объявят сумасшедшим, чтобы сделать из тебя метафизический труп, овощ на грядке быта, который следует периодически пропалывать, идеологически (по науке) или мифически, ритуально (простонародно) обрабатывать.
        И не важна, какая идеология или мифология имеется в виду. Это то, чем питается человечество. Хочешь быть с ним, быть человеком, питайся этим суррогатом. Во всяком случае делай вид, что свой. Логика человека имеет два измерения, она двузначна. Это логика: " свой-чужой". Будешь жить среди людей - будешь страдать биполярным расстройством. Трехзначная, диалектическая логика существует для разумных существ. Она перпендикулярна человеку. Многозначная логика не укладывается в плоскую логику человека, параллельна ему и с его логикой не пересекается. Если же и пересекается, то неведомым для него образом. Конечно, и среди людей встречаются аномалии, но с ними им трудно жить. Ещё труднее этим аномалиям жить с людьми. Потому что куда ни ткнись аномалии, а уже там люди, ибо аномалии являются исключениями, а люди есть правило, общее для или на всех.

Глава третья. Беседа о смерти
        Недавно Никита задумался о том, зачем ему живому нужна смерть. Не нужна она ему. У него есть нужда в жизни. Ему нужно жить, просто жить и жить дальше и больше во времени. Ещё и ещё. И это понятно любому разумному существу. Смерть же означает прекращение жизни. Почему же есть такие люди, - слава богу, - их не много, - которые предпочитают жизни смерть. Кто это и почему? Это так называемые "герои" в положительном смысле.
        В негативном же смысле нигилисты, которые из всего выбирают ничего, ничто. Ну, ладно, нигилисты есть аномалия, исключение из правила. Это в сторону отрицательных величин. Но герои есть отклонение в другую, прямо противоположную сторону от области средних величин, в сторону положительных величин в превосходной степени. Ради чего они выбирают не жизнь, а смерть? Ради не чего, а кого, - других людей. Пусть они продолжают жить за счёт моей жизни. Мне же достаётся в таком печальное случае не жизнь, а смерть, как её отсутствие. Присутствие смерти означает отсутствие жизни в том, кого уже нет. Он есть, но уже не живой, а мертвый. Такое есть равно не есть. Уже ничего не меняется доя героя. Но может измениться для людей. Они могут помнить его, как героя, сделать его памятником героизма. Это единственное, что можно сделать для человека. Но, к сожалению, теперь, после смерти, он может жить не в себе и не для себя, а только в людях и для людей. Ведь он отдал свою жизнь, пожертвовал ей ради них.
        Это герои или люди, ставшие всемирно-историческими личностями, которых мы помним благодаря их заслугам перед всем человечеством. Все прочие же люди, которых подавляющее большинство, будут преданы забвению. Они это заслужили. Так им и надо. Природа может оказать им ещё большую услугу, заставив в конце жизни так страдать от старости, выносить такую муку от болезни, что смерть окажется приятным избавлением от несчастной жизни. Как говорят в народе: "Ужасный конец лучше ужаса без конца".
        Всем этим, что он надумал, Никита решил поделиться с коллегами по учёбе. Может быть и преподаватель на семинаре что-нибудь подскажет и прояснит столь тёмную материю и энергию.
        Но как это всегда бывает, то, что человек думал про себя, стало совсем другим вне себя, на людях, в общении и в отношении к другим. Многое в разговоре на семинаре он не договорил, полагая не имеющим смысла, потому что люди не поймут его, не разберут того смысла, который он вложил в свою думу о смерти, превратно его истолкуют.
        Таким образом он сам стал возводить стену молчания вокруг темы, которая волновала не только него, но и всех участников семинара, включая и преподавателя, Юрия Ивановича Синицина. Возможно, такая интимная тема, вернее, проблема, не является предметом публичного обсуждения. Вот так замалчивая важные проблемы, люди делают вид, что их вовсе нет для них, ибо они случаются не с ними или когда-нибудь потом, а не сейчас. Между тем смерть идёт по пятам за жизнью и человек сам приближает её к себе, предавая забвению.
        Но, что таким образом он предаёт забвению? Часть жизни, из которой, естественно, выводится смерть, ту жизнь, которая проживается под знаком, под "дамокловым мечом" смерти. В этом качестве смерть имеет смысл уже в жизни. И забвение её делает жизнь бессмысленной и лишённый самой жизни ввиду нелепой и суеверной боязни, доставляется нам ещё с мифических, доисторических времен, привлекать внимание к себе неприятностей. Кажется, Ницше, как поклонник античных мифов, говорил о том, что как только ты начинаешь смотреть в бездну, она всматривается в тебя и влечёт к себе. В итоге канатоходец жизни теряет равновесие, баланс, идя по линии жизни, и падает в бездну. Эта мысль оказалась пророческой для самого мыслителя, и он канул в бездну безумия, устав разыгрывать его перед своим читателем в собственном лице.
        Кажется, Ницше, как поклонник античных мифов, говорил о том, что как только ты начинаешь смотреть в бездну, она всматривается в тебя и влечёт к себе. В итоге канатоходец жизни теряет равновесие, баланс, идя по линии жизни, и падает в бездну. Эта мысль оказалась пророческой для самого мыслителя, и он канул в бездну безумия, устав разыгрывать его перед своим читателем в собственном лице. 
        И тут Никита представил себе такую страшную картину, нему сцену: мёртвые, ещё не зная, что они мертвы (может быть, они уже никогда не узнают об этом!), безмолвно стоят толпой друг перед другом, не видят ни себя, ни других мертвецов, и ждут на остановке. Чего ждут, никто не знает из ожидающих. Ведь все уже случилась с ними и для них.
        Но тем не менее они стоят и ждут, а транспорт, лодка Харона, переправляющая их через Лету, реку забвения, все не едет, не плывет. Сколько им ещё ждать? Всю вечность. Вот они и застыли в смертельном ступоре. И с каждым мигом толпа увеличивается и все труднее становится стоять и не дышать. Жуть. Это и есть смерть. Так подыхают люди, сливаясь в одну бездыханную и бессознательную массу сдохших существ.
        Так можно представить себе мир в виде театра смерти, в котором мы еще не мертвые актёры, а живые зрители, перед которыми куклы, марионетки судьбы, застыв, разыгрывают то, что с нами случится в будущем. Что же случится? То, что уже никогда не случится. Почему? Потому что мы выпадем из контекста, оказавшись в нем лакуной, паузой. Этот контекст и есть история. Когда последний зритель выпадет, делает смертельный выбор, история, представление закончится, упадёт, закроется занавес. Придет упадок - наступит конец.
        Какой вывод может сделать наш герой? Живи настоящим, в настоящем. Не лежит, не спи, а стой, живи! Но стой не остолопом, а на своём, на мысли о том, что ты нужен, пусть только себе, но главное: нужен в этом качестве, лично ты, а не кто-то другой, аноним вместо тебя. Что у тебя есть, за что еще можно зацепиться и удержаться в потоке проходящего и уходящего времени? Только за себя. Удержался? Все остальное приложится к тебе. Ты и есть то, что следует искать. Ты есть "царство небесное". Это следует желать и всем остальным. В каждом, кто дошёл до осознания, есть это. Это Я. Оно и есть связь каждого и каждой со всеми. Я (я) есть Я. Это вечно живая тавтология.
        То, что должно было случиться на семинаре в качестве беседы о смерти, уже случилось в сознании Никиты и на полях нашего с вами, любезный читатель, повествования. Зачем ещё озвучка и дубляж?
        На семинаре, как всегда, дело спорилось, - обучающиеся и обучающий пороли чушь (чушь визжала от удовольствия), - и все, вопросы и ответы, и, как следствие, оценки за доклады и выступления в прениях, шло своим чередом. На то учебный процесс (рутина) и нужен, чтобы "народ" в лице студентов "хавал жвачку обучения" в стойле и рос в своих глазах, так сказать, образовывался. А ты, давай, ать-два-о, педагог, меня, народ, воспитывай и, как пить дать, перевоспитывай.
        Только выйдя с семинара на свежий воздух, Никита почувствовал себя человеком. На семинаре он находился в бесчувственном состоянии и был машиной познания, как если бы стал так называемым "искусственным интеллектом". Это было слишком сложно для него. Как можно одновременно познавать, считать и не думать самому?! Сложно для Никиты, но просто для большинства обучаемых работать на алгоритмах и комбинировать данные в систему. Цифровизация в учебном процессе зашла настолько далеко и глубоко, что прямо мешала Никите думать там, где он обучался. Тогда чему же он учился? Тому, как быть информированным без мысли. Мысль в таких делах не помощница, а, напротив, вредитель, и ещё какой. Такой, каких свет AI ("искусственного интеллекта" или натурального имитатора, точнее, симулятора) ещё не видел.
        Но Никита не сдавался. Он думал о том, каким образом можно сделать симулятор интеллекта снова живым, натуральным интеллектом, как вернуть человеку потерянный им в ходе социальной эволюции ум. Без мысли и идеи здесь не обойтись. Но важно было в таком деле воскресения быть пробужденным и восстановленным в сознании не одному, а всем. Ведь один в поле брани с системой всеобщего отчуждения не воин, а раб системы. 

Глава четвертая. Контакт
        Никита сидел в библиотеке, обложившись первоисточниками по буддизма и пытался составить доклад по теории познания. Он придерживался похвальной методы узнавать непознанное им по началам, по корешкам, а не по вершкам, по популярным обзорам, пусть даже написанным мастерами толкования. Конечно, для такого занятия требовалась уйма свободного времени, которое обычно убивается его сверстниками на решение личных проблем. Но для Никиты личной проблемой стала проблема познания. Если её конкретизировать, то в целом проблема природы человеческого ума, в частности его собственного.
        Разумеется, он готовил обычное учебное задание, полученное ему преподавателем, ведущим курс древней философии. Но это был только повод для Никиты заняться собственным умом. Об этом можно было догадаться, не глядя на Никиту, смотрящим в потолок читального зала библиотеки, но услышав его разговор с сотрудником в коридоре библиотеки, где они расположились в уголке. Там когда-то курили во времена оны.
        Что же послужило предметом беседы двух молодых людей? Давайте, любезный читатель, остановимся и прислушаемся к ней.
        - Знаешь, Степан, - признался Никита, обращаясь к долговязому брюнету, - я никак не могу взять в толк, мы думаем с тобой аналогично, одинаково, или различным образом?
        - Да, как сказать, - коротко ответил тот.
        - Как есть.
        - Ну, если так, то похожим образом.
        - Следовательно, мы можем понять друг друга.
        - Я думаю, да.
        - Почему?
        - Во-первых потому, что мы живём в одном и том же мире. Или ты считаешь, что в разных?
        - Ты имеешь в виду материальную действительность?
        - Конечно. Разве место действия может быть не материальным?
        - Резонный вопрос. Но как быть с сознанием?
        - А, что сознание? Не есть ли оно отражение реальности?
        - Так это отражение материальное или идеальное?
        - Отражение материального идеальным образом. Оно отталкивается от материального, как от того, с чем контактирует.
        - Возьми нас. Мы контактируем друг с другом посредством слов.
        - Вот видишь! Слова материальные. Канал нашего сообщения материальный, акустический.
        Узнаю физика, физически мыслящего техника.
        - И что плохого ты нашёл в технике?
        - Ничего. Но плохим может быть способ её использования. Здесь находится предмет оценочной суждения. Но речь не о ней, а о нашем разуме, о сознании. Оно идеально или материально?
        - Я знаю, что оно материализуется. Это точно, - убежденно проговорил Степан.
        - Ты хочешь сказать, что сознание имеет место а нашем теле?
         - Не только это. Да, я сознаю себя существующим телесно в мире, а тело материально и в качестве элемента и его действия, энергии.
        - Ну, хорошо. Это чувство сознания. Осязать можно только материально. Или и идеально тоже?
        - Думать можно идеально, а чувствовать материально, я умозаключил Степан.
        - Да? Как же быть с высокими чувствами? Кстати, они есть у животных?
        - Затрудняюсь сказать. Я не животное.
        - Но ты ведь живой! Чувство возвышенного живо, живое.
         - Согласен. Когда я говорю, что не животное, то имею в виду, что, говоря об этом, веду не животный и тем более не растительный образ жизни, а человеческий, сознательный, разумный. Об этом можно догадаться по выражению. Животное же чувствует, но выражается не возвышенным образом.
        - Ты намекаешь на то, что есть человеческий образ жизни, и он имеет материальный способ выражения, но является специфически человеческим, социальным?
        - Мы существуем в разных измерениях, как минимум, в трех материальных измерениях: неорганическом, органическом и социальном. Первые два натуральные, а третье искусственное, но для нас естественное.
        - Так мышление относится у социальному измерению?
        -Да, оно имеет социальное измерение и происхождение. Оно функционально. Есть функция, действие сознания.
        - Действие действия?
        - В смысле?
        - У нас есть мозг. Мышление есть функция мозга. Так ты рассуждаешь?
        - Без мозга нет и мышления. Мозг есть то, чем мы думаем.
        - Так думает мозг или мы?
        - Думает человек мозгом. Его мозг имеет место в мире в качестве органа человеческого организма.
        -Хорошо. Человек есть в мире телесно. Но он есть и в сознании. Что это означает? Только то, что он осознает, что есть в мире?
        - Естественно.
        - Это осознание материально или идеально?
        - Оно материально в выражении и идеально в состоянии.
        - Что по-твоему означает "идеальное"?
        - Идеальное - это культурное, имеющее значение в смысле ценности, важное. Так важным может быть не только возвышенное, сверхчеловеческое, но и человеческое в качестве того, что я понимаю его значение, как материального.
        - Если я понимаю, вкладываю в материальное смысл, как в слово, то само понимание идеально? Я правильно тебя понимаю?
        - Правильно, при условии, что моё понимание имеет место а сознании, но далеко от идеала.
        - Значит, ты различаешь мысленное, помысленное и духовно существующее. Следовательно, есть то, что существует помимо нашей мысли, но не является одновременно материальным?
        - Разумеется. Реально существует не только материальное, но и духовное.
        - Духовное субъективно?
        - Нет, оно не субъективно, не психического, но объективно и не материально. Субъективно душевное, а не духовное. И есть ещё вещи искусственные, артефакты.
        - Следовательно, по-твоему, есть вещи, объекты, и есть души, люди, как субъекты Душа в виде субъекта, точнее, субъективного качества человека. Есть ещё и мир духов. Это идеальный мир, который существует объективно, независимо от нас, от того, что мы думаем о нем.
        - Да, но я это не знаю, а верю в это. Не знаю научным образом, ибо проверить могу только опосредствованным образом, в мысли. Непосредственно только верю.
        - Вера есть явление воления, решения?
         - Да, с моей стороны. Оно практично. Я могу попробовать представить то, что делаю, верю. Но то, во что я верю, не есть сама вера. Вера субъективна. Но то, что её вызывает во мне, объективно существует, как мир вещей, и отдельно от них, как мир идей. Идея приобретает субъективный характер, когда является нашему сознанию в виде мысли, представления.
        - Мы можем быть духами, существуя независимо от самих себя, как субъектов?
        - Мы есть субъекты. Однако в нас есть не только материальное, но и духовное. Оно становится понятным нам в мысли. Порядок мысли есть порядок культуры.  Это не естественный, но искусственный порядок. Он приобретает вещный характер в технике и ценностный характер в искусстве. Вместе с тем есть и нечто сверхъестественное, духовное, доступное уже
 не теоретически, в мысли незримо, а в представлении зримо, иллюзорно, фантастическим, чудесным образом, но практически, ритуально, или мифическим, символическим образом, - пояснил Степан.
        - Отлично. Но то, во что мы верим, а верим мы в то, что проверить, увидеть не можем, но можем вообразить, придумать, представить невидимое видимым, есть духи?
        - Ну, да.
        - Можно верить, например, в инопланетян. Но зачем верить в них, когда уже есть испокон века тот, в кого люди верят, как в бога. Для этого существует религия. Что остаётся нам делать, когда иным, материальным образом, через электрические средства связи мы не можем установить с ними межзвездный контакт. Но может быть есть ещё одно измерение связи с ними помимо религиозного, сверхъестественного при отсутствии естественного. Это измерение интеллектуальное. Контакт возможен таким образом, если они думают, как мы. Мы думаем за них. Они думаю за нас.
        - Так можно подставлять нас друг за друга, ибо у нас есть не только общий мир, то, что представляется, образуется или в образе чего мы можем быть, но и общий способ существования, как социальный, общественный. Поэтому мы можем общаться, понимать друг друга. У нас общее происхождение.
        Но как быть с инопланетянами? Пусть даже они социальные существа, подобно нам. Но они имеют другое происхождение и могут состоять из других элементов и энергий того же самого мира.
        - Я думаю, что мир един в разных измерениях. Это один и тот же мир. И если нельзя контактировать с нашими "братьями по разуму" материально, посредством радиосвязи, и не верить в них, но знать, то остаётся представить сам разум тем же самым у них, что и у нас. Это знание не научное, физическое, но метафизическое, философское. Оно может стать наглядным, если мы представим их нами. Это будет символический, а не буквальный контакт.
        Я думаю, что от мысли идет прямая дорога к идее, явлением которой она и является. В мысли то, что есть дух, является феноменом в виде идеи, видимо-невидимым образом, как чувственно-сверхчувственное. Без диалектики такие противоречивые явления нам не понять. Мы способны выдумывать, сочинять, ткать идеальное по канве реального, материального. Материальными становятся наши действия, продиктованные мыслями. В мыслях мы предполагаем то, что полагаем на опыте чувств. Но для этого мы должны поставить себя на место предполагаемого, чтобы понять, при условии, что иным образом предполагаемое не может быть нам доступно. Гарантом свободы от иллюзий в таком образе действия может быть только мера. Это мера ума, то есть мера меры. Такая тавтология не пуста, а полна, правда, не физическим, а метафизическим содержанием, не буквальным и не наглядным значением, а смыслом. Имеет смысл полагать разум единым, иначе как понять тех, кого ты никогда не видел и языка кого ты не знаешь. Тогда поставь себя вместо другого, которого может быть уже или ещё нет, чтобы не просто наблюдать отсутствие другого, но предполагать присутствие самого себя.
        Инстанцией подстановки является Я в сознании. Я в сознании в сознании.
        Уточнив ещё ряд моментов ранимая и разумения, спорщики договорились впредь время от времени встречаться в библиотеке для обсуждения вопросов, имеющих для них важное значение. Они разделяли философское мнение Плотина о том, что философия есть самое важное в жизни. Она важна в качестве поиска живого смысла. Жизнь имеет смысл, тем более если это жизнь разумного существа.
 
Глава пятая. Будущее человека
        Предметом следующей беседы Никиты со Степаном послужила история. Она волновала того и другого. Они хотели понять её смысл. Как они договорились, смысл истории заключается в развитии человека, как разумного существа. Именно у него она есть. Когда ученые говорят о естественной истории или истории развития природы, то история эксплуатируется не по своему понятию, в несвойственном ей как слову, термину значении, ибо история имеет смысл. Смысл же приходит в материальный мир вместе с человеком. У мира появляется цель, которой нет до человека.
        - Поэтому я использую антропный принцип крайне осторожно. Он имеет смысл ретроактивным образом, - предупредил Степан.
        - То есть, ты хочешь сказать, что Вселенная имеет такое устройство в качестве объекта, точнее, предмета наблюдения задним числом, уже после того, как человек осознанно стал наблюдателем мира. Следовательно, ты отрицаешь позитивистский, философско-научный взгляд на наличие места для потенциального члена принципиальной координации?
        - В некотором смысле, да. Это вредный предрассудок, усвоенный ещё в детстве, превращенная, научная форма детского онанизма держать, дёргать себя за член ради удовольствия. Теологический, точнее, мифический, сказочный довесок в научной картине мира, необходимый для утешения, ублажения младших научных сотрудников, что есть реальный, физический смысл в их существовании.
        - Ну, ты, голова, конгениальная Эйнштейну.
        - Не остри, я говорю серьёзно. Ты сам то, как думаешь?
        - Чтобы согласиться с тобой, следует иметь в качестве базы истолкования смысла истории иную, альтернативную концепцию вечности, - объяснил Никита.
        - Поясни.
        - Изволь. Вечность есть во времени. Именно благодаря этому то, что будет, определяет, доопределяет то, что было.
        В будущем будущее будет настоящим. В настоящем оно только будущее и все, а, следовательно, не настоящее. Не настоящее понимание. Даже понимание настоящего есть дело прошлого. Вот пройдёт настоящее и до тебя дойдёт, что же прошло. Прошло настоящее.
И только мыслители, практику интеллектуальную интуицию или "интеллектуальную любовь к богу", способны понять настоящее в настоящем, то есть, понять по-настоящему.
        Однако будущее не понять никому и своим пониманием предсказать, объяснить, истолковать не только, как, каким образом понятно, но и что собственно понятно. В это можно только верить. Во что же можно верить? Естественно, в то, что понять невозможно. Остаётся только верить в предопределение будущего не из времени, в котором и которым жив человек, а из вечности вечного бога. При условии веры в бога в таком качестве.
 
Глава шестая. Место Никиты в философии
        Начиная с самого первого знакомства Никиты с философией, у него стали возникать проблемы с собственными мыслями. Он никак не мог понять того, зачем ему читать этих самых философов, если он никак не мог найти на те вопросы, которые возникали и у него, а не только у этих самых "мудрецов", - Платонов, Аристотелей, Декартов, Кантов, Гегелей и прочих менее значимых мудрил, вроде Гуссерля или того же Хайдеггера. То, что Никита искал найти у них в текстах, он никак не находил. Бывало, он думал, вот если бы он в живую поговорил с ними, то они бы признались ему в том, что утили от читателя. Но потом, задумавшись, он начинал сомневаться в предполагаемом, ибо ничто из того, что он вычитал из них, не случилось указанием на возможность такого толкования.
        Да, будучи книжником, книжным человеком, Никита получал удовольствие от чтения "умных книг" и приравнивал чтение философских книг к чтению художественной беллетристики, которую интеллектуалы называют "классикой".
        Правда, эта литература предполагает подготовленного читателя, который умеет читать не только по буквам, слогам, словам и предложениям (пропозициям), но и между строк, извлекая из полного, так и пустого (с лакунами, как с письменными паузами) текста смысл, который автор местами и приоткрывает, и скрывает, наглухо закрывает или сам не ведает, что он там есть. Как раз последним увлекался Никита, который, как ментальный детектив, внимательно выслеживал "подводные камни" смысла текста, чтобы разоблачить автора. Для того, чтобы интересоваться этим необязательно быть Марксом, Ницше, Фрейдом, Деррида или любым другим гуру философского, филологического и психологического масслита и ширпотреба. Этим он забавлялся, когда уставал от собственных мыслей, которые фонтанировали из его сознания, как из рога изобилия.
        Научную же литературу и литературу, сочиненную доморощенными философами, которые в лучшем случае перевирали чужие мысли, но обыкновенно несли терминологически сложный бред, он относил к разряду, роду технической документации, которую следует читать для инвентаризации содержания, как правило, мусора, чужого сознания.
        Книги для Никиты служили окнами в реальность чужого сознания, которые лишь изредка помогали ему путем или методом от противного отражения понаблюдать за своим собственным сознанием. Поэтому Никита был не столько стражем, смотрителем неведомо какого бытия, сколько иного сознания, которое выкидывало, выбрасывало перед ним такие кунштюки, что Никита прямо давался диву, очень сильно, резко удивлялся, поражаюсь беспредельной степени глупости, дикой трансгрессии существ прежних эпох. Не отставали от них и его современники.
        Несмотря на высокий полет мысли, а может быть, как раз в связи с этим или по причине этого, из-за него, Никита в приземленной жизни часто падал, попадал вопросами в таких ситуациях, из которых мог выбраться каждый глупец и даже полный идиот. В такие минуты в его сознании наступал пробел, он полностью отключался. Дело в том, что весь запас разума, данный ему от природы он уже катастрофически терял, соблазненной «высокими материями», требующими его всего без остатка. Вот почему он быстро уставал, занимаясь житейскими делами, демонстрируя всем своим видом безмозглого недотепу, обещанного в будущем стать "сумасшедшим профессором", ставшем в студенческом фольклора притчей во языцех.

Глава седьмая. Среда
        Никита сидел в вагоне метро и думал, а мир лентой развертывался перед ним в окне вагона. Но он смотрел сквозь него, сосредоточившись на своей внутренней реальности. Он думал. О чем? О среде, в которой находился. Это было среда коллективного, социального в частности городского, корпоративного (учебного, студенческого) и семейного обитания. Помимо неё еще была физиологическая и анатомическая среда его организма, как мужчины и гоминида или примата, которая ближе всего.
        - Да, я прежде всего в физическом смысле животное, млекопитающее и уже потом социальное, душевное и рассудочное существо. Что до моего интеллекта или разума, как явления духа, то им я бываю редко, порциями, квантовым образом. Но можно ли это выразить, измерить целым числом? Затрудняюсь сказать. Это зависит от духовного напряжения, интеллектуальной сосредоточенности прежде всего на трансцендентном начале.
        Ныне господствующей средой является постмодерная виртуальная среда антихриста, в которой формируется путем симуляции бесчеловечный человек. Эта медиальная среда лежит между верхней средой жёсткого порядка дьявола (духов, богов, махатм, мудрецов), на которого ориентировались люди в далёком, традиционном прошлом и нижней хаотической средой сатаны при модернизме. При нем среди людей в ходу было подражание не люциферическому возвышенному, акцентирующему внимание человека на самом себе, на эго, как воплощении ближнего бога, а на сатанинской низменности в качестве антипода удалённого бога. Ныне же речь может идти, лишь о подражании, нет, не верно, напротив, о пародической симуляции, и не Христу, а антихристу. Имитаторы уже были; в старые времена они подражали духам традиции, совсем недавно - натуре. Теперь место имитаторов заняли симулянты. Симулянты-антихристиане восстали на сатанистов. С кем он? Ни с теми, ни с другими и не с третьими, поклонниками демонических махатм, идейных властителей дум недоумков, так и не переболевших идеологической заразой.
 
Глава восьмая. Вера
        На занятии по введению в специальность - в философию в общем и целом, в сжатого виде, в виде выпавшего осадка эликсира бессмертия в сосуде философского учения, канонизированного в образе мысли или системы понятий, - Никита вдруг задумался над тем, верит ли он в бога или знает, что он есть? Действительно, во сто мы верим? В то, что не знаем или не видим, как то, что недоступно нам материально, из чувств, посредством которым мы непосредственно контактируем с миром. Как это непосредственно контактируем, если с помощью, посредством чувств. Сам этот контакт с реальностью и есть чувство, чувство видения.
        Но не все мы видим. Есть и невидимое в качестве сложного образования, которое можно разобрать на видимое в опыте чувств, доступное нам, как уже простое. И таким образом, разделив сложное на простое, проанализировав, мы объясняет невидимое видимым. Или абстрактно, в уме, мыслимым образом поразмыслив над невидимым мы конкретизируем его посредством оформления мыслей в связь понятий, как форм мыслей, и таким путем (методом) формализации, то есть, абстрагирования и идеализации, подведения менее общего под более общее и предельно общее в связи с отдельно взятым в чувствах, явленным образом в мысли идеи, мы сделаем невидимое чувством мысленно видимым, умозрительным. Это, может быть, как упрощение, так и обогащение   невидимого смыслом. Ведь когда мы просто видим, то признаем видимое без необходимости его осмыслить.
        - Так верю я или не верю, но думаю, что верю? - спрашивал себя Никита для и про себя. - И что такое вера? По-гречески она называется "пистис", то есть, "доверие" и одновременно "догадка". Это важно помнить в случае самоопределение себя верующим в бога или нет, зная, что еврейскую веру в Иешу мы приняли от греков.
        Интересно догадка, как религия предшествует гаданию, как ритуалу, магического действия и его описанию в качестве сказки, сказа, рассказа со своей интригой, драмой, конфликтом и перипетиями, зигзагами, поворотами в повествовании, в сюжете (мифа, мистификации, вымысла). Но в таком случае религии в качестве догадки, предположения предшествует откровение, сама подлинная реальность в качестве загадки, тайны.
        Суть веры скрывается, утаивается. И это видно по характеру, по структуре самого предположения или гипотезы, как того, что находится в положении "гипо" или "под" тезисом или "положением", утверждением. Гипотеза задаёт контекст, поле наблюдения, точнее, построения утверждения, как того, что устанавливается.
        Если религиозная вера есть предположение, то оно связывает веру с познанием, со знанием. Вера есть знание наверняка, на веру, принятом на веру. И в таком качестве вера становится не просто предположением, но доверием, тем, что есть до веры. Мы доверяем кому-то, если в нем уверенны. Доверие есть то в вере, что предшествует вере, как знанию, как пониманию того, что ты верить. Понимать веру можно тому, кто уже верит. Как можно понимать то, чем ты не занят? Никак. Так только можно думать о ней, как о том, что находится вне тебя, или ты есть вне ней. Это знание "вокруг да около" (about), ознакомительное, приблизительное, но никак не точное, в случае с религией, не верное, не достоверное (достойное веры) знание, неполное знание, пустое или полу-знание, суррогатное знание.
        Во что мы верим? В то, что не видим или не знаем точно. В таком случае вера близка интуиции. Какой именно, если есть чувственный сверхчувственная или рациональная и сверхрациональная или мистическая интуиция. Религиозная вера роднее мистической интуиции. Интуиция - это такое предположение, которое есть результат без пути, ведущего к нему.  Без рассуждения и размышления понятно в смысле знания, ты знаешь, что это так, а не иначе или противном, противоположным образом.
        В таком случае вера есть интуиция, как внимание, интенция на то, что есть не то, что непостижимым, а необъяснимым образом.
        К тому же по апостольскому определению вера связана со временем и есть знание не только о том, где тебя нет, например, за углом, чего не видно и ты не знаешь, но предполагаешь, что есть, но и о том, чего ещё нет, но будет потом, в будущем, на что ты уповать, чего ожидаешь. Чего же ты ждёшь, если веришь? Воскресения из мертвых, каковы обязательно, неизбежно, необходимым образом станешь, как конечное существо, воплощенный в плоть дух в качестве души после развоплощения. И тогда концу, смерти придёт конец, и наступит нечто неопределённое, ещё более неопределенное, чем оно как таковое, определённое в качестве неопределенного тем, что отлично от определения и определяющего предела. Это и есть вечное, в котором нет смены состояний времени настоящего другим настоящим, прошлого будущим.
        Так вера дает нам новое, чего прежде не было во времени? Или она возвращает нас к тому, что было и что мы забыли во времени, но что есть всегда в вечном? Если не было во времени, но есть в вечности, то оно на самом ли деле новое? Можно творить вечное? Или творится в вечности время, временное? И что значит «вечно творить»?

Глава девятая. Океан сознания
        Ещё в далёком детстве, когда Никите было двенадцать лет и он учился в шестом классе, его увлек фантастический роман польского писателя Станислава Лема "Солярис". Никите в его южные годы было трудно понять проблему контакта с внеземным разумом, ибо ещё и со своим он еле еле контактировать и кое-как справлялся. Причём он ходил уже не в первый класс, но понять учителя, несущему на уроке неведомую ему тарабарщину, было, ой-как, нелегко. Даже с родителями или с так называемыми "друзьями" и товарищами по двору, с одноклассниками он часто не мог найти общий язык.
        Другими словами, в том ещё возрасте эта проблема носила доя него лингвистический характер. Тогда не все из человеческой речи он понимал. Непонимание было обусловлено тем, что его учили говорить, вернее, с ним говорили люди, когда им было нужно. Он смотрел на них и хотел им сказать, что ему трудно их понять, ибо само собой оно не возникает из речи. Язык так не работал в его случае. И никто, начиная с родителей и заканчивая учителями и тем более одноклассниками, не учил его понимать себя. Как если бы такое понимание является врожденным. Наверное, ему следовало начать с самого себя. Само-понимание, как самопознание, могло стать залогом понимания другого. Это он понял только в старших классах, точнее, на выпускном.
        Ныне же, когда он был уже не школьником, а студентом, проблема контакта в качестве концепта приобрела смысловой характер. Как понять? Как сказал классик: "Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя"? Если мысль высказанная есть ложь. Или нет? Можно сказать, правду? Правда - это то, что ты думаешь?
        Как может думать, мыслить океан размером с планету? Как может думать планета? С кем ей говорить? С одной собой.
        Но Никита смог, сумел же разговорить самого себя и научил себя понимать Никиту. Таким же путем, образом речи он научился говорить и понимать других. Поэтому ему было трудно осмыслить другого от самого себя. Он думал, что и другой думает, а не несёт мусор в своей голове, и думает, как он.
       Между тем немногие умеют думать, я уж не говорю о том, чтобы мыслить, а если и думают, то по-своему, но не знают об этом в том смысле, что не ведает, как именно. Если же думают об этом, то считают, что думают так, как не думать не могут. К такому выводу мог подойти Никита, слушая лекции грузинского философа Марата Мамардашвили. Но к сожалению, он думал сам, нисколько не нуждаюсь в помощи таких "светил мысли", производивших до сих пор некоторое, правда, с годами потускневшее впечатление. Когда-то оно было ярким, порой ослепительным.
        И тут Никита, задумавшись, вдруг подумал об Алёше Карамазове. Не его ли это тип, не с него ли он списан Фёдором Михайловичем? Ведь он, как и Алёша, есть в этом мире своего рода приживальщик. Как и его брат, Иван, он мира этого не принимает, как творение, принимая его творца. Как это так? Например, я творца принимаю, а его творение, самого себя, нет? Я ведь есть творение бога! Или нет? В случае с Иваном Карамазовым ясно, что он не то, что верит в бога, но знает, что он есть. Но знает о его существовании не как о факте собственного восприятия, а из своей мысли о нем. Эта мысль о боге имеет для него немаловажное значение, как и для Никиты. Но идти в монастырь, как это делает Алёша, для молитвенного служения богу, - Никите было не по душе, если не по нутру (не по натуре). Вот если бы в монастыре не молились, а думали, то Никита пошёл бы в него. Одного переживания конечности своей экзистенции, которое заставляет искать утешения в том, что обещает вечное блаженство, для Никиты было мало.
        Требовалась мысль в качестве такого проекта, который если не был всецело в его власти, то был делом его жизни, в котором он принимал деятельное участие наряду с идеей как, он полагал, существом мысли. Вернее, идея служила ему качестве источника вдохновения и тогда была духовным существом. Дух приводил его в движение мысли в направлении к смыслу существования. Зачем быть? Это лучше, чем не быть? Быть кем? Молодым, мужчиной, русским, человеком из народа? Важнее для него было быть самим собой. Но что значит быть самим собой? Быть Я. Кто является Я? Конкретный смертный человек, располагаются самосознанием. Он не один. Таких больше, чем один (n+1). Их по отдельности общим именем и является Я. Помимо личного местоимения каждый из них имеет собственное имя, и в этом качестве - в качестве Я - есть личность, имеет лицо, лик, ипостась. Лицо выражает его индивидуальность, единственность. Природа у него общая, свойственная всем людям, единая, по характеру социальная. Сущность же особая, личная.
        Но в его случае может ли сознание быть единственным, ограниченным местом своего существования? Или этот океан является место работы и другого, чужого сознания, помимо сознания Никиты. Именно взаимными отношениями его и другого сознания занимается уже не метафизика, чьим предметом является общий дух или интеллект, а психология, которая изучает души, их отношения друг с другом. Души принадлежат разным субъектам.
        Значит в том мире, в котором есть Никита, реально есть больше, чем одна душа, одно сознание. Поэтому именно в таком мире и есть проблема с пониманием другого сознания и своего собственного, которое понимается исходя из факта существования её только своего, но и чужого, другого сознания, другого Я, при условии, что Я есть местоимение сознания или души. Или это имя духа, общего, инвариантного для любого сознания, являющегося его вариацией или проявлением, воплощением в материи, в материале телесной, органической организации.  Только у человека эта организация носит уже не чисто органический, но и социальный, общественный характер, выражаемый и описанный языком.
        В общении, предполагающем себя в качестве социального субъекта, формируется человек, как душевное существо, у которого есть не только язык, слово и понятие, с помощью которых он развивается свой ум, но и чувства для того, чтобы представлять и переживать непосредственно, в контакте то, что представляют и переживают другие люди, подобные ему. Среди них он находит свое место в жизни. Будучи похожим на них, он является нормальным, обычным человеком, как все рядом с ним живущие.
        Он был молодым человеком и поэтому, как и многие его сверстники, искал спутницу жизни среди тех, с кем общался и учился. Но он уже стал понимать, что управлять своими чувствами в жизни намного труднее и сложнее, чем это можно представить в голове. Не только от неё это зависит, но и от некоторых других частей собственного тела и, разумеется, тела объекта чувственного интереса. Таковым объектом являлись многочисленные представительницы противоположного пола.
        Один его знакомый по имени "Никифор" как то признался, что любит тех девушек и женщин, в которых много плоти, довольно мяса. В нем самом плоти было мало. Его субтильный интерес обходил вниманием женщин равной ему комплекции. Он их, худых, как и себя, жалел. Желал же он женщин добрых, добротных в теле.
        Таким образом, он хотел восполнить свой телесный недостаток.
        Нельзя сказать, что Никита имел противоположный вкус и предпочитал худых, то есть, стройных женщин. Ему нравились женщины не по комплекции, была у них фигура или нет, а по атмосфере. В любви он был не графиком, а живописцем. Ему нравился цвет, окраска, письмо. Описуема ли она или нет. Приятно, легко, мягко, тепло ему рядом с ней или нет. Здесь тело плавно переходит в душу. Только на этой территории вполне становится уместным заводить речь о духе. Тут Никита чувствовал себя в своей тарелке. Да, он был лицо мужского рода. Но полагал, что ценным в нем является не род, а лицо. Род ему дан для того, чтобы он проявил себя в качестве лица, личности. Это было главным для него. Может быть, это не важно или менее важно для людей в сравнении с родом. Пускай. Главное: для него важнее. Он живёт для себя. Это на первом месте. Всё остальное на втором. Так и есть. Взять ту же заповедь об отношении к ближнему (что тогда говорить о дальнем?!): "Возлюби ближнего как самого себя". Вот именно "как", в роде себя. Ты - род. Все прочие - вид, что видишь.
        Правда есть ещё заповедь о боге, которого следует любить больше себя. Верно, бог - это Я, а сам Никита есть малое Я или "я" условное, обусловленное тем, что есть другие "я", до которых следует дойти после себя.
        Конечно, он понимал, что божественное Я не есть имя собирательное для всех малых Я. Так получается абстракция, полученная путем (методом) отвлечения общего от каждой части, сущего частного порядка или в порядке частей целого, то есть собрания частей в одно целое. Связь между частями и есть целое. Таким целым в данном случае является Я. Но это логическое Я. Оно не равно, не тождественно божественному, ибо бог есть объективного, как в человеке, так и вне его. В человеке он есть в душе, вне человека в мире и одновременно вне мира.
        В человеке и в мире бог есть в качестве, в виде, в идее творца, как в своём творении. Причём творец и его творение, как мир и человек, являются различными по своей природе. Вне их в собственном качестве духа. Вот с духами бог одной природы. Не так с человеком. Бог сообщается с человеком по душе, как сущности. У человека сущность заключается не в вещном, вещественном теле и не в интеллекте, который противоположную телу, а в душе. Особенность человеческой души состоит в её разумности. Разум от духа. Для духа разум является телом. Дух в разуме, а душа в теле. Когда человек появляется, дух развоплощается, становится душой, которая воплощается а тело. Дух управляет душой с помощью разума. Душа в отношении к телу является инстанцией опосредствования, вразумления человека, как материального или животного существа. Разум у человека не прямой, а кривой. Поэтому перед человеком стоит цель, как сделать кривое прямым. Не только снаружи, но и в самом человеке все, включая и душу или сознание, и интеллект, кривое. Кривое в смысле, что человеку трудно удержаться на одном и его все время склоняет к другому. Это склонение есть соблазн, желание другого. Человек живёт желанием и пытается, запутывается в нем, ошибается и поступает вопреки разуму.
        Но в таком случае кто такой Иисус? Это тот из людей, кто понял, что бог есть Я, что бог в Иисусе, а Иисус в боге. Так думал Никита.
        Однако тут же возникает новый вопрос: "Живя с людьми, следует ли снимать Я в Мы"? Мы имела ценность для Никиты, если и только если было собранием (слово "собор" он не любил из-за религиозной аллюзии, вроде "соборной личности" карнавального славянофила Степана Хомяков, которого он терпеть не мог) личностей, конечно, не в смысле собрания комсомольцев или коммунистов, от которых ое бежал, как черт от ладана.
        Вместе с тем он понимал, что здесь, между Европой и Азией, в так называемой "Азиопе", так сказать, в "мировой промежности", буржуазные навыки так и не прижалась, и местному народу нет иного пути, кроме социалистического, коммунистического на пределе борьбы с капитализмом, так необходимого, чтобы восстановить тёмную связь с властью, с элитой. Последняя до сих пор, испокон века, а не только с эпохи Петра, ростом высокого, но умом низкого, относится к своему народу, как к чужому; зато к чужим власть и ей прислуживающаяся интеллигенция, по большей части состоящая из инородцев, относится, как с своим родным.
        Так что невольно спрашиваешь себя есть ли в ней русские или все сплошь хохлы, евреи и прочие лица известных национальностей. Это там, в Европах и Америке, люди в общем, как народ, по природе своей (социальной) сплошь буржуи, индивидуалисты, а здесь, в Азиопе, они по природе своей коллективисты. Правда, буржуазная зараза не проходит даром, - местные гоминиды научились экономить на людях деньги, то есть, "делать бабки", как любит говорить главный гоминид, их вождь на букву "Ф".
       
Глава десятая. Ничто
        Никита был. Нельзя сказать, что его не было. Но, точно, его не будет. Где? Здесь. Его тут не будет. То, что его здесь не будет, означает ли, что его, вообще, не будет, нигде и никогда не будет? Повторяется ли то, что бывает? Повторяется. Всегда? Нет, иногда, пока есть место и время для него. Но он не один. В другом месте и в другое время будет уже не он, а другой. Он станет другим? Нет, другой будет вместо него. Где же будет Никита? Нигде. Здесь или в другом месте настоящего есть тот, кто есть. Не есть тот, кого нет ни здесь, ни в ином месте.
      Может быть, он есть в ином мире? Что такое "иной мир"? Это мир не материальный, а идеальный. Его нет там, где есть нечто материальное. Везде есть материальное? Да, если материя является объективной реальностью, то есть, той реальностью, которая существует независимо от его сознания.  Но он, пока есть, ограничен материей, ей локализован, и поэтому не может быть везде и всегда.
        Если он в будущем будет замещен другим человеком, то где он будет? Нигде частным образом. Та история, виновником которой он стал, имеет свой сюжетный конец. Его невозможно бесконечно разыгрывать относительно отдельно сущего. Вечное возвращение того же самого бессмысленно. Что оно есть? Искомое ничто. Жизнь разнообразна и изменчива.  Смерть же однообразна и неизменна. И она есть итог жизни. Смертью жизнь заканчивается. Выходит, смысл жизни является бессмысленным. Он имеет место в жизни. Но её изнанкой является смерть. Смерть сама по себе не имеет никакого смысла.
        Последним она располагает в отношении к жизни, как её ограничение. Единственный смысл, который заключается в жизни, что она есть в рамках смерти. Жизнь не является непрерывной. Она есть с пересадками, перемежается со смертью, которая придаёт ей изменчивость таким образом, что одна жизнь заканчивается, чтобы другая началась. Да, и внутри себя, жизни определённого существа, она периодически, импульсивно меняется, то сначала энергично поднимается до пика развития, как правило, расположенного на середине, раскрывается, расширяется, то сужается, падает до конца. Такова ее квантовая природа.
        Вопрос заключается в том, чтобы не просто из одной жизни перескочить в другую, - расплатой за такой скачок в виде смерти является забвение. Человек не помнит себя. Новая жизнь вытесняет старую. От прежней жизни остаётся только точка начинания, жизненной инициации в форме Я. Но прежде начала уже был конец. Что между ними? Ничего. Но если нечто или некто начинается, то разве оно может быть ничем или никем? Значит, не все умирает, не все заканчивается в прошлом. В прошлом есть не только прошлое, как то, что прошло, но и то, что не прошло, как настоящее, и то, что еще не начиналось. Они откуда? Из прошлого? Сейчас. Тогда откуда? Из вечности, где есть только настоящее, которое не проходит и не приходит. Но мы такое настоящее не знаем, не можем схватить, ибо во времени оно тут же проходит.
 
Глава одиннадцатая. Мир Никиты
        Мир Никиты был миром мысли и высоких чувств. Мысль была наиболее высоким чувством, уходящим в бесконечность. Если обычные мысли имеют местом обитания сверху сверхчувственного, а высокие чувства находятся на границе мира чувств, через них сообщаются с миром мысли. То, что Никита называл мыслями, лежали уже на границе мира мыслей. И с чем тогда они сообщали мир мыслей? С миром идей? Да, если идеи есть не просто замыслы, но существа мысли, с которыми можно общаться с помощью мыслей.
        Телепатия, как это ни странно, существует. Но она существует не для общения с существами чувств, какими являются люди, для общения с которыми достаточно слов, а для общения с существами мыслей. Последних люди называют духами. У духов тело является не материальным, как у людей, а идеальным, разумным, духовным. Разум и есть тело духа.
        Кстати, буквально телепатия в переводе с греческого языка означает вовсе не передачу мыслей на расстояние, но как раз пафоса или пафоса, то бишь чувства. Но такую роль передатчика сообщения в мире людей играют слова, которые, как догадался Лев Толстой, чем с успехом и пользовался, заражают людей чувствами.
        Мыслями же человек сообщается с духом, который представляет в образе, то есть, в эйдосе, в идее. Речь, конечно идёт об особых, чистых мыслях, без примеси материальных соображений.
        Но мир Никиты не был миром сим. Сим-сим не открывался для него. Сколько Никита не пытался, он не мог найти место для себя. Но почему? Потому что он создан не для Никиты, а для прочих существ. Но где тогда мир, в котором Никите самое место? Как ни удивительно, он ещё не создан. Кем? Такими, как Никита. Но почему. Потому что их в этом мире бесчисленное существ, раз-два и обчелся. Как говорят реалисты, "один в поле не воин".
        Никита ещё не перестал удивляться тому, что людей, похожих на него почти не встречал. Да, и те, кто вроде походил на него, при ближайшем рассмотрении, как это бывает при встречи с естественными двойниками, оказывались так далеки от него, что дальше обмена, если не информацией, то знанием, дело не шло. Неимоверно трудно найти мыслящего человека. Но ещё труднее найти такого человека мысли, который мыслит так же, как ты. Это он точно узнал из своего опыта общения с так называемыми интеллектуалами из студенческой среды, круга учителей и массы народа. В последней ему нечего было ловить. Хотя и там попадаются такого рода чудаки, что, рот разинув, стой и изумляйся. Но то были чудики чувств и воли, люди внушительные, как удавы для кроликов, или болтливые, несущие всякий вздор, как в той поговорке: "Мели Емеля, твоя неделя". Никита был далеко не идеолог, не пропагандист, распространяющий общественный яд, вроде гремучего змея или трещотки.
 
Глава двенадцатая. Творческие планы
        Никита держал в голове идею написать рассказ или повесть, а то и роман о демоне, который путешествовал по душам людей. Он вселялся в человека и заменял его Я собой, но полностью с ним не сливался.  Но это не мешало ему чувствовать мир тел и вещей, чего он был лишён без вселения. Но вселение не давало ему ощущения полного воплощения, безраздельного владения душой несчастной жертвы.
        При этом не всегда она теряла свое Я. В таком случае сознание себя пряталось в глубине сознания, растворялось в океане бессознательного, но с остатком выпадающем на дно.
         Такой была главная идея будущего произведения начинающего автора. Но, к моему сожалению, Никита был не всегда ловок в словах. Не набил ещё руку на поле письма. Но со временем при большом старании писательскому ремеслу можно научиться, выработать свой стиль плетения сети слов. Но у яНикиьы душа лежала не к словам, а к мысля. Их он любил больше и прежде слов, им одним он отдаваться всей душой без остатка. Ему не страшен был демон, думающий за него.
        Конечно, нельзя сказать, что тот демон, который стоял за Сократа, думал за него. Демоном Сократа был его автор - Платон, который чтобы скрыть свое философское авторство, предложил честной публике своего героя в качестве учителя, научившего его не тому, о чем, как о непостижимом, следует предупредительно молчать (секрет даймония в умудренном незнании), но говорить по существу, по мысли идеальным образом.
        Прошло время, пока он не получил первый опыт описания своего замысла. Первоначальный вариант своей повести, повествования демонической авантюры он дал, ничтоже сумняшеся, почитать своим товарищам-однокурсникам. Кое-кто, например, Екатерина, сделали вид, что им, в целом, понравилось сочинение, но, видишь ли, есть отдельно взятые недостатки, которые, видит бог, ты научишься не допускать, когда вырастишь окончательно в глазах публики читателей, все поймёшь с годами.
        - Может быть, до того, как до меня дойдёт, как до утки, ты подскажешь мне, Катя, - ведь со стороны читателя виднее, - что не так в моей повести-рассказе, - попросил он своего самого беспристрастного читателя, который лучше всех товарищей знал его.
        - Ну, ладно, так и быть. Сегодня мне делать нечего, поэтому я могу разобрать твой художественный опус. Он первый? Или были ещё какие? - снисходительно, расставляя слова, молвила Екатерина.
        - Первый, - обречённо прояснилось Никита, ожидая, что его "любовь на первом курсе" сейчас будит гладить против шерсти.
        - Так вот. Первый блин, за редким исключением, выходит комом. Твоя повесть застряла у меня в голове, вроде языка в горле. Помнишь, так было в прошлый раз, когда ты целовал меня.
        - Все помню. Ты бы ещё сказала, как член в горле.
        - Не знаю, ещё не пробовала.
        - Так, может быть, уже пора?
        - Тому пора, кто выпил до дна. Я предпочитаю не углубляться. Твой стиль не ровен, хромает. У некоторых персонажей стерта индивидуальность.
        - Я намеренно так сделал, чтобы обозначить по сюжету и словам их обезличенность, навязанную им демоном, - стал пылко защищать автор свое творение.
        - Это понятно. Но читается с трудом. Скучно. Следовало изобразить личностную нивелировку более выразительно, чтобы читатель не потерял интереса как к словам, так и к самой истории.
        - Ещё замечания? - Никита не мог скрыть своей злости из-за разочарования в Кате, как благорасположенном читателе.
        - Вот ещё. Я буду стараться, а ты злиться. И этих довольно. И, вообще, ты мне надел со своей повестью. Я не литературный критик. Обратись к специалисту. Он подскажет тебе, как писать так, чтобы читателю было легко и, главное, интересно читать, а не блуждать в дебрях твоего глубокомыслия.
        И тут Никита внезапно представил себя в роли старомодного учителя, который сечет розгами Екатерину по обнаженной нежной, пустой и аппетитный попке. Нет, он так мило не отомстил своей хулительнице. Но ему было такое   полное неприкрытого эротизма видение.
        Интересно, о чем оно говорило? Не о том ли, что само письмо и разговор о нем имеет вполне эротическая характер. Это было явно понятно авторам прошлого, когда они царапали бумагу своим острым пером, как бы вспахивая целину возможного плугом истории, окропляя ниву слов семенами замысла.
        - Неужели ты чувствуешь себя, как читатель, что я этим сочинение, как какой-то дилдой,  тебя... вы...нес, - в сердцах выкрикнул Никита,
        - Да, правильно сказал, вынес весь мозг. И что самое важное, - выложил все, в послесловии, по самые "не хочу", без купюр.
        - Стоит мне в таком случае дальше писать?
        - Ещё как стоит писать философическую порнографию для рефлексирующих мастурбантов, - отрезала, как обрезала, Катя, усмехаясь.
        - Ну, прямо и мастурбантов...
        - Честно признаюсь, читая твоё произведение я чуть невольно, самопроизвольно не кончила без всяких манипуляций, - призналась нехотя Екатерина.
        - Ну, значит, все же моё сочинение произвело на тебя неизгладимое впечатление?
        - Тебе бы эротику писать, Никита, а не философскую мистики. Философское произведение должно оказывать на читателя философское, ментальное, а не чувственное, физиологическое впечатление. Поэтому многие, кому ты дал почитать свое сочинение, испытали прямое, реактивное физиологическое отвращение. Что-то вроде тошноты Сартра. Просто они пожалели тебя. Я же, как настоящий друг, сказала правду.
        - Спасибо, друг, что сравнила с Жан-Полем, - коротко ответил автор.
        - Всегда пожалуйста, - ответил преданный читатель в юбке.
        И тут неожиданно его осенила прямо не связанная с темой разговора удивительная мысль. Чем реже встречается, повторяется то, что выбираешь, тем меньше его знаешь. Вместе с тем, чем чаще он выбирает, тем реже ошибается. Однако чем меньше того, из чего выбираешь, тем точнее, определеннее, однозначнее оно является. Здесь следует понять, что реже встречается нечто при условии широты выбора.
        Нет, не эта мысль удивила его. За ней пряталась искомая мысль, которую он уже упустил. Что это была за мысль?  Ему трудно было вспомнить. Он думал о духе. Но что именно? Не то ли, что чем тоньше, прозрачнее дух, тем легче рвётся с ним связь, тем он свободнее и дальше от воплощения. Поэтому получает воплощение, тело лишь грубый дух, то есть душа. Нет, не то. В этой импликации нет ничего удивительного. Тогда что же? Он понял, что самое интересное необычное, наименее частое, то есть, редкое, которое тут же стирается частым или обычным. Необычно духовное; оно находится за границей доступного чувствам. Их границей выступает душевное или чувствительное, как предел чувственного. Духовное необратимо. И опять не то, что мелькнуло у него в сознании.
        Предлагает ли бог выбрать тебе самого себя в том смысле, что это ты можешь выбрать, а не он за тебя, когда подходит очередь выбирать самого себя. Следует быть готовым к такому выбору. Быть готовым выбрать себя - это уже выбор? Бог может стать тобой? А ты способен стать богом? Бог может быть чем и кем угодно. Он может быть всем. Но все не может быть богом. Я вхожу в это все, как элемент, часть всего в качестве целого? Вхожу и не вхожу. В каком смысле не вхожу? Бог во всем и все в боге. Он во мне и я в нем. В нем, как один из всего?
        И все же то, что бог может быть всем, как то не вяжется с тем, что он бог. Он не может быть, дьяволом. Но может представляться им, будучи в нем. Представляться кем в этом качестве? Человеком в его сознании. Разумеется, такое сознание является не прямым, а кривым. Следует помнить предупреждение святого о том, что не все духи от бога. От какого бога? От творца человека. Таковым может быть бог для человека до человека.
        Никита мог подумать дальше, но решил перевести дух с бога на Катю. Но её уже давно не было рядом с Никитой. Она сразу ушла обиженная, как только он перестал обращать на неё внимание. Никита горько вздохнул, поняв, что в духовных делах девушка философу не товарищ. Товарищ философа -  человек, то есть, он сам.
        Тем не менее, мысль, которую Никита упустил, он так и не уловил.
        Он опять, в который раз спрашивал о том, что подумал. Потерянная мысль не давала ему покоя. Было разумно забыть о ней. Если мысль стоящая, то она рано или поздно вернётся к нему. Зачем же зря беспокоиться, волноваться? Ему было жалко, что мысль стоящая,- но он проворонил её, не взял на себя труд записать её, понадеявшись на собственную память. В какой уже раз он удостоверился в том, что в этом подлом мире не на кого положиться, даже на самого себя.
        В тот же день Никита уснул и увидел сон. Проснувшись, он, наконец, понял, что во сне, не зная, как другие, но узнав точно про себя, имеет нечеловеческое сознание. Это и есть то, что другие люди, вроде Юнга, называют "коллективным бессознательным". Они не правы. Такое сознание является безоценочным свидетелем, просто отражающим, как зеркало, то, что в нем есть, попадает в него или появляется из него само по себе, никак его не трогая.
        Можно сказать, что это не субъективное, а объективное сознание, которому неведомо пристрастие и для которого нет ничего важного. Оно не знает стыда, того, что хорошо или плохо. В этом смысле оно является чистым, вроде "табулы разы". Это он понял из того, что ему привиделось во сне. Во всяком случае, оно осталось у него в сознании. Но теперь, после пробуждения, он знал, как относиться к тому, что он видел во сне, и поэтому осознавал, понимал, знал самого себя.
        Не является ли вопрос о пробуждении от сна, от иллюзии, в которой нет места для меня, вопросом о становлении личности, которое невозможно без личного участия, без такого деяния, что сродни творению, как рождению свыше, духовному рождению. В нем человек узнает себя, воспроизводит в мысли и символически выражает, манифестирует в слове, в местоимении от первого лица, от Я в качестве маркера идентичности. Что было до этого рождения так же лишено смысла, как абстрактное вопрошание о том, что было до творения или происхождения мира, вселенной, для которой есть место и время. Что было до начального момента времени и места, с которого все сдвинулось, как с мёртвой точки? Имеет ли вообще смысл задаваться таким вопросом? И как проверить, что так действительно было, чтобы наверняка знать?
        Единственный осмысленный ответ, который здесь напрашивается, это что началом начала было безначальное, которое с обратной стороны от начала является бесконечным. Как начальное имеет конец, так безначальное бесконечно. Что является безначальным? Либо хаотическое, неопределенное, либо определённое в качестве трансцендентного по отношению к началу.
        В первом случае хаос имманентен порядку, который начинается с него. Таким образом хаос упорядочивается, неопределённое определяется, ограничивается. Выходит, порядок носит в самом себе беспорядок, как свою противоположность, противоречивые отношение с которым ему следует снять с целью преодолеть хаос, справиться, управиться с ним.
        Во втором случае порядок управляется с самим собой, позволяя себе расшириться за счёт ничто. Он становится более определённым не за счёт ограничения, а благодаря расширению. Но в результате теряет свою сосредоточенность, рассредоточивается, что невозможно без образования лакун, пустоты.  Важным средством борьбы с пустотой является создание существенно нового, для которого то, что его творит, становится потусторонним, трансцендентным. Но для творца творение является имманентным, потому что в нем тоже есть порядок, но ограниченный ничем.
 
Глава тринадцатая. Русский
        Никита полагал себя самостоятельным существом в суждения и решениях. Но он понимал, что, тем не менее, обусловлен тем, в чем и чем живёт. Он жил в том месте, где живут русские. Он сам был по происхождению русским, имел непосредственное отношение к этому странному этносу. Конечно, как и многие другие русские, он не был чистокровным русским. Поэтому в нем не было некоторой предопределенности считать себя полноценным русским, быть перфекционистом на этнический манер и воображать, что он лучше других русских, а всех не русских принимать за совершенно других, чужих, своих врагов.
        Нет, он не был никаким националистом, ни расистом. Да, и коммунистов, интернационалистом он тоже не был, потому что не видел в других людях, не похожих на него по своему социальному положению, классовых врагов.
        Тем не менее, он пользовался в познании общепринятым критерием различения двухзначной логики: "истина-ложь", который в человеческих отношениях переводился (конвертировался) в принцип: "свой-чужой". То, что своим он считал себя, а чужим близкого, суть дела не меняло, ибо здесь действовал тот же самый принцип. Правда, порой он и самого себя принимал за чужого, не мог разобрать, кто он, тот ли он или не тот, кем был и являлся. Это соображение наводило его на подозрение в эту минуту в уме ли он, вменяем ли.
         То определение, что Никита этнически был русским, означало лишь, что он говорил на русском языке. Он, разумеется, понимал, что ему удобнее общаться на русском с тем человеком, который был похож на него, то есть, был русским. Ничто чужое, постороннее не мешало такому общению. Если бы с ним общался на русском языке этнически не русский человек отвлекало бы Никиту от общения на того не русскость. Только и всего. Правда, это можно было пережить. Важно было только то, что собеседник Никиты был тоже человеком, а не чуркой, пнем или каким-нибудь индюком. Важно было, что он понимал бы Никиту. А там, что тот был бы не бледнолицым, а краснокожим, желтокожим или чернокожим, - вопрос второстепенный. Какая разница, если есть взаимное понимание.
        Другое дело, если нет такого понимания. Вот тогда второстепенное выходит на первый план. Но есть ли у этих лиц разного цвета и оттенка желание понимания была ещё та проблема. Понимания с их стороны, включая в это число и бледнолицых, Никита, как ни старался, особо не замечал. Ну, и ладно. Оно и лучше. Бог или черт с ними. Это говорило о том, что быть в настоящее время Диогеном и искать днем с огнём, фонарём на рынке (на маркет-плейсе) человека было пустой, бессмысленной затеей.
 
Глава четырнадцатая. Бессмертие
        Главное, он осознал самого себя в качестве Я. И не вспоминал о себе в этом качестве, а осознавал вновь и вновь, пытаясь понять, что такое быть таким "кто". Для него быть Я означало быть такой формой, которая не просто поддерживает его в жизни в том смысле, что обращает внимание Никиты на себя, но является целью, смыслом существования лично.
       Он уже есть в себя у себя для себя. И так будет всегда. Но вот он находится во времени. И поэтому он, как Я, обновляется, наполняется содержанием мира, который не стоит на одном месте.
        Можно, конечно, было быть, не имея самого себя в виду в качестве идеи, но в таком случае нет и вечности для человека. Человек приобщается к вечности через идею Я. Как человеку быть вечным? И что означает быть вечным? Быть вечным - это быть вне времени, как смены состояний настоящего. В вечности есть одно настоящее. В нем есть одно и только одно настоящее. И это настоящее Я. В нем нет ничего, кроме Я. Это все, что остаётся вне времени от человека, осознавшего себя в качестве Я. Но осознавшего себя таковым во времени на момент настоящего.
        В следующий момент настоящего времени следует снова тратить силу ума доя осознания себя в виде Я. Тем самым человек в жизни наполняет форму Я новым содержанием. Но в смерти, следующей за жизнью в теле, нет ничего, кроме пустого от всего остального Я. Только оно одно остаётся для сознающего самого себя.
        Конечно, можно и не осознавать себя в жизни. Но тогда что останется от тебя после смерти? Ничего, кроме памяти о тебе в сознании людей, продолжающих жить. Это время памяти есть бессознательная для тебя, умершего, длительность, в течении которой другие переживают за тебя.
 

Глава пятнадцатая. Беседы с классиками
        Помимо публичной работы на занятиях в университете и приготовлении учебных заданий дома, Никита львиную, большую часть своего времени проводил в общении с мыслителями и писателями прошлого в глубине своего существа. Это общение было если не главным, то важным событием в его жизни. Он, конечно, прекрасно понимал, что это не они, а он говорит про себя. Но именно они вызывали у него не просто желание, но потребность подумать. Стал бы он сам автономно, свободно, независимо от их текстуального влияния думать? Не вопрос. Разумеется, стал. Но их общество было необходимо Никите для того, чтобы не быть одиноким в мысли. У них он находил то, что не мог обнаружить в своих современниках, сверстниках и учителях в университете, но чувствовал и понимал в себе. Что же это было такое? Это было ничто иное, как смысл. Да, смысл в чистом виде, ради которого стоило жить.
        Может быть, такие собеседники есть и теперь в жизни, а не только на страницах книг, но почему-то они никак не попадались ему на глаза, как он ни искал их.
        Кого же он видел? Дилетантов, которые интересуются философией, и специалистов чужой мысли. Кто же это такие? Вот дилетанты, уже полагаясь на само первоначальное значение слова, были любителями мысли. Они набрасывались на мысли, как хищники на добычу, и буквально пожирали их, испытывая удовольствие от поглощения. Но вскоре, правда, на время, отваливались от мысли сытые и довольные, переваривая её, чтобы следом облегчиться от груза, который со словом выходил наружу. Дилетанты были, как правило, болтуны, говоруны или софисты, по современной терминологии, интеллигенты. Они вели легкомысленный образ жизни и мысли и за словом в карман не лезли.
        Более серьёзный тип познавателя составляли специалисты. Это были академические учёные, которые каждый шаг в мысли проверяли ссылкой на классиков, чтобы не дай бог не сделать ложный шаг, не шагнуть туда, куда не следует по инструкции, то есть, по логике, которая держала их за шиворот, чтобы они не промахнулись, не попали в истину.
        Никита был еще дилетантом в философском деле, как деле мысли. Но мог стать специалистом, профессиональным философом, потому что учился в университете на философа. Такого рода, с вашего позволения, дорогой читатель, является либо научным, либо учёным, то есть, учебным философом. Не более. Никита же ставил перед собой цель быть в мысли, а не получить известность в этом качестве, чтобы другие специалисты признали его своим. Таким образом он прибился бы к их лагерю. Он думал, что это установится само собой. Зачем же вкладывать в это бюрократическое мероприятие самого себя, предпринимать дополнительное усилие?! Все силы следует бросить на освоение самой мысли.
        Но зачем? Затем, что это его призвание. Быть в мысли. Это ещё надо постараться, чтобы такое получилось, вышло. Далеко не каждому дано. Однако мышление нужно не для людей, а для себя, как его понимал Никита. Поэтому в нем важна именно самостоятельность. Думать следует самому, а не следовать за другим, быть под его внушением, влиянием. Смотреть на другого из себя, а не вместо себя. И таким другим быть самому. Следует увидеть в себе другого и принять его в качестве уже не мысли, могучей стать ею. Это уже не есть своего рода внушение в качестве самовнушения. В противном случае мы находимся в иллюзии Я. Другой в тебе есть нечто иррациональное. Ты - рацио, тождественен разуму в мысли. Но в тебе есть еще нечто иное, чем мысль. Это чувство и воля. Ты будешь полностью в чувстве, придёшь в него, если осознаешь чувство, осмыслить его. И решишь, соизволишь быть.
        Будучи в мысли, тебе следует признать и возможность другому существу, в данном случае, человеку, быть в ней, быть мыслителем. Быть им - это твоё право, но не исключение для других. Поэтому следует признать факт влияния на тебя чужой мысли. Она чужая от того, что явилась тебе в образе другого. Друг всегда другой, чужой тебе. Но следует его признать в таком качестве, чтобы быть самим собой. Трудно быть самим собой в коллективе, где личности стирают друг друга. Во имя общего между ними. Так они становятся абстрактными, зато коллектив конкретизируется за них, благодаря им. Плотским выражением коллектива является семья. Из семей же складывается общество, которое двойным гневом доведёт над личностью, эксплуатирует, использует её во имя себя. В плотском виде коллектив становится народом. Из него выделяется элита в качестве органа управления народом в виде массы, массива данных, который следует правильно эксплуатировать, чтобы он не распался, а, напротив, ещё больше вырос, умножился, действовал, информировал в интересах управления. Каждый из этих обезличенных данных служил бы источником информации, был информатором, наговоривал бы, "стучал" на себя другим.
        Это и есть так называемое "информационное или цифровое ("по порядку номеров рассчитайсь") общество" в социологическом смысле. Так думал Никита. Нет, не такое общество искал Никита. Он не ждал, а искал единомышленников, к которым можно было относиться по-дружески, то есть, находить в них иной источник мысли. Да, у них тоже есть мысли. Он был не против, даже за. Единомышленник не в том, что мыслит то же самое, а в том, что мыслит тоже. Не нужно, чтобы мыслить то же самое. Зачем он нужен Никите? В таком случае он, Никита, лишний, не нужный. Выходит коллектив, где каждый никто, зато все всё. Нет, такого добра Никите было не нужно. В лучшем случае выходил культ личности Первого, при котором все другие не думают, а соглашаются с Первым. Вроде того: "Надо посоветоваться, выслушать ваш совет, товарищ Первый". Где тут философия? Одна идеология, советская идеология, идеология советов власти народу.
        Что же теперь? Не идеология, а информирование в двоичной системе: "свой-чужой", "первый-второй", "правый-левый", "демократ-республиканец", "либерал-консерватор', "мужчина-женщина", "товарищ-гражданин" ("гражданина пройдемте"!) и прочее. Слово перевели в цифру, так сказать, управились. "Надо делать, считать бабки". Так сказать, трампизм или п... Нет, вы не то, уважаемые читатели, подумали. Не пипец, а... Это вам не Сталин. Сталин прежде, а теперь цифра ВВП (валового внутреннего продукта), цифра потребления. Вас уже употребили. Здесь есть место мысли? Нет, конечно, есть место только для информации. К размышлению? Нет, к употреблению данного.
        Правда, можно ещё читать классику, употреблять её по назначению, то есть, использовать в качестве совета, "пряника". Но главное внушать уважение. Что же внушительно? Цифра. Она есть и средство, и цель коммуникации. Это и есть "искусственный интеллект". И лучше считать, пардон, делать бабки. Попробуй сделай. Это вам не мысли ворочать, чем занимался Никита. Прочие занимались конвертацией их в бабки. Только так у них можно стать "человеком" со связями. Нет связи никакой, кроме связи цифровой.  Это пример постсовременной "мысли" по ассоциации. Пол заключён в цифру. Цепи любви, цепная передача любви по кругу. Присоединяйся. Получай удовольствие. Схема того, что где вход, там есть и выход. Сансарический круг бытия. Ты е..., когда тебя е... Ты мне, я тебе. Или "я тебя, а ты меня". Рай цифрового потребления. Чистый эпштейнизм.
        О чем все вышесказанное говорит? Не о том ли, что человек желает того, чего желает другой, ибо другой и есть желание, желание быть другим, так как быть самим собой ужасно трудно. Кто такой Я? Не это ли и есть ужас существования?
        Могут ли классики мысли помочь пережить ужас существования в качестве Я? Можно ли самому узнать себя? Постижим ли я? Об этом думал Никита, читая мыслителей. Ответ на такие вопросы следовало искать в себе. Но как пробиться сквозь стену тавтологии того, что Я есть Я? Как сделать всеобщее своим особенным? То, что искомое есть в тебе, как возможно оно есть в другом, не даёт ответа на вопрос о том, что же оно есть. Это бог? Как знать? Ведь бога не знают, а веруют в него. Но Никите было мало верить. Иной верующий скажет, что в нем было мало веры. Может быть, недостаток веры Никита пытался восполнить мышлением? Что же он понимал под мышлением? Способ быть самим собой. Но ведёт ли оно к нему? Никита думал, что ведёт. Об этом он думал, оставаясь наедине с самим собой, как это делал не он один, а все, кого Никита читал.
 
Глава шестнадцатая. Сон
        На днях Никита видел чудесный сон. Когда он проснулся, то запомнил не все, что видел. Сон на удивление был связным и внятным, ясным и понятным, как сама реальность. Разумеется, он был таким для человека с сознанием, находящимся в разумном состоянии. Главное: сон имел смысл и представлял собой послание. Но о чем? Вот это хотел понять, выяснить Никита.
        То, что он помнил, это, что он находился в сопровождении. Его кто-то вёл по сну, был проводником иного пола. Он физически ощущал, точнее сказать, интенционально, внутри себя чувствовал её присутствие, которое создавало волнующую, приятную атмосферу путешествия по необычному миру. Вот они пролетели мимо подводной лодки, на которой он отправиться обратно в родные края. Он чувствовал, что это уже было с ним прежде, уже случилось.
        Наконец, он спустился на землю и оказался у промышленного здания. Было видно, что оно совершенно пусто. Никита был не один. Он шёл следом за людьми по направлению к этому зданию. Как только он стал задаваться вопросом, куда они все идут гуськом, друг за другом, как завороженные зомби, то ряд расстроился. В самой атмосфере сна появилась некоторая неопределенность; сон стал расстраиваться. В нем уже не было некоторой заданности. Это говорило о том, что Никита начинает выходить из сна. Но он никоим образом не хотел этого.
        Слава богу, сон смилостивился и Никита вместе с людьми вошёл в здание. Значит, снова стали действовать согласно предлагаемым обстоятельствам неведомого сценария сна.
        Внезапно Никитой овладел желание любви к идущей впереди него женщине. Он подошёл ближе к ней и обнял её крепко со спины. Она поддалась ему и ловко развернулась к нему лицом. Они тут же стали заниматься любовью. Но тут Никита увидел себя со стороны занятым любовью с незнакомой женщиной. Что за диво: это был не он, не тот, кого он так хорошо знал. В смятении он отвернулся и посмотрел на свой обнажённый член, с которого капитана на пол его семя. Это был не его член. Он был больше того, какой имел в реальности, и обладал иной формой, чем у него. Подняв взгляд, Никита увидел недалеко женщину, которая лежала в юбке тёмного цвета лицом вниз на полу помещения, приподняв зад. Он подошёл к ней, опустился рядом, поднял юбку и вошёл в неё. Никита входил и выходил из неё, а она ритмично и послушно отвечала ему так страстно, что кровь вскипала у него в жилах.
        Это упражнение в любви было больше, чем реальность. Оно было идеально. Само любовное, эротическое совершенство. И вот они кончили. Но что реально чувствовал Никита? Что он буквально чист. О чем это говорит? Не о том ли, что он испытал чувство любви настолько чувственное, насколько оно было сверхчувственно. Кем тогда он был? Человеком ли? Да, он по-человечески переживал и представлял себе то, что было уже сверхчеловеческим.
        Он не хотел обозначать свое состояние ангельским в том религиозном смысле, в каком обычно его понимают люди. Нет, это было другое. Само собой, это состояние не было и демоническим. В нем не было пошлости и сальности. Оно было естественным и в то же время не просто неестественным, искусственным, а, напротив, сверхъестественное, чудесным, идеальным, без привкуса греха. Только как быть с тем, что Никита увидел себя в облике другого человека. Неужели он соприсутствовал в акте любви двух других? Люди ли это были или призраки?
        Неужели есть ещё жизнь помимо этой, материальной? Но та, прозрачная жизнь не менее реальна, чем эта. Скажу больше, она ещё более реальна, чем та, к которой мы привыкли. Есть разные миры, и мы способны жить в них. Так что все мы целиком не умрём. Просто, лучше просто, чем сложно, переселимся жить другой мир. И так тоже можно думать. Это, конечно, не реально с точки зрения материального мира. Но кто сказал, что кроме него нет другого мира? Вы, любезный читатель, хотите, чтобы так и было? Ну, если не хотите, так и ограничьте свою критику этим миром, где она уместна. Имейте в виду, что есть разный опыт и не все чувства являются приземленными. И высоким чувствам нужно дать волю, помня о том, что они растут из низких.
        Разумеется, я не сторонник идеи четы Мережсковских о любви втроём в их третьем завете. Это уже пошлость. Полы полами, а надо быть человеком. Третьим является не человек, а дух в качестве любви, а не Любы или её мужской ипостаси. Есть два пола в нашем мире. Третий - это удвоение одного из двух. Любовный треугольник, то есть, ****ство. Недаром любовницу называют *****ю, а любовника ****уном. Многоугольник в любви - это уже не ****ство, а намного хуже - изврат, свинг, свинство, уподобление скоту. Садизм и мазохизм же - дикость. Настоящая любовь - это тайна двух. Тайна становится явью при появлении третьего из двух. Так рождается плоть. Оплотняются духовные отношения. Они меняют свой характер и становятся душевными. Дух между душевными существами во плоти.
 
Глава семнадцатая. Фантастика
        Фантастика не отпускали Никиту и следовало за ним с самого детства. Точно он не помнил, когда стал увлекаться. Он это не помнил, как не помнил и то, когда именно осознал себя в качестве Я. Конечно, я не хочу сказать, что он выдумал, нафантазировал себя в виде Я.
        Однако фантастика, тот утопический мир, который она обещает показать наивному читателю, помогли Никите подступиться к самому себе. Оказывается, есть ещё и то, чего нельзя увидеть прямо перед собой. Вот он смотрит в зеркало и видит. Что? Что тот, кто смотрит в зеркало видит самого себя. Никита пытался увидеть, открыть в фантастике то, что было внутри него самого. Она была для него волшебным зеркалом, в котором можно было увидеть то, что скрывалось в нем самом под поверхностью того, на что или кого он смотрел.
        И что же он смог в ней рассмотреть? Литературу со стороны магии слов. Он был очарован ими. Но теперь, взявшись за фантастику серьёзно, он осознал, что разочаровался в ней. Она была не в состоянии помочь ему разобраться с самим собой. Но почему? Ответ простой: потому что существует не для этого, а только для развлечения тех, кто любит не думать, а мечтать. Ему этого было мало. Конечно, необходимо мечтать, воображать то, чего нет под носом, но этого недостаточно для самопознания.
        Фантастика утопична. Она описывает мир, которого нет. Нет где? Где есть человек. Где же он есть? В мире, который видит вокруг. Но мы, как читатели, не видим его в фантастика, а видим то, чего в нем нет. Значит, фантастика помогает нам увидеть в нем то, что мы не видим. В фантастике мы это видим, видим то, что нельзя увидеть прямо. Что нельзя увидеть прямо? Кривое. Кривое иносказание. Мы видим то, что обычно видим. Фантастика позволяет нам посмотреть на обычное необычным образом. Увидеть не малое в большом, а большое в малом.
        Без мысли в фантастике нам не разобраться, не понять того, для чего она нужна нам. Например, наука нам нужна для того, чтобы знать. Что? Все. В науке есть способ знать. Наукой занимается тот, кто хочет знать.
        Кто же занимается фантастикой? Тот, кто любит фантазировать. Но Никита любил думать.
        Однако, как можно думать без фантазии. Он фантазировал, творил, создавал утопический мир, чтобы лучше думать. Без фантазии мир мыслей становился в сознании Никиты скучным, бесцветным. Может быть, такой мир и нужен для того, чтобы лучше думать. Ведь то, что он думал, нельзя увидеть в мире. Именно это было интересно Никите, об этом он думал. Речь не идёт о том, что представляем то, что думаем. Так работает литература, в частности, фантастика. Она открывает в словах то, что скрыто за ними. Литератор, автор и читатель думают, что думают словами. Слова в голове они называют мыслями.
        Но Никита думал мыслями. То, что помогало ему думать, следовательно, быть, он не пытался со словами. Это было не слово, а мысль. Именно её он находил в словах, читал между строк, пробегая по ним в тексте глазами. Неужели, отвлекаясь от суеты мира и погружаюсь в себя, он слышал там то, что являлось отзвуком того, что было вне его? Не означает ли это, что мысль есть резонатор слова, а мышление есть отражение речи? И то, и другое есть явления, проявления энергии, действия. Только мысли случаются внутри, а слова являются снаружи. Но так ли это? Где же здесь место для воображения?
        Не так ли это происходит: ты замечтался и оказался в мире тонких энергий и почувствовал то, что обычным образом, автоматически почувствовать нельзя. Удивился, ибо ты находишься в сознании и поэтому способен различать ое состояния, в которых находишься. Это заинтересовало тебя, стало усиленно вибрировать. Так вот эта вибрация, как мысль, обратилась в слово, нашла в нем понятное тебе и другим, с кем можно это обсудить, выражение. Мысль возникает мгновенно. Но для её осознания требуется время. Это время нужно для осознания того, о чем ты подумал. Однако это уже другая мысль. Что это та же самая мысль по смыслу мы узнаем в слове. В словах закрепляется ходы мысли. Мы видим птицу, но не видим тот путь, который она пролетела. Слова помогают нам восстановить ход мысли.
        Фантастика, мечта возбуждала мысль Никиты, которая выражаясь словами. Слова подстегивали делать. Что делал Никита? Думал. Возвращался обратно к мысли, к думе. Это он называл философией, умение быть в мысли целиком. Но для этого уже нужно иметь мир в мысли. Мир мысли. Для мечтателя - это утопия. Для Никиты - это мир идей, идеальный мир, мир чистых форм. Постороннему такой мир покажется миром мертвых схем. Но для Никиты он был живым, ибо он жил в нем. Ему трудно было удержаться, чтобы не представлять его таким, каким он есть в образе мысли.
        Но Никиту увлекался не вся фантастика, а только та, которая его возбуждала, а не пугала, не заставляла цепенеть, застывать в состоянии саспенса, а, напротив, звала додумывать то, до чего не додумались её авторы.
        Никите нравилась не та фантастика, которая описывала то, что находится за пределами пространства и времени жизни обычных людей, а та, что открывала взгляду читателя то, что скрыто в этой жизни, является её смыслом, раскрыть который в силах человеку мысли. Само по себе немыслимое оставляло его равнодушным. Никиту интересовало то, в чем есть, пусть тайный, но какой-то смысл.
        Вот я, например, как автор не вполне разделяю предпочтение своего героя, ибо меня занимает и то, чему нет места в этом мире. Но я не собираюсь с ним спорить. Только замечу, что Никита был поклонником научной фантастики, к которой я уже давно потерял интерес.
        Однако в ней он искал не то, что еще не открыли учёные или не изобрели техники, а то, что заставляет глубоко задуматься, философский смысл, которому преданно служил. И потом он искал в сочинениях фантастов тот мир, в котором ему есть место и этот мир нуждается в нем. То есть, он искал то, чего нет в этом мире. Именно это заставляло его думать. Почему в таком случае он, Никита, есть вообще.
        Почему он не от мира сего? Почему он никак не может приспособиться к этому подлому миру? Если нет мира, соответствующего смыслу, если он бессмысленной, то как сделать его осмысленным, разумным, уместным для того существа, который во всем ищет смысл. Его не устраивала отговорка экзистенциалистов о том, что и у бессмыслицы есть свой, тайный смысл. Он заключается в том, что необходимо сопротивляться подлости мира, хотя такая позиция ведёт к абсурду. Зачем? Никита думал, что следует искать смысл в этой жизни и находил его в самом себе в пику этому миру. Но как долго можно преодолевать зло? Есть ли сила для этого у человека? Не лучше ли оставить мир в покое и просто не замечать того, что в нем творится, занимаясь собственным творчеством? Но даст ли нам мир возможность забыть себя? Не иллюзия ли это?
        И как найти себя, какую систему построить, чтобы сделать это? Можно ли построить её из понятий? Или следует заниматься только проблемами, которые можно решить с помощью человеческого разума, оставив тайны метафизики праздным созерцателям? Но Никита не думал, что тайны метафизики не имеют своего решения. Только по плечу ли они ему? Если нет, то ему вполне по силам ума его собственная судьба, удел человека как особого существа в мире. От себя он не готов был отказаться, чтобы строить будущее общество или довольствоваться тем, что есть.
        И как найти себя, какую систему построить, чтобы сделать это? Можно ли построить её из понятий? Или следует заниматься только проблемами, которые можно решить с помощью человеческого разума, оставив тайны метафизики праздным созерцателям? Но Никита не думал, что тайны метафизики не имеют своего решения. Только по плечу ли они ему? Если нет, то ему вполне по силам ума его собственная судьба, удел человека как особого существа в мире. От себя он не готов был отказаться, чтобы строить будущее общество или довольствоваться тем, что есть.
        Итак, нужно ли ему строить систему понятий или? Вот этот вопрос занимал сознание Никиты. Ну, почему бы не строить. Хорошо, но для чего? Для понимания, конечно. Чего? Мира или собственного сознания? Разумеется, сознания. Я не мир. Я только нахожусь в мире. Но сознание находится во мне. Следует сделать его понятным, осознать, узнать самого себя, быть в сознании с помощью понятия. В таком случае я смогу управиться с миром в моем сознании, с тем, как я понимаю, осознаю мир. Если у меня будет мир в сознании, то я найду место в мире. Это место понимания в мире себя и через себя самого мира. Иначе говоря, каким ещё способом понять, познать мир, не познавать себя?
        Естественно, я не узнаю мир целиком, в себе, но только для себя в том мере, в какой осознаю себя. Я могу осознать себя сам с помощью логики, понятия, разумным образом. Но в мире есть не только разумное, рациональное начало, но и иррациональное. То, что мир рационально устроен, действует по законам собственного развития, движения в определённом направлении, которое определено не заранее, а самим ходом существования, устанавливается, дано мне только потому, что я сам устанавливают в этом направлении, пытаясь понять, где я нахожусь и до каких пор, что меня ждёт в нем.
        Следовательно, и во мне есть не только разумное начало, как и неразумное, иррациональное. Поэтому мне не дано непосредственно моё вразумление. Но я должен сделать его сам, придумать, каким способом, образом мне понять самого себя. Я надумал, нашел этот образ в понятии. Но само понятие следует привести к понятию, чтобы понять, то есть, сотворить систему понятий, лично получить в итоге понятие себя в качестве Я или личности. Это мой метод или путь к пониманию существование себя в мире в качестве сущего, существующего. Так думал Никита.
        Но можно ли построить такую систему? В общем, можно, но придётся её постоянно строить. Эта задача решаема как проблема, а не как система. Систему строят для того, чтобы она сама работала в качестве средства, метода достижения цели. Здесь же, в случае Никиты целью является само построение системы, ро осуществляется что только пока ты строишь, ты понимаешь себя и свое место в мире. Это проблема. Таким образом нельзя разрешить раз и навсегда иррациональность, непознаваемость мира и себя в нем рациональностью. Нельзя таким путем примириться с миром и успокоиться. Поэтому приходится работать над пониманием до тех пор, пока ты жив. Значит, правильно поют о том, что жизнь есть борьба, и покой нам только снится. И Никита не хотел спать, тушить себя иллюзиями всю жизнь. Только он боролся не с другими людьми, чтобы выжить за счёт других, Он боролся с самим собой, точнее, за самого себя, пробужденного и сознающего, кто он есть, против бессознательного, бессмысленного существования, которое по необходимости заканчивается ничем, ничто. Поэтому следует сделать так, чтобы быть бессмертным, вечным во времени. Как это сделать? Надо думать. В этом заключалась проблема мысли Никиты.

Глава восемнадцатая. Бог Никиты
        Никита верил в бога, как и все люди, для утешения. В его жизни не все складывалось так, как он хотел. Это говорило о том, что наш герой не был хозяином жизни и не мог заставить ее исполнять свои желания. Даже творец жизни, если она сама не сотворила себя и продолжает творить, не может не считаться с тем, что сотворил. Тем более, как люди верят, чтобы признать и примириться с тем, что есть, ибо помимо этого ничего нет для них, он наделил людей свободой воли. Но зачастую она состоит в том, чтобы отказаться от того порядка, который установился в ходе течения жизни. Однако отказавшись от него, вступив с ним в противоборство, человек имеет все шансы исчезнуть, погибнуть в этой борьбе. Поэтому безопаснее для его жизни плыть по её течению, не сопротивляться и утешать себя мыслью, что в иной жизни, которая связана с этой причиной связью и является ее следствием, будет лучше, ибо бог вознаградит его за все страдания этой жизни.
        Но так рассуждал Никита, находясь а среднем течении мыслей. Углубляясь в них, как поток мышления, уходя на самое дно, он прозревал, что такие рассуждения по меньшей мере наивны, а по большей мере глупы. Не это он ждал от бога, находясь в глубокомысленном состоянии ума. Так размышляя, он искал смысл собственной жизни. Но где он был? В этой жизни или другой? И что это за другая жизнь, иная, чем эта. Эта жизнь материальная, а та какая? Есть ли она? Она есть потому что присутствует в этой жизни в качестве идеальной. Следовательно, в этой жизни есть не только материальное, но и идеальное измерение. В иной жизни можно быть, будучи реально, то есть, материально, в этом значении реального, лишь идеально. То идеальное, которое доступно человеку, ему, Никите, может быть лишь рефлексивным, спекулятивным идеальным, в качестве отражения, представления этом того, в имманентном трансцендентном, символическим образом.
        Но если не будет материального, которое работало, присутствовало в терминах идеального, то останется ли само идеальное ы пустоте материального? Нет, при условии, что оно есть отражение материального. Отражение в чем? Разумеется, в материальном же, только другом материальном. Так дерево отражается в мозгу Никиты в качестве образа и является, если грамотно рассуждать (пример философской грамоты с обеих зрения советской философской школы или школы материалистической диалектики) субъективным образом объективной реальности, точнее говоря, предмета, как элемента этой объективной реальности, то есть такой реальности, которая существует независимо от сознания Никиты в качестве субъекта познания. Так ли это? Об этом думал Никита. Ведь это можно подвесить в сознании, отложить в сторону, регулировать, вынести за скобки сознания, точнее внимания, интенции сознания, сосредоточив её на самом идеальном образе, представив его в виде феномена, как явления самого явления, то есть явления сознания самому сознанию. Это будет интенциональное содержание сознания или интендированный сознанием предмет, то же самое дерево, явление которого переживается Никитой, является точкой сборки сознания Никиты посредством предмета на самом себе.
        Кем был бог для Никиты? Как раз точкой его сборки в Я. К нему он шёл. Бог был любовью Никиты к самому себе. С богом сравнивал Никита самого себя, как с идеалом не идеальное, несовершенное воплощение. Бог есть в нем, но он так и не может стать им. Почему? Потому что грешен. Вот Иисус не грешен и действительно является его полным воплощением, ибо любит не себя, но бога как свое иное. Иной - это другой, чем он, Христос, не Иисус, но свой. У Иисуса получилось отождествить себя с богом, с духом в функции, в действии спасения людей от греха. Для этого самому не надо грешить, чтобы служить идеей, парадигмой, образцом, примером для подражания в качестве праведника, истца, как носителя истины. Это может случиться только в том случае, если любить другого, не как себя, а больше себя. Но мог ли, способен ли был Никита на такое деяние. Нет, он не был святым, не любил другого в себя, как самого себя.
        Он разделял бога на ипостаси. Одна, общая была вовне для всех и другая внутри Никиты для него лично. Общая ипостась бога являлась культовой, служебной. Обращаясь к ней, Никита вёл себя, как обычный верующий, - верил в такого бога в силу своей слабости, ожидая от него помощи в утешении. Это был бог утешения через молитву для него, пост для Никиты и милостыню для ближнего.
        Личная же ипостась бога ничего не требовала от Никиты. Она ждала от него только мысли,  объявляясь в сознании в виде идеи. Это был личный, интимный канал связи бога с Никитой. Так давалось ему откровение. То, что было, скрывалось внутри, в нем, в себе выходило на разговор, раскрывалось для него. Его можно было утаить от других или поделиться извещением бога с другими смертными. Но для этого следовало сначала понять то, что открылось. Ведь то, что открывается, зависит от условий открытия, от того, где и когда открылось.
        Кому открылось - понятно: ему. Но в каком он был состоянии существования и сознания в момент открытия, вдохновения. Это требовало истолкования для понимания. Способы же, образы, техники толкования бывают разные. Излюбленным методом интерпретации Никиты было припоминание того, кто он такой: человек или ещё кто. Чтобы контактировать с богом, следовало восстановить свой образ человека, войти в человеческий образ, вспомнить, что он человек и вести себя соответствующим человеку образом, - быть разумным, пробужденным, сознающим самого себя в качестве Я. Это было жизненно необходимо Никите. Иначе он не чувствовал себя, был сам не свой. Таким было обязательное экзистенциальное упражнение Никиты. Без него не было и не могло его быть в боге, не в мире. Для мира был общий бог, для явления которого требовалось молиться, поститься и милостивиться, возлюбить ближнего. Это был вопрос установки. Никита думал, что он в боге, когда бог в нем идея доя мысли. Такой была его феноменологическая, точнее говоря, экзистенциальная установка на бога. Другой была естественная установка на бога, свойственная любому воцерковленному, культовому верующему в качестве адепта традиции, члена религиозной общины, коллектива, социума верующих. Для Никиты важным был сам бог в качестве другого, а не другой в боге. Он думал о боге, а не о людях. Люди были под рукой, а бог был на уме.
        Иной читатель возопит: «А, как же сердце»? Сердце у Никиты было на своём месте, там, где ему и положено быть, и не в свои дела, дела мысли, нахально не лезло. Сердце у Никиты было занято чувствами. Мысли же Никиты связывали его со сверхчувственным, недоступным для чувств, какими бы тонкими они не были у чувствительного Никиты. Есть дела любовные, а есть дела интеллектуальные. Любовь для души, а мысли для ума, для духа.
        Именно сверхчувственное является вечным, то есть, запредельным, потусторонним тому, что имеет конец, как жизнь человека в качестве конечного, смертного существа или существа, сущего во времени. Это время есть форма представления, представленности в мире.
        Никита думал, что он вечен в сознании. В жизни же в мире он конечно. То, что имеет начало, начинается, имеет и конец, рано или поздно заканчивается. Но Никита не помнит того момента, когда впервые осознал себя. Почему? Потому что это осознание, факт собственного сознания как самосознания осознавал всегда впервые в том смысле, что для самовоспоминания требуется столько же силы мысли, сколько и для рождения мысли, ибо это самовоспоминание как самосознание есть творение каждый раз заново в мысли. Факт или событие самосознания есть факт, событие мысли.

Глава девятнадцать. Понимание
        На днях Никита был в книжном магазине на Мясницкой и там прочитал в одной из умных книг про код мысли. Автор была женщина. Она написала, что, полагаясь на американских позитивно мыслящих ученых Пинкера и Фодора, думает, что есть особый язык мысли в образах, в картинках.
        "Но как же так! -  Сказал себе Никита. - Ведь всем заинтересованным лицам известный грузинский философ на своих лекциях внушал, что философское мышление есть мышление без картинок. Кто же прав"?
        И то правда, если подумать о том, как мы думаем, разве такая дума или философская мысль не есть ли пресловутая телепатия, то есть, мгновенно переданная самому себе мысль? Слово приходит потом. Однако это "потом" так коротко, что его и не заметишь. Это то, что есть, а не то, что выдают за это. Буквально слово "телепатия" переводится с греческого языка на русский, как "передача на расстояние" не мысли, а чувства, пафоса. Вот так. Только ди в силу своего невежества и неразвитости, недостатка ума неспособности различать, разделять единое, то есть, глупости, а то и тупости, одно - мысль - принимают за другое - чувство, путают их (для тупого или глупого человека, невежды все едино, он все знает). Вот и получается, не передача мыслей на расстояние, а эмоциональное заражение, явление реального вампиризма, когда люди питаются не кровью друг друга, а энергией, скачивают её друг у друга.
        На самом же деле под этим мистифицированным явлением скрывается мгновенная связь идей или духов с мыслями помимо слов или, точнее, сверх того. Идеи - это духи, которые являются нам в образе мыслей, а мысли как явления идей выражаются нами, людьми словами для понимания. Чего? Смысла слов. Вот этот смысл и есть мысль, которую можно обнаружить, найти в слове.
        Развитой формой, общественного, коллективного эмоционального заражения является идеология, как инверсия или, точнее говоря, диверсия мышления, когда за тебя, за народ, думают элитарные дяди и тёти, которые сидят на твоей шее, глядя тебя по головке, утешает, рассказывают тебе сказки, что они твои слуги, а ты господин, суверен, что с тобой считаются и ты живёшь не хуже, а даже лучше других, таких, как они, которые дни и ночи не спят, а все заботятся о тебе, глупом. Вот ты и стоишь в законе, в стойле и все ждёшь, пережевываешь ту жвачку, которую властная элита разжевала тебе и ею кормит тебя, выдавая эту жвачку то за традиционные ценности, то за небывалые технические, информационные инновации.
        Между тем это всего лишь информационный мусор, шум работы машин оглупления биомассы.
        Если масса народа ныне обрабатывается идеологией, как прежде сообразно уровню развития коллективных представлений (общественного сознания) обрабатывалась, мистифицировалась сказкой (мифом) в ходе проведения магического действия, то есть, обычая (ритуала), а потом религиозной верой в культовой практике служения высшей силе (богу), то учёные люди или интеллектуалы, у нас так называемые "интеллигенты" "охмуряют" сами себя, пытаются управиться со своим сознанием, сводя его к элементарным схемам, например, к бинарным структурам сообразно двухзначной логике: "верно-ложно" или "да-нет" в цифровом изложении , счёте (измерении), как "1-0" в пользу учёных. Это и есть пресловутый код, о котором он прочитал у Елены Косиловой.
        Мыслекод - что может быть глупее? Видите ли, у мыслителей и, вообще, мыслящих людей есть свой язык - язык мысли. Он кодируется и декодируется уже в массиве разговорного языка - языка слов. На что только не пойдут учёные, чтобы все объяснять, - даже на умножение сущностей, презрев свой базовый принцип - "бритву Оккама". Безусловно есть язык слов, условно - язык чисел. Но зачем ещё язык мыслей, когда есть простая и сложная логика: формализм и диалектика?
        Формальной логика пригодна для познания, диалектическая логика пригодна доя мышления. В жизни мысли делают человека циничным, киником, в духе превращают его в идеалиста. Конечно, трудно ужиться цинику с идеалистом, то есть, философским романтиком. Но, что делать, - человек является противоречивым существом. Человечность уже сама как понятие есть в чистом виде живое противоречие. Мысли материализуются в словах, овеществляются в них. Слова же реализуются в делах. Через слово от мысли к делу. Духовное выражается словами. Оно существует в словах, в качестве смысла. Смысл извлекается из слова человеком. Человек наделяет его своим лицом, олицетворяет его в виде фигуры речи. Эта фигура служит ему собственным представлением. Фигурально выражаясь, человек узнает себя. Слова помогают ему познакомиться с собственным внутренним (мыслимым и переживаемым) миром. Но они же позволяют ему познакомиться и с миром другого, чужого ему человека, сделать его близким себе.

Глава двадцатая. Магический мир Гоголя
       Так случилось, что проводником в чужой мир другого человека послужил Гоголь. Первым человеком, с которым сблизился Никита была его старшая троюродная сестра. Сначала он случайно сблизился с ней во сне. Это был первый опыт сексуального контакта с женской плотью. Они лежали в постели и мирно спали, когда он, ещё будучи младшим школьником, гостил у неё. Так вышло, что она во сне раскрывать, а он своей коленкой прикоснулся к её интимному месту. Так он и пролежал в блаженной состоянии значительную часть ночи. Никита чувствовал, что его троюродной сестре такая близость была приятна. Хоть он и был ещё мальчик, но другого пола, чем она. Правда, утром отец сестры Никиты неприязненно взглянул на него и ревниво выговорил дочери, что не пристало ей спать с мальчишкой, ведь она уже не девочка, а девушка.
       Именно она познакомила его с Гоголем, которого любила читать, когда приезжала в гости к маме Никиты. Она и пересказала своими словами содержание гоголевской повести "Вий". Воображение Никиты тут же разыгралось и он представил свою троюродную сестру Галина в образе панночки из страшного новеллы Гоголя. Она была красивой девушкой, родом из тех же самых гоголевских мест. Никиту страшно поразило его собственное предположение: "Неужели она тоже ведьма"?
       Уже в университете Никита вновь услышал о пресловутый панночке из рассказа Гоголя от своего украинского приятеля Сергея, который обнаружил в сочинении Гоголя глубокий философский смысл.
       Сергей заявил, что Хома Брут неспроста был назван автором "философом", а не ритором или богословом. Именно философу дано богом или провидением понять смысл всякой чертовщины. Черти Гоголя во главе с гномом Вием олицетворяют космический, мировой хаос, который можно постичь только став ведьмой. Что собой представляет ведьма?
      - Ну, и что? - переспросил в полном недоумении Никита.
       - Безобразную душу Гоголя, который своим живописным словом желал её всячески приукрасить, сделать приятной самому себе. Так, используя покорный его воле инструмент он познавал самого себя, осваивал пространство внутри себя. И по мере того, как он узнавал себя, он становился все более зрячим. Трудное это дело познавать, ведать, видеть самого себя насквозь. Трудность заключается в том, что таким образом делаешь себя, делаешь из себя то, чего никак не было и не могло быть без этого умного делания.
       - Выходит Гоголь выдумал, придумал то, что мы узнали и теперь знаем. Без него никак не узнали бы?
       - Совершенно верно. В этом сказалось магия его волшебного слова. Он создал целый мир. Это чудо, просто фантастика. Мир Гоголя страшно интересный. В нем ведьма обращается, превращается в красавицу, а гном, Вий, является гигантом. Из малого лепится большое. Прямо дух захватывает. Вий - это тот дух, демон, что сидит внутри тебя и видит, где он есть, а есть он в тебе и знает, кто ты есть на самом деле. Дух есть веко, которое поднимается и ты видишь себя, как только ты начинаешь присматриваться, внимать, видать, беседовать с самим собой, со своей душой. Так слепая душа становится зрячей, перешагивает через магический круг, открывает тайну Я.
       - Вот здесь я полностью с тобой согласен. Ты прямо читаешь мои мысли.
       - Что и требовалось доказать. Мир мысли - это мир настоящей, волшебной сказки. Подумать равносильно тому, что ни вообразить, ни в сказке сказать, ни пером описать. Мысль и есть ведьма. Она влечёт и манит, ведёт к тому, чего нет, но так хочется, чтобы оно было материально. Прикоснешься рукой к нему и поймёшь, кто ты есть.

Глава двадцать первая. Духовная ценность
        Никита думал, что дух является самым важным и ценным в его жизни. Быть в нем являлось для него целью существования. Однако, к сожалению, в этой жизни Никита находился в духовном состоянии не постоянно. Часто он был не в духе. Почему? Потому что духовное состояние, как он думал, является не естественным, а сверхъестественным состоянием бытия. Он же существо естественное, материальное. Как человек, он социален, живёт среди людей. Его природа носит социальный характер. Он есть социальное животное. И только в культуре уже не как данности  а в качестве задания он способен быть в духе.
        Но это не то самое, что он хотел. Он мог быть в духе только идеальным образом, в мысли, не естественным образом, самим собой. Мысль требовала от него немплого усилия, условия быть готовым к её появлению. Она давалась ему с трудом. Что уж говорить о других людях, которые никому образом не ставили перед собой такую цель.
        В таком случае как примирить, согласовать цель быть в духе, живя среди людей, которые используют духовное расположение в качестве средства удовлетворения материальных  животных желаний? Никак. Именно это противоречие между духовным и материальным, естественным и сверхъестественным было для Никиты фундаментальным, онтологическим и делало его несчастным. Он полагал счастье в духе. Быть в нем, творить являлось для Никиты райским состоянием. От творчества в мысли он получал полное, настоящее удовольствие, каким оно может быть в мире людей. Но это удовольствие было не реальным, а идеальным, если понимать идеальное не как совершенное,  но как отвлеченное состояние, независимое от материального, но ещё не самостоятельное, лишь паллиативное в этом смысле.
        Уже здесь закрадывалась ошибка, которая заключалась в том, что Никита никак не мог пережить духовное состояние как именно духовное, а не превращенное материальное. Сверхчувственное давалось ему через чувство либо представлялось ему отвлеченным образом, в мысли. Иначе и не могло быть. Но это положение не устраивало Никиту.
        Взять ту же самую любовь. Он путался в ней. Что она такое? Дана ли ему, как человеку, свыше? Или является естественным явлением жизни. Но как в этом качестве она может увлекать его подняться выше того положения, в котором находится по своей природе, естественным образом? Это до сих пор представляло доя него тайну. И никто из людей, с которыми он общался или читал, не мог ответить на этот вопрос, помочь найти отгадку на загадку жизни в духе.
        Зачем, вообще, искать ответ на этот трудный вопрос? Никита не знал, как положительно ответить на него. Неужели загадка духа жизни равносильна, и он будет всю свою сознательную жизнь пытаться её разрешить, искать отгадку. Но таким образом он сделает саму свою жизнь невыносимой. Постоянная пытка - становиться быть. Это вам не борьба за выживание, которая есть в жизни факт, не требующий доказательства, аксиома жизни, самоочевидность. Но такая задача, которая не имеет своего решения. Так зачем он задаётся ей в мысли. Не лучше ли думать о том, чего можно добиться в жизни, - тёплого и уютного местечка ("местечковая философия"), иметь синицу в руке, а не журавля в небе? Но Никита не был сионистом, а был идеалистом, русским мечтателем.
        Никогда материальное не станет идеальным и, напротив, идеальное никогда не станет материальным. Но может возникнуть нечто третье с преобладанием либо одного из двух, либо другого из них. Так может появиться материальное идеальное или идеальное материальное. В первом случае мы будем иметь идеализацию, то есть нечто идиллическое, как, например, представление о материальном, идеологическое образование, которое неравным образом принадлежит как реальности, так и иллюзии.
        Во втором случае мы получаем реализацию задуманного, его объективацию. Это своего рода репрезентация материального, его образец. Об этом можно сказать так: "Хотели, как лучше, получилось, как всегда". То есть, вышло хуже, чем задумали.  Здесь и там работает диалектика. В лучшем случае происходит не то, что противоположности - идеальное и материальное -  совпадают, но частично совмещаются в ином качестве.
        В итоге получается не сугубо материальное или идеальное, но тот или другой гибрид, то есть, превращенная форма, не естественное, а искусственное, безобразно образование. Нет полного перехода одного в другое, их взаимного превращения. В этом мире нет места чистому или сугубому идеальному. Оно может появиться только в превращенном виде мысли, не идеи, в сознании человека, на его уме. Материальное же никогда не является духовным, в лучшем случае оно является внутри себя, как тела, в качестве души. Но душа все же лучше, чем ничего из идеального или совершенного, чем только тело. 
        Поэтому любое материальное, даже социальное, ждёт то же самое, - исчезновение, уничтожение, смерть. Бессмертна даже не душа, а только дух, духовное образование. Душа есть смертное, конечное явление бессмертного, вечного во времени и месте материального. Вместо него есть лишь иллюзия.
        Мысль не иллюзорна, а реальна, но не материально, лишь идеально, как явление идеи. Но явление идеи не есть сама идея. Мысль не есть сама идея, но она причастна идее. Представление о том, что мысль есть идея, является иллюзорным, идеологическим, ложным представлением. Это не идея и даже не философема, а только идеологема, то есть, ложь в чистом виде.
        Идеальная же материальность есть утопия, ибо её нет ни во времени, ни в пространстве материального. Утопия совершенна лишь в сознании заблуждающегося существа, например, человека, который таким образом (утопическим) утешает себя, чтобы не расстроится, не быть вне себя. Поэтому религиозное представление утопичто и ложно,  но утешительно, с ним можно жить, пока жить. Но объективно это представление есть в человеке, в его сознании субъективным образом самой объективности материального.
        Есть ли оно помимо человека? Есть, но только в чисто духовном, а не в материальном виде. Идеальное есть? Нигде конкретно или везде, только в отвлеченном виде.

Глава двадцать вторая. Добрый большой и добрый малый
        Интересно, каким был Никита персонажем: добрым или злым? Лучше быть добрым, чем злым. Это понятно, как и понятно то, что Никита был добрым,  а не злым, если судить по его мыслям, словам и делам. Хорошо. Но насколько добрым? Большим или малым в добром? Малым -это точно. Но вот большим -это ещё вопрос. Это почему? Потому что мог вовремя остановиться, чтобы не напомнить дров. Значит, он был добр в границах разума, то есть, умеренным, пропорциональным образом. Качество было хорошее, но его было мало, в том смысле, что в самый раз. Добро было кстати. Но оно было дозированным, имело квантовое число. В нем тёк ток добра не постоянно, но с переменным успехом.
        Следовательно, были, как подъёмы, так спады добродетели. Его не всегда тянуло на добро, на хорошие, добрые поступки. Зато он часто думал о добре. Но как можно думать о добре, не думая о зле? Естественно, никак. Трудно осмыслить добро без зла, как своей противоположности. Диалектика запрещает закрывать глаза на одну из противоположностей. Но что означает выражение "быть по ту сторону добра и зла"? Не то, что есть сфера чистого добра, одного добра, и, наоборот, одного зла и между ними, как полярностями нет никакой связи, - уже подобное положение вызывает между ними напряжение, которое возрастает, как только начинаешь волевое движение в их силовом поле. В этом смысле на стороне добра нет места для зла, как и, наоборот, на стороне зла нет места для добра, если то и другое брать абстрактно, рассматривать отвлеченно, вне конкретной связи друг с другом.
        Разумеется, не следует все то, что есть, сводить к их взаимного отношению. Это было бы глупо. Потому что таким образом, мы ограничили бы себя и мир одной сферой этики. Так, таким образом мысли и действия можно обессмыслить саму этики, её идейное содержание. Чтобы не сделать такой ошибки, оплошности гиперболизации или преувеличения значения добра и зла, следует рассматривать иные регионы бытия безотносительно к ним, если только не онтологизировать добро и зло, не употреблять вне контекста их осмысленного существования.
        Есть свои правила не только поведения среди людей, но и обращения с "высокой материей" внутри сознания, нарушение которых разрушает саму сферу осознания. Поэтому существование на стороне добра было особенно необходимо Никите для того, чтобы продолжать быть в сознании, конечно, отдавать себе отчёт в том, что зло рядом. Но его присутствие не должно лишать его присутствия духа, необходимости не переходить черту между добром и злом. Не видеть зла, не знать, не чувствовать между ним и добром разницы, не значит ещё быть по ту сторону добра и зла. Стать по ту сторону добра и зла не означает ничего другого, как стать слепой игрушкой того и другого, что можно понимать, как отказ от самого себя.
        Чтобы оставаться самим собой, следует помнить о том, что добро и зло - это не одно и то же, что выбирая одно, а не другое то только минимизируешь одно из них, но никоим образом не уничтожаешь полностью противоположное. По ту сторону добра и зла есть ты, но в отвлеченной позиции, в абстракции. Абстрактное существование возможно в сознании, но никак в жизни, в которой существенно, необходимо отношение к ним, чтобы не просто быть, но быть в сознании, быть самим собой, быть Я. Это Никита знал, как добрый малый, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что его добродетель имеет границы осмысленности. Она потому то и имеет смысл, что в любой момент Никита может перейти её и нарушить хрупкое перемирие, неустойчивое равновесие между ними.
 
Глава двадцать третья.  Я и только
        Никита понимал, что единственной точкой связи его с миром является тело. Нет тела - нет и дела, творения. Что остаётся после жизни в мире, ничего, кроме Я. Кому нужно его Никиты, Я? Никому, кроме него? Та сказка, история, которую люди, рассказывают друг другу и самим себе, о том, что бог, как дух, вкладывает в каждого душу от самого себя, ничего не решает. Ну, возвращает он свой вклад в каждого с процентами в виде добрых чувств и дел. Но где он, Никита, в этом возвращении? Он не есть то, что бог вложил в него, как часть себя, и то, что он думал, чувствовал и делал. Никита никак не представлял и не чувствовал, не переживал то, что кто-то позаботится о нем. Да, в лучшем случае позаботится о его мёртвом теле, трупе, чтобы тот больше не напоминал другим людям, например, близким, чем он стал. Поэтому необходимо поскорее спрятать его в землю или, вообще, сжечь, превратить в пепел и развеять в воздухе, чтобы не осталось от него и следа на земле, в этом мире. Для облегчения души нужно лишь сложить его остатки в гроб и периодически ходить к нему, как субституту, знаку его отсутствия в мире, чтобы успокоить свою совесть. Вот и вся повесть, история.
        Ну, не чувствовал он присутствия в себе иного Я, чем он сам. Однако Никита не есть бог, которому эти люди молятся. У него нет веры в того, кто думает о нем и возьмёт его к себе. В лучшем случае он понимает к себе веру в него. Но Никита, как не старался, не мог полностью слиться с этой верой, стать ей без остатка.
        Смерть есть уничтожение всего. Пока есть жизнь, есть ещё возможность смысла. Нет её, нет и смысла, нет для него места и времени. Вечность бессмысленна. Это последнее испытание мыслящего, превосходящее способность преодолеть его. Как преодолеть то, что ждёт тебя? Избежать невозможно. Для мыслящего смерть есть бессмыслие. Остаток жизни накануне смерти преувеличивается до невероятных размеров неопределенного, беспредельного одного и того же под именем "вечного", в данном случае "Я", которое теряет всякий смысл.
        Никита перестал чувствовать себя частью мира, общества, самого себя, ибо его тело перестало быть средством и стало целью. Теперь он должен был заботиться о нем. Весь мир сосредоточился на нем; он стал размером с тело. При этом каждое чувство, каждая мысль отзывались болью в теле. Тело стало болью и боль стала телом, его органом в мире. Жизнь обернулась страданием. Его концентрацией, фокусом боли стало Я. Не будет Я, не будет и того, кто страдает, кто знает, что есть боль. Он и есть она самая. Не думай, не сознавай, будь бесчувственным. Стань самим молчанием. Забудь. Это единственный путь в вечность. Такова реальность, а не сказка про божка. Конечно, можно увлечься, чем и кем угодно, народом, благом, истиной, красотой, лишь бы быть счастливым и не страдать. Но зачем нужна была Никите новая иллюзия? Главное: зачем? На этот вопрос он не мог найти ответа.

Глава двадцать четвертая. Устройство вселенной и сознания
        Но Никита нашёл ответ на другой, не менее важный вопрос: Зачем мне такой мир, в котором нет меня? Не зачем. Нет меня - нет и мира, иначе я не нужен. Почему Иван Карамазов возвращает богу пригласительный билет в свой мир? Потому что в нем нет места Ивану Карамазову. Он принимает бога, но мир его творения не принимает. Как такое может быть? Иван Карамазов может принять только тот мир, который сам сотворил. Но в таком случае он принимает бога в своём лице, если он и есть бог.
        Разделял ли точку зрения Ивана, как одного из субститутов или субличностей автора романа "Братья Карамазовы", Никита? Нет, не разделял. Никита не путал мир сознания, в котором он был в центре, с миром вне сознания. Мир вне сознания не имел для Никиты конца, был бесконечен и поэтому до конца непознаваем.
        Напротив, мир сознания замыкался на Никите и, в принципе, был до конца, до конца жизни Никиты познавать. Конец Никиты был концом мира его сознания. Единственным выходом из этого мира в бесконечность, минуя момент смерти, могло быть только кружение в нем вокруг себя. Но в таком случае все повторялось бы и само многократное повторение одного и того же сделало бы Я Никиты центром абсурда, энтропии смысла.
        Поэтому и существует мир вне сознания, в котором нет одного центра. Таких центров существует бесконечное множество. Куда ни кинь в нем взор, везде возникает для него клин, тормоз. Одним словом, смотришь в мир, как в книгу, и видишь в нем фигу. На фига Никите, как попу, гармонь? В его случае мысль. Все равно не додумаешься до конца, от кого не начинай, хоть от самого себя. Но все изменится, как только этот бесконечный мир сделаешь собственным миром, миром своего сознания, соразмерным себе, ограниченным Я, своим, а не чужим.
        Мир вне сознания непредсказуем. В нем может случиться все, что угодно. Не такой мир сознания. В нем случается только то, что может быть осознанно, понятно, познаваемо. Но не таким является мир любого сознания. Об этом уже знал Никита, имея опыт общения с другими людьми, у которых сознание не только не знало себя и не хотело знать, но и хотело знать сознание по модели, образу, эйдосу мира вне сознания. То есть, намеренно обессмысливало его не только целиком в повторе, но и по частям в процессе жизни. Выходило так, что такие люди искали и находили в мире и в себе не смысл, но бессмыслицу. С одним из таких "тёмных метафизиков" явно шизоидного типа Никита познакомился на факультете. Это был студент выпускного курса Жмур Малеев. Он так сам себя назвал, потому что любил играть в жмурки, жмурился, находил в жизни абсурд, а в смерти смысл.
        - Почему ты любишь жмурки? - как то спросил Никита Жмура.
        - Потому что я люблю пугать и пугаться.
        - Что же пугает тебя?
        - Пугало.
        - То есть? Пугало в поле? Ты ворон?
        - Если бы. Хотя мне нравятся ужастики. Я пугаюсь, боюсь людей. Мне страшно до жмуриков иметь дело с живыми людьми. Поэтому я пугаю их жмуриками. Клин клином вышибают. Больше всего я ненавижу гуманизм.
        - Та ты вылитый, натуральный антигуманист. Как интересно иметь дело с пещерным антигуманистом.
        - Не оскорблял меня. Я не троглодит, а современный человек, точнее, античеловек. Таких будет большинство в будущем.
        - Так ты слуга Антихриста!
        - Верно.
        - Какой цинизм. Да, можно согласиться с классиком: "О, времена, о, нравы".
        - Правильно. То, что я исповедую скоро станет в порядке вещей благодаря искусственного интеллекту.
        - "Жестокий век. Жестокие сердца".
        - Перестань прочитать, как доморощенный моралист. Скоро настанет время, в которое то, что есть, не будет, а будет то, чего нет.
        - И что же это?
        - Ничто. Когда люди перестанут сами думать, они не будут больше человеком. Тоталитаризм человечности исчезнет и общество будет состоять из одних атомов, которые будут бороться друг с другом не на жизнь, а на смерть.
        - Но и тебе тогда не жить.
        - Что и требовалось доказать, - вскричал Жмур и посмотрел дикими глазами на Никиту. В них горел огонь ненависти к нему.
        - Чем я тебе так насолил? - спросил того Никита, невольно понизил голос от страха. Собеседник невольно внушал ему гадкое чувство ужаса, от которого у него на спине выступила холодная испарина.
        - Успокойся. Не в тебе дело, а во мне. Ты вызываешь у меня плохие чувства. Мне противно, что я похож на тебя, что во мне есть еще что-то человеческое, вроде ума. Но оно нужно мне, чтобы покончить с вами, полностью очиститься от человеческого элемента. Вот и приходиться думать, как это сделать.
        - Ты сошёл с ума!
        - Нет, это вы сумасшедшие. Я же вполне нормальный субъект.
        - Это что - новая нормального?
        - Можно и так сказать. Я не погрешу против истины, если скажу, что такового устройство вселенной. Это мой антиантропный принцип. В этом мире нет места, таким существам, как ты.
        - Приятно это слышать.
        - Пожалуйста. Обращайся.
        Это неудобный разговор с выпускником заставил Никиту задуматься. Ну, чему учат студентов в этом университете? Вернее сказать, чему здесь не учат или учат так абстрактно, что не понятно, где правда, а где кривда. Неужели можно быть таким бестолковым? Нет, не все обречены на тупость, на безумие кретина. И вот зачем бог даёт таким дуракам разум? Наверное, он даёт им только его часть, чтобы они сами его додумали. Но это трудно. Легче выдумать машину, которая за них будет думать, как жить. Они же будут думать, как умереть.
        Никита думал не о том, как умереть, а как жить с сознанием собственной смерти в мире. Как сделать так, чтобы сознание не зависело о того, что он умрёт и его больше не будет в мире. Чтобы этого добиться, следовало создавать мир в сознании, а не копировать, отражать в нем мир вне сознания. Но при этом следовало помнить о том, что можно легко обессмыслить мир сознания, если прекратить его творить и позволить ему течь по течению, пассивно наблюдая за тем, что в нем происходит. Возможно, нужно впустить в него другого, открыть ему доступ до себя.
        Как может происходить встреча двух сознаний? По модели взаимного проникновения, вроде китайской идеи "великого предела": "инь-ян". Твердость скрывается в мягкости (явление "мягкой силы" – «инь» находится в «ян», как в потенции содержится акт или "явление сущностно") и, наоборот, мягкость раскрывается в твёрдости (проявление скрытой сущности - "инь" переходит в "ян" - "сущность является"). В таком случае одно сознание является ведущим, действующим и излучающим, другое ведомым, следящим, инспектирующим и рефлектирующим, отражающим.

Глава двадцать пятая. На семинаре по социальной философии
        Превозмогая отвращение к материи общества, Никита сделал над собой немалое усилие, чуть не изнасиловал себя и пошёл на семинар по социальной философии. Он сел подальше от преподавателя, чтобы тот случайно не забрызгал его своей слюной. Преподаватель по философии общества был весьма словоохотлив и сорил направо и налево трескучими фразами о благе народа и его героический подвигах. От такого преувеличения у Никиты на душе стало тошно на душе и, чтобы перевести дух, он начал думать о Платоне.
        Тут преподаватель случайно уставился на его отрешенном лице Никиты и спросил его, о чем он задумался.
        Будучи себе на уме Никита не успел перестроиться и эффективно адаптироваться к ситуации, и сказать, что нужно. Напротив, он сказал то, что подумал.
        - Знаете, Евнон Самуилович, я подумал о том, зачем Платон обучал своих учеников политическому искусству. Или науке? Казалось бы, такой хороший человек, идеалист и занимается грязным делом.
        - Как вы можете! Какой цинизм! Разве культурный человек может так грубо, дико выражаться, открыто говорить, что он думает?
        - Я думал, что тот, кто говорит, что думает, и является философом.
        - Святая простота, - заметил кто-то в аудитории.
        - Сама по себе философия является бесполезной наукой, но её использование, эксплуатация в качестве упражнения ума, введения в науку идеологически оправданно. Я считаю, что следует не говорить, что думаешь, но думать, что говорить, чтобы "выйти сухим из воды". Представьте себе, что было бы, если бы не было тех, кто может со всеми справиться? Обязательно нужны такие люди, которые знают, как внушить остальным, что одно хорошо, а другое плохо. Ведь все, как правило, не могут додуматься до одного, того же самого. В противном случае каждый остаётся при своём мнении. Как в таком случае с ними справиться, управиться с обществом?
        - Понравится вам это или нет, но я думаю, что у вас неверная установка на мысль. Мысль не дошло, куда повернул, то и вышло. У мысли, как и у слова есть свой способ, свой метод и критерий действия. И он не обязательно является словесным, договорным. Мысль нужна для осмысления того, что есть, выявления его смысла, смысла сущего. Смысл сущего заключается в существовании. Вразумление важно, но оно вторично по отношению к осмысления для понимания. "Понимаю, чтобы управлять", а не "управляю, чтобы понимать",  "справляюсь с пониманием". Или тем более ищу выгоду от понимания. "Добро от добра не ищут". Поэтому мышление важно само по себе; оно самоценно.
        - Идеалист, - вынес приговор Никите преподаватель.
        - Не вижу в этом ничего плохого, -  возразил Никита.
         - Таким людям не место в политике, - умозаключил Евнон Самуилович.
        - И слава Богу!
        - Прав был Ленин, что отправил людей, похожих на вас, туда, куда следует.
        - Верно. Этим он напомнил нам одного императора, который закрыл факультеты философии во всех университетах империи, ввиду якобы сомнительной пользы от философии и очевидного вреда. В результате наши люди вынуждены были ехать для развития ума туда, куда следует, - в Европу. Наверное, поэтому там так много умных людей, нежели здесь. Причём таких умных людей, которые открыто могут заявить об этом, а не скрывать от других людей во избежание того, как бы чего не вышло.
        - Не все можно говорить, а только то, что доступно людям, опять же, для их же пользы, - возразил Евнон Самуилович.
        - Выходит по-вашему, есть особые люди, которые в силу каких-то обстоятельств лучше, умнее всех прочих? Они знают, что нужно людям, а не сами люди знают это.
        - Естественно. В таком случае им должно справиться с большинством, если оно не в состоянии само с собой справиться. И вот такие доброхоты, вроде вас, обязательно будут мешаться у них под ногами, отвлекая внимание управляющих от управления отвлеченными рассуждениями. Такие рассуждения полезны только для отвлечения внимания от насущного, для намеренного введения в заблуждения противника. Как только собеседник пускает в отвлеченные рассуждения, жди от него напасти, того, что он готовится тебя нагреть, развести на мякине.
        - Интересное, просто интригующее толкование существа философии. Вот что значит ставить идеологию впереди философии. Интересно, куда можно таким образом приехать?
        - Разумеется, в справедливое общество.
          Я могу согласиться с вами только относительно предположения, что идеальное общество - это справедливое общество. Но такое общество можно построить лишь в своём сознании, но никак ни вне сознания. Правда, другим людям при помощи софизмов можно внушить, что это мероприятие осуществимо на практике. Но это иллюзия. Вот, оказывается, в чем заключается польза от идеологии, - в ловком умении выдавать желаемое за действительное в интересах управления массой народа. Утешительное занятие, усыпляющее бдительность людей. Как ещё иначе управиться с теми, кому не доверяешь, не допускаешь того, что они не глупее тебя.
 
Глава двадцать шестая. Любви все возрасты покорны
        Мысли мыслями, но удовольствия по расписанию. Никита рос и у него, естественно, как у мужчины, появилась потребность в женской ласке. Но как совместить приятное с полезным? Пользу он находил в мышлении, а приятное с нежностью, с близостью. Но где найти такую близость, которая совмещается мыслимостью, с умом? Природа, как правило, скупа на такие сочетания. Никита слишком много захотел. Обычно приятные дамы не горят желанием подумать. Те же дамы, которые думают, не вызывают у мужчин других желаний. Что делать: связь тела с умом объясняется чудом. Чудо не случается, не встречается на каждом углу. Трудно встретить женщину приятную во всех отношениях: и в теле, и ещё на уме. Ну, ладно, встретишь, но как от такого чуда ещё дождаться взаимности? Проблема. Сколько много времени такое занятие требует времени. Его как раз не было у Никиты. Поэтому он относился к поискам спутницы в жизни по-философски: встретит её- хорошо, не встретит - ещё лучше. Больше времени достанется философии.
        Но организм требовал ласки, он нуждался в ней, был живым.  Никита уступал ему. Но слава богу, он не всегда хотел, не был агрессивным и темпераментным мужчиной. Он был добрый малый. Именно к таким существам расположена философия. У него ума хватило понять, что ему нужна не красавица, а умная женщина, которая чуть-чуть должна быть приятна на ощупь. Но где найти умную женщину? Она на дороге не валяется. Где тогда искать такую? Почему бы не среди сокурсниц ковать железо, пока оно горячо, не отходя от наковальни, от кассы? Ведь его сотрудницы как раз обучаются умному делу. Неужели среди них нет ни одной, нет, ни красавицы, - держи карман шире, - ну, хотя бы ужасно симпатичной? Есть, но где гарантия, что она может удовлетвориться Никитой? Он далеко не мажор, да и за душой у него, помимо мыслей, нет ничего равноценного. Он не популярная, не народная личность, его не узнают по лицу, и он не многообещающий наследник, чтобы нравиться девушкам.
        Что остаётся делать? Ждать? Конечно, нет. Заниматься философией и не выбирать, а подбирать то, что никому не нужно.
        Шло время и, наконец, на горизонте появилась та, которую никто не выбрал. Она была далеко не красавица, но и не пугало, а честная девушка. Честная девушка не могла требовать от него то, что Никита не мог дать. Не мог он дать денег, много денег. Вы знаете, любезный читатель, иначе вы не дошли бы до этой страницы, что чистые мысли не конвертируются в бабки. Это известно любой бабке, что уж говорить об искусственном интеллекте, с которым советуете молодёжь в качестве наследница страны советов. Поэтому соблазниться на Никиту могла только честная девушка, которая нуждается в ответной честности, для неё вроде ласки. Вот и прибилось к одному одиночеству другое одиночество и стало жить вместе. Не вижу в этом ничего плохого. Это лучше, чем, вообще, ничего. Философия учит довольствоваться малым. Иначе не получишь того, что больше всего.
        Что же этот такое? Это сущность человека, человечность. Она была нужна Никите. Он нуждался в чувствительности. В ней уже есть минимум чувственности. Больше Никите было не нужно. Может быть, он смог бы обойтись одной идеализацией. Но Никита был молод и ещё не понимал всей прелести воздержания. Воздерживаясь, ты создаёшь запас, избыток энергии, необходимый для совершения благих дел, для вдохновения, так необходимого не для животного рождения, а для духовного творения того, чего никогда не было.
        Правда, он уже понимал, что удовольствие, чтобы быть удовольствием, а не неудовольствием, не может не быть желанием и его удовлетворением, напряжением и расслаблением. Последнее чревато тем, что от него и другие могут получить удовольствие. Удовольствие не от снятия напряжения, а от того что, будучи расслабленный, ты оказываешься в полной власти тех перед кем расслабился, кому доверился. На этот случай есть вульгарная (народная) поговорка, предупреждающая наивного (доверчивого, непредусмотрительного, неосторожного, глупого) человека об опасности его эксплуатации: "Не расслабляйся, не то ...". Лучше, культурнее сказать, что в таком интересном положении плохие люди будут иметь в виду.
        С другой стороны Никита понимал, что в благой (доброй) жизни нужно обращать внимание не на внешнюю, телесную красоту, а на красоту души внутри. Иначе обстоит дело в приятной жизни, ориентированной на внешний вид. Никита практиковал созерцательный образ жизни. Только он созерцал не то, что можно увидеть, а то, что можно осмыслить.
        И тут перед Никитой вставала уже другого рода проблема. Это была, условно говоря, "проблема спасения", точнее говоря, "проблема приоритета в спасении". Спасение он понимал в значении освобождения от греха. Для чего? Для того, чтобы творить, а не натворить. Творить в мысли для Никиты.
        Можно ли было обвинить Никиту в "трансцендентальном эгоизме"? Не думаю. Важно заботится о спасении своей души, то есть, не только воздерживаться от совершения грехов, но и творить добрые мысли, если только само мышление не считать грехом. Спасение чужой души - дело как бога, так и того, кто имеет её. Дело Никиты в этом случае не соблазняться самому и не соблазнять своих близких, включая ту, кого он полюбит или уже любит, совершить грех. Любить не грех, как и думать тоже.
 
Глава двадцать седьмая. Каникулы
        Закончилось обучение и наступила экзаменационные пора. Она прошла на одном дыхании. И, наконец, время остановилось. Пришли каникулы. Что делать, когда ничего не происходит. Это была блаженная пора для Никиты. Не обремененный семейными заботах, он продался неспешно размышления. Как много было у него времени впереди, до самой учёбы. Но он не бездумно тратил напополам время. Напротив, думал, думал, думал.  О чем он думал? О том, как можно думать: так или этак, а можно никак. Но в таком случае не наполнять время значимым событиями, а тратить его впустую. Какой в этом смысл? Никакой.
        Однако Никита не занимался тем, что наметил ещё в учебное время по плану. Он запланировал прочитать уйму книг и, о чудо! отправиться в сказочное путешествие. Последнее можно было совершить в своём воображении. Что до книг, то он решил не читать чужие книги, а написать одну, но свою. Каждую ночь перед сном он отправлялся в новое путешествие по волнам своего сознания постепенно погружаясь с головой в поток подсознания. Там, в подсознании, есть тоже жизнь. Для сознания она является сном.
        Никита видел сны. Его сны были удивительно осмысленны. Вероятно, и во сне он продолжал думать, - думал, что спит. Но спал ли он? Ввиду сомнительности такого предположения в дневное время Никита находился "как если бы" во сне. Во всяком случае грань между грозой и реальностью была прозрачная, ибо и в том, и в другом случае он пребывал в размышлении. Поэтому ему трудно было определиться в том, где мысль, а где реальность. Мысль о реальности сливалась с самой реальностью в работе над собой.
        И на каникулах Никита, естественно, продолжал работать, только уже не из-под палки, как работают прочие студенты на учёбе, а добровольно. Только теперь он не корпел над книгами в библиотеке, а обозревал окрестности места, где оказался в ходе путешествия с подругой. Никита договорился со своей сокурсницей, в чьём присутствии ему особенно было приятно думать, посетить ряд культурных мест, где ни он, ни она никогда не были. Не менее приятно было быть рядом с ним и его спутнице. Она ещё надеялась, что он, наконец, обратит на неё свое пристальное внимание и начнёт действовать, медленно, но верно, как это заведено у молодых благовоспитанных людей. Обозрев окрестности незнакомых мест он перевёл взгляд на подругу и увидел её в новом свете.
        - Света, я не замечал, что ты такая светлая, что прямо светишься.
        - Как понимать тебя?
        - Буквально.
        - Неужели ты сделал мне комплимент?
        - Совсем нет. Я просто констатирую то, что есть и так, без всяких комплиментов. Извини, что прежде не замечал твоего света. Интересно, в каких величинах можно измерить твою светимость?
        - Какая я необразованная. Наверное, в таких выражениях образованные, учёные люди выражают свое отношение.
        - Света, ты слишком хорошо думаешь обо мне. Я не заслуживаю такого определения.  Но тем не менее я теперь вижу и нахожусь в тебе источник доя вдохновения. Мне раньше не хватало такого источника света.
        - И для чего я понадобилась тебе, Никита? Зачем тебе дополнительный свет?
        - Свет, душа моя, царица! Я хочу видеть в тебе не свое отражение, но излучение того, что отражается во мне. Мне дорог не твой образ в моем сознании, но то, что вызывает его явление во мне. Ты, Света, дорога мне, как идея своего явления во мне.
        - Значит, я произвожу на тебя приятное впечатление?
        - Несомненно. Но не только ради этого я путешествую, провожу свободное время с тобой. Ты благотворно действуешь на меня, освещаешь тёмные уголки моего сознания. Без тебя, твоего проницательного излучения, просвещающего сияния они мне не доступны.
        - Ещё скажи, что я, вроде рентгена, облучаю тебя.
        - Во всем хорошем надо видеть прежде всего хорошее, но не забывать и о плохом, которое имеет место, если не хватает хорошего. Это в первую очередь касается не другого, а тебя самого.
 
Глава двадцать восьмая.  Хорошисты и отличники
        Никита не был хорошистом. Он даже не считал себя умным человеком. Но занимался мышлением, которое развивает ум. Однако, чтобы развивать ум, следует прежде иметь его. Так говорили Никите хорошие учителя, у которых он учился по книгам и по книге книг.
        Никита не то, что имел ум, он имел его в виду. Хорошисты же думают, что имеют на уме в виду себя, в собственном, только не виде, а роде. То есть, по-хорошему, хорошист потому хорошист, что он хороший, умный. Нет, это не так. Хорошист умный, потому что он хорошист. Вот в чем скрывается, заключается их ментальный пунктик, "хорошистский нерв", - в эпистемологическом переворачивании, вывихе ума.
        Одним из примеров такого, отнюдь не философского, но софистического вывиха или превращения, явился переворот мира идей в мир вещей, который произошёл в сознании одного из хорошистов, когда он, ничтоже сумняшеся, по его словам, "поставил на ноги то, что стояло на голове у плохиша". Таким образом, призрак, который бродил в сознании хорошиста, благодаря проповеди, пропаганде, манифестации стал бродить в образе идеи борьбы хорошего с плохим в коллективном бессознательном хорошистов. И как только он воплотился, обрёл реальные черты его противника - плохиша, - то разбудил сознание хорошистов, превратил их из "хорошистов в себе" в "хорошистов для себя". Так призрак борьбы хорошего с плохим, ведущий хорошистов прямо к построению всего хорошего в качестве идеального или справедливого общества, стал бродить не только по Европе, но и по всему миру, где было плохое и хорошие. Вот каким образом идея превращается в материальную силу, обращается в свою прямую противоположность. При неумелом, вульгарном использовании случается идеализация реальности в сознании, произведенная за счёт разрушения хрупкого мира в действительности и построения на его руинах идиллии, утопии.
        Ум является видовым признаком хорошистов в оценочном роде. Так думают хорошисты.
        И так как им положено писателем книги книг думать, как полагают безоценочные наследники хорошистов в лице не слишком хороших людей, то все остальные люди думают, что все хорошисты умные. Внушив всем прочим людям, что нет глупых хорошистов, хорошисты могут допустить, что не хорошисты, плохиши тоже могут быть умными, но уже не все, а лишь в отдельных случаях, случайно или в случае, если у них хороший учитель, пусть даже плохиши не знают этого и признают его за своего.
        Но не все так благотворно, благостно в среде хорошистов. Среди них появляются и не могут не появиться, ввиду установки на избранность, такие хорошисты, которые считают себя первыми среди равных, равнее других хорошистов, полагая себя, любимых, пределом, определителем избранности. Они являются так называемыми "отличниками". Плохиши называют их «г(g)адам-и». Хорошисты в массе, в народе не любят гадов, но считают их своими и поэтому считаются с тем, что те, как выскочки "из грязи в князи", правят ими. Отличники отличаются от хорошистов тем, что борются не с плохим, а с хорошим с точки зрения лучшего, которое понимают в качестве избранного.  Кстати, вы не думали, любезные читатели, что Будду учили быть буддой как раз индийские гады (наги). Они потому наги (нагие йоги), что не имеют стыда, как гады.
        Однако отличники правят не только хорошистами, но и всеми прочими особями в человеческом роде. Плохиши не просто не любят отличников, как хорошисты, но люто ненавидят их, перенося свою ненависть на всех, бедных хорошистов.
        Кем были первые из этих "бедных хорошистов"? Они в самом деле были в истоке бедными, несчастными, отверженными. Почему? Потому что были изгнанниками из среды поселения плохишей, обитавших между реками, откуда пошла человеческая цивилизация, как пишут историки в учебниках для детей. Неважно по какой причине они были изгнаны. Возможно, каждый имел свою причину, например, не то, что положено коллективом думать, чувствовать, делать или иметь вид. Общим местом изгнанников был, мягко сказать, не стандартный образ строения, вида, мысли, действия.
        Но вот они дошли до моря. У моря было хорошо. Но еще лучше было там, где в море впадает река. Там они собрались в общину. Но и оттуда были изгнаны за то, что были такими хорошими. Им стало плохо, и они целое поколение бродили по кругу, пока, наконец, не вышли из него и не оказались опять там же у моря, у разбитого корыта, но своего. Но плохиши и здесь не давали им покоя и увели часть хорошистов обратно туда, откуда те появились.
        Шло время век за веком. Однако плохиши все никак не могли успокоиться и оставить хорошистов в покое, пока самые плохие из плохишей не рассеяли хорошистов по всему берегу моря, вокруг которого жили люди.
        И только спустя две тысячи лет хорошисты вновь собрались в одном месте у моря. Кем же они стали за эти тысячи лет? Где их только нет. В качестве кого? Культурного среднего слоя массы любого народа, в среде которого они рассеяны в качестве элемента смешения хорошего с плохим. Наверное, поэтому они так химически реактивны, психически ранимы (недаром среди них так много терапевтов, лекарей души). В этой роли они обозначили себя после слияния с владельцами овец, которые "поели" людей, огородив их от полей. Огородители породнились с хорошистами, как накопителями хорошего ввиду хорошего процента, образовав новый вид хорошистов, как собственников всего хорошего, заставляющих плохишей хорошо работать, то есть, работать на хорошее, которое находится в руках хорошистов и делает их хорошими. Таким образом, хорошисты научились и других научили конвертировать идеальные, точнее, мыслимые, символические ценности в хорошие, материальные, которые они называют "добром". В результате производится культурный артефакт, как духовный суррогат, субъективная объективация. "Добро" в виде денег является самым простым и удобным продуктом овеществления, материализации духа, своего рода софизмом (корысть), подменившим софию (бескорыстие). Никак не избежать подмены идеала превращенной формой, вроде культовой или культурной идиллии, в том случае, если эксплуатировать, служебно использовать его ради коллективной или личной выгоды.
        Никита так и не смог освоиться в мире культуры, как рыба в воде, стать в ней "своим", вроде хорошиста. Но он нашёл другой способ восполнить мифический вакуум, образованный техническим, искусственным отчуждением, отрывом от народных, ритуальных, инстинктивных корней, личностным развитием через экзистенциальное переживание в мысли опыта жизни.

Глава двадцать девятая. Контакт с высшей силой
        Никита начинал задумываться над тем, что же является основным вопросом метафизики. Для такого рода вопрошания он уже созрел. Почему есть, а не почему нет? Это главное? Нет, не это. Почему же? Потому что ответ на такой вопрос очевиден. Потому есть, что только в таком случае можно задать вопрос. Кому задать? Вот здесь ответ не однозначен. Здесь надо думать. Думают ро вопросу. Мыслят в ответ.
        Такой вопрос можно задать себе. И что ответить на него? На что? На то, кто я есть? Есть то есть. Но кто есть? Есть я. И что? Что я? Я есть Я. Или я есть Я? Если я есть я. Что дальше? Ничего, конец.
        Но если я есть Я, то вопрос касается не меня, а того, кто во мне или я в нем. Но как его спросить так, чтобы он ответил. Спросить о чем? О персональной тавтологии. Являюсь ли я образом Я, как "я" бога? И какой это образ: истинный или ложный? На самом ли деле во мне есть бог, царство божие? Есть ли это душа, как отражение, образ духа на мне, или нечто иное, вернее, некто другой?
        Или взять того же Иисуса. Он ипостась бога, как человек, как бог или как богочеловек. Как может совмещать в нем две природы: божественная и человеческая. Каким образом это понимать, а не только слепо верить по канонической (правильной) формуле: "Верить, чтобы понимать". Вроде зрячей будет импликация: "если понимать, то верить". При условии понимания, можно поверить в то, что понял.
        С другой стороны зачем здесь верить, когда достаточно одного понимания. Или недостаточно? Это так в делах бога. Не то же самое понимать бога, как человека понимать. Да, и с человеком не все ясно, понятно. Как его понять, как самого себя или как другого, иного чем я? Без аналогии не обойтись. Но даёт ли аналогия полное понимание? Могу ли я понять Я, пусть даже если оно есть во мне? Одни вопросы. Где ответы? Нужна Никите такая философия? Я, как автор, сомневаюсь. А вы, любезный читатель, сомневаетесь? Следовательно, думаете? И что надумали? Нужны не только вопросы, но и ответы, пусть, как основание, трамплин от которого можно оттолкнуться для нового вопрошания.
        Зачем мне все это? Неужели нельзя просто быть, без личного участия? Можно. Но в таком случае думать будет избыточным действием, никому ненужным, ибо этого "кому" просто нет. 
        Никита думал о том, что не является ли сама мысль живой, живым существом, которое живёт, конечно, не в голове, не в его мозгу, но в сознании. Так как сознание не является материальным, то и мысль не материальна. Но разве может быть жизнь не материальной? Может, если это вечная жизнь, вернее, вечной является не конечное тело, имеющее границы в пространстве и времени собственной жизни, а бесконечный дух. В этом смысле мысль есть духовное явление, точнее говоря, явление духа в качестве идеи человеку в его сознании. Но это явление идеи человеку моментально или мгновенно во времени. Так вечность является во времени, которое материально, имеет начало и конец в качестве события жизни сознания. Её явление есть событие времени в бытии, которое осознается человеком в виде (эйдосе, идеи) мысли. Но само событие осознанности в мысли не имеет иного измерения, нежели степень осмысленности. Насколько ты вникать или, вульгарно (простонародно), не культурно выражаясь, "врубаешься" в смысл. И насколько? Какова вероятность адекватного понимания? Это зависит от точности соответствия ситуации или контекста сообщения. В данном случае с кем ты сообщается? С тем, кто к тебе обращается? Средством обращения здесь служит мысль. Но, как правило, мысль схватывается уже на втором шаге, когда мы даём себе отчёт в том, что случилось. Был контакт? С кем? С тем, от кого пришла мысль. И от кого она пришла? От самого себя.
       Выходит, что размышление есть беседа с самим собой. "С самим собой" означает само собой. Что происходит в человеке, когда он думает? Встреча? С кем? С душой. Эта встреча и есть беседа с самим собой, которая представляется разговором по душам. Но так как здесь душа одна, то мыслящие люди называют этот разговор беседой души с самой собой. Но так ли это?

Глава тридцатая. Как посмотреть
        Время все расставляет по своим местам. На свое место оно поставило и нашего героя. Но стал ли он самим собой? То место, с которого он теперь смотрел на мир, не устраивало его. Он был на этом месте, но не чувствовал себя "в своей тарелке". Мир сместился и "поплыл". Он стал более зыбким, чем представлялся прежде. Неустойчивость, неопределенность мира пугала Никиту.
        Казалось бы, такая ненадежная мировая ситуация загоняла Никиту в угол, спасительным выходом из которого являлась опора на свои силы. Следовало искать в самом себе "архимедов рычаг", точку сборки. Но Никита рисковал в неё провалиться ввиду того, что она была безразмерна. Как можно в этой пропасти закрепиться, не то, что найти почву под ногами, но элементарно зависнуть над ней?
        Никиту спасало размышление, которое держала его в подвешенном состоянии, удерживая от того, чтобы с головой окунуться в омут неопределенности. Ему представлялось его положение в мире, вроде суперпозиции внутри него самого. Это был еще он, но в то же время уже не он, а кто-то другой, с кем никак не хотелось идентифицировать себя. Никита ощущал себя в маске клоуна, отчего ему становилось не по себе. Все выглядело так, как если бы было клоунадой. И какой во всем этом заключается смысл?
        Ему не хотелось опускаться до пошлых констатаций, вроде хрестоматийного утверждения, что "распалась связь времен" или "мир сорвался с петель". И что с того? Какое, вообще, дело ему до всего этого безобразия, если он находится в самом себе?
        Но дело было в том, что он как раз и не был в себе. Точнее говоря, это был парадокс - парадокс в себе и вне себя. Когда он был в себе, то выходил из себя. Но там на выходе, в экзистенции, он встречался с самим собой. Он смотрел на мир и видел в нем себя, смотрящим на него. Но в этом нет ничего необычного для философа, смотрящим на само смотрение. Это так, но есть одно "но": в случае с обычным философом у того есть возможность вернуться в прежнее положение, вправить себе мозги.
        Но Никита не мог сделать это, ибо необратимо свихнулся.
        Правда, можно было попробовать найти такого терапевта ума, который выправит ему вывих. Вот что значит самостоятельно заниматься философией без присмотра учителя философии, гуру философии. Это опасно для ментального здоровья и может обернуться душевным расстройством.
        Дело в том, что обычный, нормальный человек думает не всегда, но только тогда, когда не может не думать. То есть, разумным человек является как родовое существо, а не индивидуально. Это следует понять в том смысле, что в единицу времени кто-то из человеческого рода может находиться в разумном состоянии. Но это не означает, что все прочие человеки находятся в нем. Обычно человек бывает вынужден думать, чтобы его "обдурили", не оставили в дураках другие люди.
        "Но как же так, - заметит любознательный читатель, - есть же преподаватели философии. Они же думают, обучая студентов "науке думать".
        Спешу сказать, как человек, имеющий дело с преподаванием философии, что учителя от философии думают (мыслят ли они при этом, сомневаюсь), когда вправляют мозги студентам, чтобы мнение последних совпадало с мнением начальства, иначе ни начальство, ни народ, ведомый им, ничего не поймут. В остальное время ученые философы делают вид, что думают, в лучшем случае играя словами.
        Есть ещё научные философы. Так те учат и учатся учить у мыслителей прошлого, которых принимают за натуральных или естественных философов, как авторов мыслей. Они изучают мысли мыслителей, принимая их за факты, данные ума. Чтобы объяснить мысли, они располагают их в определённом порядке -  порядке логики. В зависимости от того, как научные философы располагают разумными данными или информацией о мыслях, они предлагают различные интерпретации, если не смысла текста, то значений слов, которыми пользовались мыслители, чтобы их записать в форме текста. Невольно, невзирая на свои желания, ученым, имеющим дело, контактирующим с текстами мыслителей, приходится заряжаться их мыслями. Так появляются ученики и продолжатели дела мысли настоящих, естественных философов согласно традиционному, классическому правилу подражания (мимемиса или аналогии) или преемствования: "с кем поведешься, от того и наберешься" (или "скажи кто твой друг и я скажу кто ты").
        Никита интересовался не интерпретациями научными философами изложенных мыслей мыслителей в текстах, приписанных им, и тем более их адаптациями, приспособлениями ученых, то есть, наученных преподавателей, к общим (народным) или властным мнениям, но самим мыслями мыслителей. Он еще не разочаровался в них, но уже понял, что горазд сам думать, не следуя за мыслями мыслителей и развивая их, как он находил нужным.
        Все познаётся либо путем (методом) уподобления или аналогии, либо путем сравнения. Последний метод предполагает, как уравнение, вроде первого метода, так и различение, доходящего до противоположения. Вместе они дают противоречие, которое требует разрешения или "снятия" в новом уравнении.
        Так происходит развитие через противоречие. Здесь есть место уже не для подражания или тем более симулирования, а для творения. В духе общение и есть творение, по крайней мере со-творение, как участие в творении. Такова роль чтения, дополняющего сочинение. Ведь чтение может как раскрыть содержание сочиненного, так закрыть его, закончить. Поэтому таким образом можно как дать новую жизнь произведению, так и обречь его на исчезновение. Не всегда как напишешь, так и прочитаешь. Можно вычитать в нем то, чего нет, но очень хочется. Каждый читатель добавляет в сочинение нечто от себя. Так и продолжает жить произведение жизнью уже не автора, а читателя. Таким читателем может стать сам автор.
        Размышления о том, контактирует ли он с кем-то ещё, помимо людей, подвели Никиту к неутешительному выводу, что нет. Он, конечно, не принимал в расчёт очевидный контакт с миром в качестве мира вещей, растений и животных одноклеточных и многоклеточных. Единственно, что он умозаключил, что непосредственно контактирует с духом в своём лице в том смысле, что то, что живёт в нем и является для него душой, есть для самой души искомый дух. Возможно, сам дух контактирует с ним, когда он находится в бессознательном состоянии. Но в таком случае бессознательное сливается со сверхсознательным, минуя инстанции сознания и самосознания Никиты. И какой ему от этого прок? Что ему перепадает от такого признания?
         Зачем ему все это? Если все так, как он думает, то большего прока, смысла нет, кроме того, что он осознает это. Сознание себя ограничивает его. Если же он сообщается с сознанием другого человека, то сознает, знает, что тот находится в таком же ограниченном положении.
        Нет, этого ему мало, чтобы найти в мысли, в понимании то, что он ищет. Что же он ищет? Ответ на вопрос, кто есть ещё. Ни он сам, ни люди, ни мир его до конца не устраивают. Наверное, поэтому он никак не может найти себе место в том, что и кто есть. Никита никак не мог принять за факт то, что больше ничего нет. Ну, как принять и ужиться с тем, дорогие читатели, чего нет, но хочется, чтобы было. Этого нет, в принципе, и поэтому хочется, чтобы было. Нет потому, что не вписывается в картину данной Никите реальности.
        Но раз это так, то является проблемой самого Никиты, в решении которой помощи ему ни от кого не найти. Это не тот случай, когда выражение "бог в помочь" имеет смысл. Но если это так, зачем бог, мир и сам Никита есть? На этот вопрос нет и не может быть ответа. Его безответность принуждала Никиту вновь и вновь задумываться.
        Простым ответом со стороны могло быть заключение о том, что размышление Никиты стало навязчивым состоянием его "несчастного сознания". И что с того? Избавление от такого состояния не является выходом, ибо обессмысливает существование Никиты.
        Нет сомнения в том, что если он откажется от поиска и удовольствуется тем, что есть и кто он есть в этом что, что уже дано, то его больше и дальше не будет. Это так, не сойти ему с этого места.
        В таком случае зачем жить, если уже нет того, кому жить? Зачем умножать и без того несчастную и бестолковую жизнь? Никита понимал, что наложи он на себя руки, то этим бесполезным актом только ещё больше сделает её бессмысленной, ибо своим сознательным участием в ней, он придает жизни некий смысл.
        И ещё Никита понимал то, что не одинок в этом осмыслении жизни и не имеет большого смысла осознавать его за других. Важно осознать этот смысл за себя и, когда придёт срок, отойти в сторону и дать другим заниматься или не заниматься тем же, как они найдут нужным. Решать это за других не его дело. В таком, за других, решении нет никакого смысла. Поэтому ему все равно, как это было, есть и будет не для него, а для других. Но ему не все равно, как это есть, когда он думает и думает не только об этом.