Ментальный календарь Сборник

ГОДИЧНЫЙ ЦИКЛ МЫСЛИ

ЯНВАРСКИЕ РЕФЛЕКСИИ И МЕЧТАНИЯ
                Мужчина и женщина. Если мужчина сильный, то женщина слабая. Но мужчина может прожить своей силой, а женщина не может прожить своей слабостью. Для поддержания жизни женщины ее слабость неизбежно должна быть дополнена хитростью. Поэтому женщины хитрее мужчин. Но среди мужчин есть и такие, которым недостает силы. Вот такие мужчины могут стать человеками, при условии, что их природный недостаток мужественности будет компенсирован умом, а не хитростью, которая препятствует очеловечиванию мужского существа. Нет природного ума, ибо от природы он есть только у всего человеческого рода в целом, а не в отдельных частях. Правда, бывают исключения, но они так редки, что входят в процент статистической погрешности. Есть не природный ум, а природная хитрость. Другое имя такой хитрости, - это сообразительность. Так вот умными становятся не хитрые существа, но, напротив, глупые, тупые, если глупость им мешает жить настолько, что губит их. Те немногие из мужских существ, которых глупость еще не погубила, и становятся  умными только благодаря труду, жизненным испытаниям. Из опыта, пытки трудом и нуждой появляется в муках творчества человеческий разум как побочный продукт, отвлеченная способность создавать неведомую тупым существам удивительную реальность у себя в уме (в сознании). Эта реальность и есть мир культуры, в котором можно быть человеком. 
        Памяти друга. Вспоминаю своего усопшего друга. Он отличался завидным умением размышлять вслух о природе вещей. Умное усмотрение (видение) им вещей как идей, их воплощений мне напомнил разговор в темнице накануне казни метельщика Караколя с захватчиком вольного города мастеров, герцога де Маликорна из сказки «Город мастеров». В ответ на вопрос герцога: «Почему тебя любит народ, метельщик?», тот отвечает: «Что мне легче ответить на то, почему он не любит вас, ваша светлость».
        - Известно почему, - потому что у меня есть горб
        - Но и у меня он есть, ваша светлость, - ответил Караколь.
        - Да? Значит, у тебя есть какой-то секрет. Признайся мне, метельщик. И я освобожу тебя».
        Примерно так. И у моего умершего друга был такой секрет. Он был тоже горбатый. Только горб свой носил не на спине, а в голове. Он расправился в нем крыльями свернутого ума. Благодаря крылатой силе ума он умел парить над миром сущего в своих мыслях. Эта способность ума позволила ему овладеть диалектикой. У него была большая любовь к любой мысли, как у Караколя была любовь к простым людям. И все же гибкий, изворотливый ум мешал ему окончательно стать философом, увлекая его в паутину хитроумия и превращая в философиста. Да, именно философиста, нет, не софиста, а любителя ткать паутину понятий, в которой он путался сам, как в пеленке младенец, чтобы скрыться от грубой действительности. Настоящая философия не склонна к самообману, даже если это философский обман.
        Утопия. Если подумать, то можно выделить два мира, противоположных друг другу: это мир яви, наяву и мир грезы, сна. Схематически используя такую мировую дилемму, можно истолковать развитие человечества как и всякого сообщества существ, живущих не только бессознательно, но и сознательно, как в целом, так и в каждой части этого социального целого: в сообществе и в отдельно взятом существе (человеке).
        Сообщество разделяется на тех, кто живет бессознательно, сознательно и сверхсознательно. Эти категории людей всем сознательным существам, начиная с Платона как автора «идеального государства»  или политии (царства) идей, известны: бессознательные – это кормильцы, сознательные – воины, сверхсознательные – правители. Что удерживает каждую из групп в границах их категории? Добродетель как разумное (мерное) ограничение (определение). Кормильцы ограничены тем, что производят. Поэтому они должны быть умеренными, ч то кормить других тем, что произвели. Они бессознательно растут, как жизнь, и дают возможность и другим расти, жить.
        Воины ограничены чувством реальности, тем, что она как жизнь ограничена смертью. Поэтому они должны обладать волей, мужеством как способностью бороться за мир, за гармонию в обществе. Они должны быть готовы умереть не естественно, как труженники-кормильцы, но неестественно, не своей смертью, смертью других и за других. Они умирают дважды: убивая других и, будучи убиты другими, воинами-чужаками.
        И, наконец, правители. Они ограничены самосознанием, сознанием свое значимости в качестве представителей всего ими организованного общества в государство. Такое сознание собственной значимости, избранности называется существами, этими людьми, мудростью. Правители понимают, что они не рискуют жизнью, как воины, и не ломают, гнут спину в трудах на земле. Нет, они паразитируют, живут за счет жизни и трудов кормильцев и смерти воинов. Единственное оправдание их существования в обществе заключается в том, что они хитрят. Вот эту хитрость сидения на троне одним местом комментаторы зовут хитростью ума. В чем же состоит это пресловутое действие так называемого ума? В том, чтобы уметь управлять другими, управляя собой. Кто такой правитель? Это идеолог. Он правит, манипулирует людьми, корыстно управляя идеями ради собственной власти. Разумеется он выдает свой частный интерес, свою личную власть за власть всего общества, организованного в государство, то есть, подменяет частным всеобщее, что как раз делает идеолог. Идеолог подменяет власть над всеми властью над собой, выдает эту власть над собой властью всех над ним, демонстрируя, показывая, представляя отказ от всего того, чем располагают кормильцы и воины, - от имущества, от семьи, от детей, от жены, от друзей. Разумеется власть тем и опасна, что она все человеческое обесчеловечивает, превращая в себя как господство над всеми.
        На что похоже идеальное государство Платона? Разумеется, на любое реальное государство только со скидкой на то, что оно так представляется, но так не существует. Представление общества есть уже заведомо греза, его идеализация, и тогда это утопия, то есть, картинка со знаком плюс,  или, напротив, его вульгаризация, и тогда это дистопия, то есть, картинка со знаком минус.
        Возьмем современное общество. В нем есть бессознательные существа. Это трудовой люд, трудящиеся. Их труд не просвещает сознание, его обостряет, но, напротив, его затемняет, отупляет, ибо это рабский, вынужденный труд. Сознание просыпается в народе, когда он лукаво, хитро обогащается, обуржуазивается, превращается в коллективного капиталиста.
        У капиталиста есть сознание. Правда, у него нет стыда и совести. На уровне общественного сознания буржуа все продается и покупается,  - продается и покупается даже то, что не продается и не покупается. Ну, да, ладно. Где вы видели стыд и совесть в реальной жизни?! Эта жизнь наяву. И в ней нет места для людей сверхсознания или хотя бы самосознания.
        Впрочем, есть и люди самосознания, но как исключение и в значении самосознания как сознания своей значимости в качестве избранных. Но эти исключения заслуживают быть исключениями из правил продажности. Видите ли, они не продаются, потому что ник то не может предложить ту цену, которой они заслуживают.
        Но как жизнь наяву меняется в грезах о жизни? Мир грез и кошмаров представляет нам его в виде ада, чистилища и рая. В аду идет борьба за кусок хлеба не на жизнь, а на смерть. Это просто кошмар. В чистилище пробуждается сознание от греха, Грехом является бессознательная жизнь в плену у своих желаний. Очищаясь от эгоистических желаний, грешник осознает, что нужно жить для общего блага, а не для своего частного интереса. Он развивается, развивая свое сознание грешника, чтобы перейти на новый уровень.
        Заключительный уровень – это уровень рая, то есть совершенства. Однако утопическое сознание не знает того, что совершенство в реальности есть недостижимая цель, а не достижимый результат. Достижимо только совершенствование того, что развито в качестве  пика, вершины развития. Причем, развитие есть эволюция от низшего к высшему, если переход от одного к другому является необратимым скачком.
        Таким образом, типичным образом и даже образцом для подражания новомодных уже фиктивных (фантастических) картин реальности является религиозная картина мира. Популярным художественным выражением такой картины стала «Божественная комедия» Данте Алигьери. Религиозная картина мира мифична. Но в ней есть соль реальности, ее выжимка, как она дается человеческому сознанию. Но всегда следует помнить, что человеческое сознание по своей природе идеологично, превратно, превращенным образом видит, воспроизводит реальность в себе. То, что это сознание отражает реальность верно в той степени, в которой оно не просто превратно ее толкует, но криво видит, то есть, творит ее в самом себе как уже свою реальность и реальность себя.
        Если сознание идеологично, то бессознательное мифично. Оно как Оно является источником вдохновения в творчестве. Идеология эгоистична и есть то самое Я, которым мнит себя сознание. Миф коллективен и поэтому можно говорить о коллективном, социальном бессознательном, которое по ошибке или недомыслию многие называют ментальностью. Ментальность характеризует не бессознательное, но, напротив, сознание. Ментальна идеология как перцепт, представление, а миф же аффективен.
        У современных, ментальных или интеллигентных (цивилизованных) людей, пребывающих уже в плену не  мифа, а идеологии, спорадически или периодически появляются бессознательные состояния сознания. Их специально катализируют мифологи. К их числу относятся фантасты, которые науку превращают в сказку. Это так называемые «научные фантасты». Они являются катализаторами научной мистификации, которая продолжает существовать в научной идеологии одновременно и в проявленном виде частного случая и в непроявленном виде магического основания. В качестве примера можно взять утопический проект братьев Стругацких с их «миром Полудня». Этот мир составлен из сознательных людей, которые оказавшись волей случая или специально по плану наблюдения в качестве так называемых «прогрессоров», подталкивают инопланетные дикие или варварские общества в ближнем космосе к цивилизованному состоянию. Есть еще и так называемые «странники» путешественники уже не во времени, а в пространстве, в дальнем космосе. Деятельность странников не понятна людям «мира Полдня», ибо с точки зрения людей  они поступают избирательно, выбирая исключения, чтобы жертвовать правилами. Так представляется людям вмешательство странников, ибо их цели являются трансцендентными человеческому познанию.
        Есть у Стругацких и своя дистопия, представляющая собой три круга общественного сосуществования несознательных, сознательных и сверхсознательных людей. Несознательные люди живут во внешнем круге по «волчьим законам».
        В среднем круге живут сознательные люди по законам права и обязанности, долга. Для них существование несознательных людей представляется жизнью в аду.
        Но есть и те, кто в центре. Именно туда пытаются попасть сознательные люди. Но ход туда заказан им, ибо там обитают сверхсознательные или райские существа. Чтобы попасть туда, нужно уже родиться там, быть райским по рождению. Вот такая дистопию для многих, но не для некоторых врожденно избранных.
       Чему в реальности могут соответствовать утопия и дистопия братьев Стругацких? Естественно самой реальности уже не в грезе и в кошмаре, но наяву. В реальной жизни есть и нормальные, сознательные люди. Теперь (в цивилизации) их большинство. Прежде (в дикости и варварстве) их было меньшинство. Но есть и другие люди, которые живут не по плану, но как придется, случайно. Это случайные, ненормальные люди. Говорят, есть еще сверхнормальные люди. Так говорят, но я не видел. Они есть, но, вероятно, не среди людей. Почему же? Потому что это те, кого прежде называли «святыми». Правда, сами святые говорили о себе, что они «великие грешники», то есть, хуже обычных, нормальных людей, которые «малые грешники», короче, «мелкие бесы». Это как? А вот так: грешники – бесы, потому что если человек в грехе, но не он живет, а грех в нем. Этот грех и есть «бес» на натуральном языке мифа, для которого свойство носителя есть сам носитель. Мифический человек не замечает переноса, для него все едино.
        Так кто же такие спасители, святые, странники? Это существа из духовного мира. Это духи. Они являются идеями для фантастов, позволяя им представлять, идеологизировать реальность, скрываясь за вуалью ментальности, идеологии, иллюзии.    
        Актер-воск. Такой актер, когда застывает, горит синим пламенем. Это Андрей Мягков. Сама фамилия накладывает на него характерный отпечаток интеллигентской мягкости. Вот посмотришь на его лицо с высоким лбом, переходящим в плешь, и замечаешь, что оно отсвечивает восковой маской. Так и хочется сказать ему: «Маску-то сними»! Естественно, что субъективно актер пытается изобразить из себя жесткого человека с твердым характером. Но тогда объективно он теряет чувство реальности и начинает кривляться как доморощенный интеллигент, не являющийся кем-то, а только представляющий кого-то. Вечный репрезентант. Вот тогда и застывает его лицо как восковая маска, и он превращается в «живой труп», марионетку сцены. Актер-воск как закомплексованный интеллигент в очках и шляпе сторонится людей, но радуется, потирая от удовольствия руки, добившись признания на сцене. Кого же он играет объективно? Его актерская игра есть сплошное кривляние на сцене, паясничание паяца. Но кого мы видим на сцене? Того, кого он не в силах скрыть, - самого себя. У него все плывет и он сам плывет, как воск, который вытапливают для освещения сцены. «Гори актер, но не сгорай на сцене». 
        Есть, точнее, был еще один актер, который никак не мог скрыть самого себя. Он, в отличие от Мягкова, не сторонился публики. Он любил публику, и она любила его. Это, как и Мягков, Андрей, только Миронов. Однажды он попробовал, попытался представить того, кого Мягков прятал от самого себя, в «Фантазиях Фарятьева», поставленной Ильей Авербахом по пьесе Аллы Соколовой. Но в результате получилась только пародия на интеллигента. Когда смотрел этот фильм, ждал, но так и не дождался, когда нам, зрителям, Миронов покажет, наконец, свой язык: «Не ждали, чьерт побьери»? Ну, когда он начнет привычно дергаться, кривляться, как паяц? Как тут не вспомнить инженера Кириллова из «Бесов» Достоевского, который хотел, изругавшись, показать язык публике своим метафизическим самоубийством. Но Миронов из другого жанра, из потешного, комического балагана. Ему нечего делать в пространстве идей мира Достоевского со своей фиглярской интеллигентностью. 
        Впрочем, вышла пародия не только у Миронова, но  и у Марины Нееловой, которая до того наигралась в несчастных женщин, влюбленных в женатых мужчин, что ведет себя в предлагаемых обстоятельствах как спец по «старым девам». Так она намеренно вызывает раздражение у зрителя глупыми славословиями в адрес своего любовника Бедхудова в присутствии другого мужчины, нет, «тряпки», Фарятьева. Он вполне заслуживает того чтобы ему как ухажеру сказала: «Нет» такая вся несчастная Неелова. Понятное дело, быть несчастной – это ее амплуа по жизни на сцене. Но ей не давали бы режиссеры такие роли, если бы она не соответствовали им. У нее и лицо такое капризное и несчастное, как у принцессы на горошине. Одним словом, «Белка».
        Зло. Есть зло, которое является следствием наших действий, поступков, совершаемых необдуманно, без знания того, к чему они могут привести и приводят, или из благих намерений.
        Наследственное. То, что было результатом выбора одного, стало условием существования другого, его потомка. Оно стало для него законом жизни, его натурой, которую нельзя изменить не изменив его самого. Но возможно ли такое? Даже если это возможно, то будет уже другое существо.
        Писатель и его герои. Почему Федор Достоевский пускался в откровения в своих сочинениях, озвучивая их не от собственного лица (образа) автора, а от не-собственного лица сочиненных героев? Неужели ему было страшно тех идей и желаний, которые беспокоили его самого, и, чтобы снять тревогу, он приписывал их созданиям своего воображения, тем самым отводя их от себя. Именно так объяснял литературную манеру письма русского писателя  Лев Шестов в своей «Философии трагедии», посвященной творчеству Федора Достоевского и Фридриха Ницше.
        Кто ты: мужчина или женщина? Зачем человека ставят перед такой дилеммой?  Затем чтобы он выбрал тот вариант, который помешает ему продолжить свой род? Неужели на Земле уже случилось перенаселение людей? Или еще почему? Прежде, чем ответить на этот вопрос, зададимся другим вопросом, который поможет нам осмыслить предыдущий вопрос: «Следует ли нам специально идентифицировать себя как мужчину или женщину»? Интересно, почему мы должны делать предметом выбора то, что выбирает сама природа: наш пол?! Ведь мы уже рождаемся с готовым полом. Он нам дан как данное. Что делать с данным? Разумеется, использовать его себе во благо. Или пренебрегать им во имя того, чего нет у тебя, но есть у других. Это означает не любить самого себя. Но кто может любить других, если он или она не любит даже себя?
        На чем здесь строится игра? На  интересе к чужому, чего нет у тебя, что ли? Или на выборе, который возведен в культ. Культ выбора! Хорошо, если ты хочешь выбирать все, что угодно, то оптимально будет выбрать не пол, но ролевое поведение, свойственное другому полу. Например, ты мужчина. Если тебе не нравиться вести себя как мужчина, веди себя как женщина. Но для этого не обязательно не быть мужчиной. Можно продолжать быть мужчиной, имитируя женщину в поведении, если тебе так хочется. Глупо менять пол, потому что изменив его, ты все равно не станешь женщиной. На это говорят: но тогда можно стать трансгендером. Лишив себя мужского достоинства, ты не становишься женщиной, я являешься трансгендером. Для чего ты искусственно лишаешь себя своего естественного пола? Только для того, чтобы потешить свое самолюбие отличаться от других, быть другим, иным самому себе? Не похоже ли это на сумасшествие? На одержимость ложной идеей, ибо такая идея лишает человека его индивидуального естества, материального бытия. Таким образом можно изменить не только свою судьбу, испортить ее, но и судьбу своего рода, других людей без их ведома и согласия, и в результате расстроить преемственность поколений, саму традицию быть человеком как культурным существом. В данном случае культурное изобретение в виде выбора пола может разрушить, уничтожить само условие существования человеческого общества.
        И, вообще, человек еще не готов к изменению своей природы. Было бы лучше, осмысленнее затратить ту энергию, которую люди тратят на глупые шалости по изменению пола на решение социальных проблем естественных мужчин и женщин. Таким образом тормозится решение этих проблем: голода, нужды, крова, эпидемий и болезней, неграмотности и отсутствия полного образования. Лишь решив эти проблемы, можно переходить к решению иных проблем, связанных уже с индивидуальным выбором своей натуры, но не пола, потому что в этом вопросе главный интерес – это интерес наслаждения, а не искусственного рождения и смерти, что более важно, чем наслаждение, потому что касается самого существования, а не получения от него удовольствия.
        К тому же разумнее проявлять свою активность не в изменении того, что есть, а в создании того, чего еще нет, - равного для всех не выбора, но развития творческих, способностей, а не естественных потребностей. Следует развивать средства удовлетворения естественных потребностей и совершенствоваться в своих творческих способностях создавать новый мир не искусственной, виртуальной, но живой культуры. Вот тогда сама жизнь станет культурной. Но такое развитие застопорилось в условиях существования буржуазной цивилизации. Ему мешают те отношения, которые сложились между людьми. Это отношения вещной зависимости людей. Вот поэтому буржуа не то, что не любят других людей, используя их как вещи, они сами себя ненавидят, пытаясь изменить свою природу опять же чисто вещным образом, относясь к себе, к своему телу как к вещи, которую можно поменять, обменять на рынке.
        Советский образ жизни. Сначала этот образ жизни был передовым, авангардным образом жизни нового человека – человека будущего. Но потом, как и все в этом мире, он поиздержался и вышел из моды, постарел, стал рядиться в традицию, оказался образцом для подражания подрастающего в советских условиях жизни поколения.
        Правая и левая правда. Есть не только «левая фраза», но и «левая правда». Это правда отрицания, протеста, критики. Но есть и «положительная правда». Это правда признания, одобрения, защиты (апологии). Такая правда правая. Она права. Тогда как левая правда не права. Левая правда находится вне права. Она не держится середины, магистрали, а находится на маргиналии, блуждает, «блудит» на обочине, за скобкой, вне поля, за ним, на маргиналии. «Леваки» - это идеологические блудники. «Праваки» же есть идеологические доминаторы.
        Мне равным образом чужды как левая, так и правая правда. Это «правда». Вообще, что такое правда? Это вульгарная истина. Куда низменной правде до возвышенной истины. Кто стоит на стороне правды, тот саму истину представляет и воспринимает возвышенным обманом. Ведь он ощущает, чует правду своим нутром. Правда – это натуральная истина. Есть вульгарные, натуральные, обычные люди и есть у них натуральная истина. Они делятся, как и правда, на правых и виноватых (левых). Такое двузначное, двусмысленное мышление характерно для большинства людей. Они все воспринимают натурально так, как представляют его. Взять хотя бы презентации. Ведь это не презентации, а репрезентации. Но они выдаются за данность, хотя являются заданиями.
        Обычные люди как существа обычая, традиции саму культуру употребляют в качестве натуры, «едят» ее, приговаривая «не одним хлебом жив человек…».
        Если правда относительна, есть правая и левая, то истина абсолютна. Натуральная правда не ведает того, что сама натура может быть не натуральной. Она, эта правда, все делит на одно и другое. Но в таком делении она является неведомо для самой себя единой. Кто ведает это, тот и понимает истину. Он не выбирает истину, не принимает чью-то сторону. Это истина его «выбирает». Причем такой выбор есть выбор без выбора. Такова натура, природа вещей. Но есть и природа идей. Идеи приходят к тому, кто пребывает в истине. Я так думаю, но пребывая я в ней или нет, наверняка не знаю, все сомневаюсь. Натуральные люди не сомневаются. Они не думают, они принимают решения.
        Истина. Есть такая истина, с которой живому человеку трудно ужиться. Узнает он такую истину и уже жить не хочет, потому что она потеряла для него всякий смысл. Поэтому негоже смущать обычных людей необычной, потусторонней для них (трансцендентной им) истиной. За порогом жизни человек открывает в себе божественное, в котором уже его нет, а есть все то, что важнее его. До порога такое имперсональное настроение внушает религия, в которой чувствуется дыхание Бога. Если человек гуманен, то Бог божественен. Иисус как человек есть поводырь, проводник в этом мире. В нем человека заслоняет Бог, когда человек оказывается за порогом различения натурального и гуманного (культурного), человеческого.
        Все церковные службы и образы нужны только для этой жизни, чтобы человек не потерял в ней свой человеческий образ как образ и подобие Бога. В своем отношении к человеку Бог становится ему близким. Но когда человек приближается к Богу, то все человеческое и социальное в служении Богу уходит куда-то и остается только Бог. Религия только подводит к нему и как плот оказывается ненужной и бессмысленной на той стороне, в ином мире, на дальнем берегу Бога. Она, как и человек, и люди, там лишняя.
        Философия и наука. Философия – это сущность, а наука – явление. Философия – высшее, а наука – низшее. Есть философская наука (или метанаука). Она есть проявление философии, ее явление. Но есть и другие явления философии, как, например, философская мистика, философская мистификация (или идеология), философское богословие, философская мораль (или метаэтика), философская лирика, философский эпос, философская драма, философская живопись, философская технология и прочее. Все это явление мысли в любом материале (чувства, воображения, воли или веры), прежде всего, в слове.
        Тогда сама философия есть явление, но чего? Конечно, идеи. Философия – это явление идеи как сущности философии. Но что такое наука в отношении идеи? Она есть явление явления. Поэтому философская наука есть рефлексия, отражение самого отражения. Идея есть излучение, а философия – отражение, спекуляция. Философская наука есть понятие как отражение в мысли идеи. В этом смысле философская мысль как мысль по преимуществу или чистая мысль есть посредник между человеческим понятием и божественной идеей. Посредством человеческих мыслей в нашем материальном мире воплощаются божественные идеи. Философская наука изучает такие воплощения как  произведения, сочинения мыслителей или настоящих философов. Философские ученые  не являются мыслителями. Они не презентируют, а репрезентируют философию.
        Научные же философы не делают и этого. Они занимаются философией науки. Такая, с вашего позволения сказать, благоразумный читатель, является отражением не мысли, а счета, отражением науки или отражением отражения отражения. Это «рабочие сцены» науки.
        Есть еще одна разновидность околофилософской публики. Это ученые философы. То есть, такие специалисты от философии, которых научили (кстати, философии нельзя научить, но ей можно научиться, как это сделали философские ученые, будучи не философом, а вечным его учеником) для пропаганды, просвещения «темных масс» публики (народа), научили так, что они не умеет даже выносить суждение, довольствуюсь своим мнением, то есть, собственной мнимостью. Ученые философы есть вульгарные философы, философы для обучения или грамотного употребления готовых («мертвых») мыслей.
        «Живые мысли» есть только у мыслителей. Философские ученые интеллектуально оживают, когда изучают их мысли. Философский ученый может быть мыслителем, если мыслитель изучает чужую философию. Именно он и является настоящим философским ученым, занимающимся не своей, а чужой философией с  точки зрения своей собственной философии, если в этом есть нужда, например, в том, чтобы удостовериться, является либо он, либо другие философы, как Платон или Аристотель, мыслителями. Мыслитель может быть и учителем философии и даже заниматься философией науки, но такое занятие будет иметь не прямое, а косвенное отношение к его философии.   
        Любовь. Это страстное желание пожалеть другого, в том числе, и в самом себе. В этом смысле любовь заразительна. Когда жалкого человека пожалеют, то он может восстановить свой человеческий образ, быть благодарным к великодушным – любящим.
        Любовь есть сострадание, ибо тот, кто жалеет, страдает за другого. Он отнимает сострадание у другого, разделяя его с ним. Причем это сострадание касается как души, так и тела того, кого он жалеет.
        Но любовь есть не только сострадание. Она есть и восхищение, обожание высшего, по отношению к которому выступает страдательной, жалкой стороной.
        Таким образом, любовь есть движение как сверху вниз в жалости, так и снизу вверх в восхищении. Она прекрасна в жалости и возвышенна в восхищении.
        Виновата ли Анна Каренина? Да, виновата. Виновной сделал ее автор, Лев Николаевич Толстой. И в чем она виновата? Она виновата уже в том, что завела любовника Вронского, будучи замужем за Карениным. Она была бы не виновата перед мужем, если бы честно призналась ему, что любит другого и не может уже быть замужем за Карениным. И только тогда, когда Каренин дал бы ей развод, сошлась бы с Вронским. Но она все сделала наоборот и поэтому оказалась виновной.
        Любовник Анны не смог вынести того, что любит ту, которую все его близкие и знакомые осуждают и что именно он виноват в этом. Он не смог сжиться со своей виной и посчитал наилучшим выходом из пикантного положения расстаться с любовницей, чтобы больше не мучиться. Анна же, предчувствуя это любящим сердцем,  решила тоже расстаться с ним, расставшись со своей жизнью. Она не думала о том, что навсегда оставляет своего сына без матери. И все потому что один грех прелюбодеяния порождает массу других грехов, еще более ужасных, например, самоубийство. 
        Каренина была виновата в том, что считала себя вправе любить не мужа, но любовника, будучи еще замужем. Ей была все равно, что чувствуют другие, ибо она была во власти стихии любовной власти. Именно такого рода слабость присуща женщине, за что ее справедливо осуждают общество, люди. Не устояла, ибо была слаба, любопытна, что будет, как Ева. А Адам показал свою слабость ума, уступив ей. Каренин тоже виноват в том, что не боролся за чувство своей жены. Он полагал, что если они женаты, то не следует уже добиваться расположения своей жены. Когда он узнал, что рогат, необходимо было сразу же развестись. Нечего махать руками после драки. За него Анне Каренине отомстил автор, убив ее на страницах романа причем ее же руками, пардон, ногами. Какой же вы, Лев Николаевич, оказывается, мстительный человек.
        В итоге самым виновным в романе стал его автор. Он своим пером не просто приговорил героиню к смерти, но и собственноручно привел приговор в исполнение. А еще говорят, что автор моралист. Нет, он не моралист, он имморалист. Он аморален в своем морализаторстве. Это утонченная аморальность. Выходит, что, из добра, из добрых побуждений следует зло. Захотел преподать моральный урок и сам оказался «великим грешником». Не случайно Льва Толстого церковь отлучила от Бога. Толстой и Бога превратил в такого же лицемерного моралиста, каким он был сам. С чем он боролся, а боролся он с религиозным ханжеством, на то и напоролся. Стал моральным ханжой. Нет, я не осуждаю писателя, но его понимаю. Таков человек. Се человек (ecce homo). Нужно его принимать таким, каким он есть и становится. Он не становится лучше и даже может стать еще хуже, чем есть. 
        Человек – понятие относительное. Почему люди не едят людей? Потому что они люди. Они такими были всегда? Нет, они такими стали. То, что человек, не является людоедом, есть результат воспитания. Однако прежде, когда люди ели людей, у них существовал культ еды, культура употребления себе подобных в пищу. Они были глупыми и поэтому думали, что когда ели мертвых близких, то тем самым давали им новую жизнь в себе, своем теле. Вот такими они были законченными материалистами. Теперь же мы очеловечились и только иногда возвращаемся в прежнее положение нелюдей, когда эксплуатируем себе подобных.  Нет, мы уже не едим их буквально, но продолжаем уже цивилизованно использовать людей, жить за их счет.
        Сегодня мне приснилось, что я сидел за столом, заставленным мясом. Я отведал мяса. Мясо было странным на вкус. Оно было каким-то безвкусным. Потом мне сказали, что это мясо убитого для еды человека. Это сказали мне его родственники. После этого я перестал есть мясо. Но не подавился тем, что съел. Говорят, что человечина сладкая на вкус. Мне она показалась безвкусной. Ешь ее, как будто ешь бумагу. Наверное, это была бумажная человечина. Родственники стали сокрушаться за столом, какие они плохие, - даже детей своих братьев и сестер приготовили для еды. И все почему? Потому что очень хотели кушать. Я спросил: «Зачем же вы их стали кушать»?
        - Как это зачем? – переспросили они и объяснили, - Если бы мы не стали кушать слабых, то сильные умерли бы с голода. Таков закон жизни.
        Сказав это, они заплакали от горя, что перестали быть людьми. Они жалели не столько бедных детей, сколько самих себя. Наверное, поэтому и съели их. Жалость к себе не остановила их, но, напротив, настроила против детей.
        Для чего я записал содержание кошмарного сна? Не для того, чтобы поглумиться над человеком. Но тогда для чего? Для того, чтобы напомнить человеку, что он человек благодаря не бессознательному, явлением которого был ночной кошмар, а сознанию. Сознание человека делает человеком. Но только если это сознание не эгоиста, а гуманиста и альтруиста. Бессознательно человек эгоист. Находясь в таком состоянии, он может сделать все, что угодно этому состоянию. Сонный может почувствовать уголком сознания, что делает плохо, но все равно будет тупо делать это. Поэтому можно сказать, что сон есть вход в иную реальность, странную для гуманиста, ибо в ней нет нравственности (совести) и морали (долга, стыда), от которых остались неживые воспоминания. Человечность, гуманность понятия относительные. Они есть культурные понятия, чуждые натуре человека. До тех пор, пока относительное представляется массовому (обычному) человеку, идеологизируется  абсолютным, человек может продолжать быть человеком. Это, конечно, иллюзия, - иллюзией является то, что человечность принимается за данность, за природу человека. Но это полезная иллюзия, «ложь во спасение», так сказать. К сожалению, сущность человека не стала еще его естественной данностью. Поэтому ему неестественно быть неестественным только в условном, культурном смысле. До сих пор еще культура не стала натурой человека. Она остается не живой, призрачной. Культура – это прекрасный сон человечества. Она является идиллией, которая в любое мгновение сна может обратиться в кошмар. Необходимо пробудиться от этой жизни в материальном мире, чтобы тебе открылась иная реальность, уже не смертной жизни, в которой если не ты ешь, то едят тебя, но вечной жизни в духе.
        Опять же напишу: «к сожалению», ибо духовной жизнью живут только духи, а не люди как душевные существа. Душевное существо несчастно тем, что не принадлежит целиком ни миру материи, ни миру духа, но распято быть между ними. И следует помнить, что половину жизни мы проводим в снах, которые настолько же благоприятны, как грезы, насколько опасны, как кошмары. Таков удел всех тех, кто раздвоен, но не различает сущность и натуру. К счастью, мы не животные и различаем это. Но, к несчастью, мы не духи, которым не надо различать, так как духовная природа и есть их сущность. Так кто же такие так называемые «падшие духи»? Это те духи, которые были духами и перестали быть ими, потому что их существование  (природа) прекратила быть сущностью. Но они этого не знают. Он полагают, что являются духами. Между тем они духи без духа. Поэтому бессознательно они пытаются материализоваться, чтобы быть хотя бы ничтожеством по сравнению с тем, кем были, но все же быть.
        Люди же по своей натуре животные, материальные существа, тогда как в сущности духи, но не реально, а только душевно, культурно, в принципе, иллюзорно.   
        Где живут духи? Духи нигде не живут. На то они и духи. «Где» и «когда» - это материальные понятия.
        Смерть как переход к иной жизни. Начало новой жизни есть оборотная сторона конца прошлой жизни.
        Иное и Не-Иное. Является ли Иное иным самому себе? Является. Оно не принадлежит самому себе и иное для себя. Но тогда Не-Иное является ли также по модели самоотношения Иного не-иным самому себе? Является. Не-Иное не иное для Не-Иного. И даже больше: не-иное для Не-Иного и иное ему, если это иное является материальным, а Не-Иное не материальным, а идеальным, духовным. Но вот для него, для иного, Не-Иное уже иное.
        С места на место. У каждого человека как сущего и не простого сущего, а существа, причем, существа с разумной душой в перспективе, есть место в этом мире. Но есть ли оно в ином мире? Вот в чем вопрос. В ином мире нет места человеку. Там есть место только покойнику. Покойник не человек. Для чего нужен иной мир? Для успокоения. В нашей жизни человек мечется с места на место и никак не может найти себе место, свое место. Нет ему места в этом мире. Он постоянно экзистирует, меняет места обитания, бытия. И что тогда такое время? Это уместность. Переход с места на место есть скачок, разрыв бытия как пребывания того же самого тем же самым. Человек разрывается между местами, не может усидеть между ними как между стульями. Такова его экзистенция в этом мире. Разрыв во времени и пространстве вызывает обновление, реализацию того, что было только возможно и стало актуальным. Как только человек полностью актуализируется, он становится ставшим, отдает концы, уходит туда, откуда пришел, уходит из этого мира, трансцендирует уже виртуально (потенциально), но реально (актуально). Именно в смерти его экзистенция, наконец, устанавливает коммуникацию, контакт с трансцендентностью и успокаивается, застывает как гипсовая маска бытия. Он достиг предела воплощения. Духи живут за счет нашей смерти. Они питаются нашими мыслями, чувствами, желаниями. Они мотивируют нас на исполнение в качестве идей. В этом смысле человек является экземпляром реализации идеи в материи, материальной действительности.
        Человек экзистенциален, если он пребывает в экзистенции, то есть, вне себя как данности, находится в задании. Он ищет себя как то, что потерял.               
        Воскрешение отцов как возвращение потерянного. Отец Отца. Чем был занят Гамлет? Местью. Тень отца, явившаяся Гамлету, требовала отмщения. Чем она была для Гамлета? Его прелестью. Он стал нянчиться с этой местью, нежить и холить ее, любоваться ей, пока она не увлекла его на преступления, уничтожив в душе Гамлета как соблазн все, что было не ей в ней. В результате Гамлет стал тенью тени и оказался в мире призраков. Этим миром и является театр. Так Гамлет превратил реальный мир в театр, и театр стал реальным, а мир, реальность – театральной. В этом заключается драма Гамлета. Его вопрос – есть действительно вопрос быть или не быть, но только казаться, представляться. Он выбрал представление и проиграл. Он подменил себя, представился сумасшедшим. Но представление в жизни, а не на сцене, чревато реальным превращением. Так Гамлет на самом деле сошел с ума и превратил свою и чужую жизнь в Датском королевстве в кровавый абсурд мести.
        Но это Гамлет, а как же поступил незаконорожденный сын своего отца - Николай Федоров? Он сочинил свою прелесть в виде учения о воскрешении отцов. Не будучи признанным сыном он искал признания в качестве подобия, копии отца. Что такое воскрешение отцов как не их копирование? Как можно возродить, родить отца? Только его представлением, разыгрыванием его самого. Нужно сделать так, чтобы тебя уже не было как сына, а был только отец на твоем месте.
        Если заниматься воскрешением отцов, а не рождением сынов, то человеческий род прекратится на земле. Отцы потому и уходят, чтобы на их место пришли сыновья отцов как не мертвые копии, а живые оригиналы. В их оригинальности оживают отцы, когда они живут своей, а не их жизнью. Их жизненный круг уже завершен, и они ушли в страну предков, в мир «вечной охоты». Это мир той охоты, того желания, которое не меняется. Это желание жизни в смерти. В жизни желание жизни исполняется. В ней меняются только исполнители, представители жизни. Творит жизнь сама жизнь как мир, как его полноценное состояние данности для задания. Человек может творить не жизнь, но культуру, будучи вдохновлен на это самой жизнью, в которой нет ему готового места.
        Человек живет готовностью. Ему следует приготовиться, чтобы найти свое место в жизни. Но найдя свое место, он выдыхается. Он отдыхает, когда находит, наконец, самого себя. Вот тогда он и теряет самого себя вместе с жизнью. Для чего теряет? Для того, чтобы снова найти в новом материале. Так это он находит самого себя как отец в сыне или сын находит себя в отце? Нет, это Я находит себя как одно в другом: отец в сыне и сын в отце. Я разрешает им приватизировать себя, но тем самым оно ускользает от них обоих, ведь они: отец и сын узнают в нем не его, а самих себя на чужом месте. Таким способом (образом) осуществляется двойная подмена: Я не-Я и не-Я Ты.
        Абсолют существует в отношениях. Он есть само отношение относящихся друг к другу. Такова сущность духа. Дух в Духе есть Отец в Отце. Сын Бога есть Отец людей. И Бог есть Дух, и Спас есть Дух. Отец надеется на Сына, доверяет Сыну, а Сын верит в Отца. Их Духовность есть Любовь. Вместе они уместны как Абсолют уже не абстрактный, а конкретный, который вмещает в себя все сущее как сущее всеединое. Вместе они: Вера, Надежда и Любовь есть София как душа мира. Так Бог замкнут на мир. Но одновременно Он и открыт на то, что превосходит Его. То, что, превосходит его, есть не в нем, но есть то, в чем Он. Так в чем же Он находится? Разумеется, в отношении. В отношении к чему? К Иному, к Сокрытому Богу. Бог скрыт не только от нас, Он скрыт и от самого себя. Ему все открыто, кроме Самого Себя, Божественного Я. Вот он и ищет его во всем и находит в нас, но этим не удовлетворяется. Поэтому все дальше и продолжается.            
        Дух и его прелести. Дух безвиден. Материя представлена. Она является подставкой духа. Дух представляет себя нами. Мы его прелесть.
        Зачем человеку нужны наркотики? Затем, чтобы почувствовать себя соблазненным, увлеченным. Человек употребляет наркотики от скуки. Есть скука бытия. Это самоповтор. Человек бежит от привычки. Но в том, в чем он ищет неповторимое, он находит только привычку, одну повторимость. Подсаживаясь на наркотики, он превращается в саму привычку, становится наркоманом, «живым наркотиком». Живой наркотик распространяет наркотик вокруг себя. Не только себя, но и других людей, наркоман заражает, прельщает быть просто наркотиком, веществом, вещью. Самым сильным, крепким наркотиком является капитал, превращающий живых людей как трудящихся в «мертвый труд», человеческий капитал, вещь для использования.
        Противоядием против наркотической заразы является отношение к человеку не как вещи, которую используют, а как к лицу, к личности, которую любят. Настоящие люди используют не людей, а вещи по их прямому назначению.
        Иудеи, христиане и мусульмане. Хотя иудеи, христиане и мусульмане похожи друг на друга тем, что являются людьми Писания, они отличаются друг от друга своим миросозерцанием. Они похожи буквально, но различаются духовно. Между ними можно найти внешнее (поверхностное) сходство, но есть внутреннее (глубокое) различие. Если иудеи материалисты, то христиане идеалисты, а мусульмане реалисты в духовной жизни. Как это надо понимать? Иудеи и мусульмане обрезаны своей крайней плотью, а христиане своим сердцем. Посвящение Богу среди людей Писания (Книжного Откровения) носит разный характер. Так, например, иудаизм и ислам носит натуральный характер, а христианство неестественно. В отличие от иудеев и мусульман, христиане воспринимают свою веру не как данность, а как задание. Причем это задание невыполнимо. В этом можно найти объяснение тому, что появился ислам после того, как религии, точнее, Бог приобрел человеческий вид, очеловечился. То, что Бог очеловечился, стал восприниматься не столько как человек, сколько по человечески, к сожалению, не сделало человека божественным. Вот эта религиозная неудача заставила некоторых христиан отказаться от образа Христа, а язычников остановила принять христианство. Они выбрали ислам как новую разновидность иудаизма, так как сам иудаизм был только для евреев, а не для всех семитов и хамитов. Впрочем, эти подробности малоинтересны, ибо не имеют отношения к духовному, а являются натуральными, этническими, социобиологическими  явлениями.      
        Дети, подростки и взрослые. Дети глупы, подростки дурны, а взрослые хитры. В человеческой биомассе разум распределяется не равномерно, имея волновой характер. Только как исключение он частично проявляется в ком-то одном в виде ума. Поэтому для разумного порядка в социобиологической массе, то бишь, в обществе  возникает необходимость в установлении варнового, кастового строя. Что и произошло в начальные, простые, ясные времена. Со временем все усложнилось и смешалось в одну бессмысленную демократическую массу. Другое дело если бы разум равномерно распределялся по всей социобиологической массе двуногих существ. Тогда бы они перестали бы выделяться из общей живой массы только своими ногами да руками, бывшими ногами. 
        Сон – голос бессознательного. Сон является голосом, видом бессознательного. По сну мы ясно судим о бессознательном. Мы видим, что бессознательное не знает культуры. Оно натурально. Причем натурально в животном, естественном смысле слова. Другое дело сверхсознательное. Оно не естественно, а сверхъестественно. Сверхъестественное духовно, без усилия, само собой идеально. Сознательное же держится не на самом себе, а на вдохновении, на помощи Бога и на личном усилии сознательного, идейного, то есть мыслящего человека, ведомого идеей.
        Бог-неудачник. В чем именно заключается неудача Бога в изготовлении человека? В том, что он не дал ему ума. Вдохнул в него как в прах (пыль, грязь, глину) жизнь, но запретил ему срывать плоды с древа познания добра и зла. Приучил его жить животной жизнью, жизнью древа жизни в животном (земном) раю. Неужели он не знал, что животное любопытно и не будет довольствоваться растительным образом жизни? Все он знал, знает наперед. Только так, нарушая запрет, заповедь, человек может очеловечиться. Разум дается естественному существу не просто так, а через искушение, соблазн, страдание, испытание как желание быть лучше, чем он есть. В этом проявляется неблагодарность человека по отношению к Богу, его нежелание довольствоваться малым, той мерой, которая отпущена человеку. За это нарушение меры, закона, разума он и был наказан тем, что потерял свое естественное (животное) место, но так и не изменил своей животной натуры в качестве социального существа. Для того, чтобы не исчезнуть, он вынужден был заняться работой, производством культуры, которая держится на одном усилии, ибо того, что дано человеку как дар от природы, которой наделил его Бог, недостаточно, чтобы быть человеком. Бывает, достаточно одного усилия, чтобы то, чего нет, появилось. В народе говорят: «терпение и труд все перетрут». Человечность достается человеку трудом, с трудом.
        Но это оправданная неудача, точнее, эксперимент Бога, ибо ко времени творения человека, Бог уже создал ангелов из себя. Но с ними случился конфуз. Они возгордились, забыли свое место быть явлением Бога, а не его сутью, сущностью. Это только Бог является тем, в качестве кого существует. Только в нем сущность совпадает с существованием. В ангелах сущностью совпадает не с существованием, а с натурой, с данностью. Они даны не сами себе, но Богом. Вот поэтому Бог стал экспериментировать уже не с собой, но с прахом, с тем материалом, который как грязь остался от творения, чтобы творение знало свое место твари. Но и здесь у него мало что получилось. Если ты даешь жизнь твари, то устрой ее разумно не только в целом, но и в частях этого целого. «Пожалел» Бог человека, не дал ему ума, чтобы он не возгордился. Так человек украл его у Бога и как ворованным теперь им пользуется не на законных основаниях.
        Развод. Развод – это естественное следствие действия животной страсти. Брак, основанный на человеческом отношении, а не на животной страсти, долговечен. Брак же, основанный на животной страсти (сексе) между мужчиной и женщиной, краткосрочен, ибо объект сексуального влечения изменчив. Для такого влечения главное разнообразие. Секс существует для того, чтобы люди изменяли друг другу. Это обычное явление в их отношениях друг с другом, когда эти отношения сводятся к отношениям мужчины и женщины. Другое дело, когда отношения между мужем и женой есть отношения между людьми, а не животными. Но трудно, почти невозможно найти человека, тогда как легко найти забаву для секса. Тем, кто путает отношения между мужчинами и женщинами с человеческими отношениями, неведомо знать, что такое быть человеком.  Быть мужчиной или женщиной – это человеческая слабость. Человек слаб. Он часто сбивается и живет по закону плоти – волчьему (зверскому) закону для господ или скотскому закону для слуг.
        Сущность и природа человека. Можно, конечно, сущность для ясности назвать по-философски (на философский лад) идеей, а природу материей. Но зачем переходить на «высокий стиль», когда мы говорим не о «высоких материях» (ноумене), а о тварном (феномене). Здесь вполне уместен «низкий, вульгарный (простонародный) стиль».
        Под природой человека следует понимать его субстратность, материальность (материальную причину), из чего он состоит, в качестве чего он дан. Он дан в качестве социального животного. Он не минерал, не железо и не растение, хотя в нем есть и то, и другое, и третье. Он принадлежит миру животных или живых существ. Причем таких животных, которые организованы как части в одно целое – общество. Поэтому, в целом, он общественное существо, но наряду с этим в качестве части есть индивидуум. ОН существует индивидуально таким образом, что способен сам представлять уже все общество. Но для этого он должен иметь представление, чтобы быть представителем всего общества как собрания людей. Имеют указанное представление только такие существа, которые имеют сознание. И вот здесь, в этом пункте, мы уже оказываемся в ином состоянии бытия, нежели только живое бытие. Это состояние разумного бытия. О чем это говорит, что это означает? Ничто иное, как то, что разумно устроено, организовано не только общество (общее) в целом, но и, в принципе, каждая (всякая) его часть в виде отдельно взятого человека. Природа у человека живая и вместе с тем общая (социальная). Это то, что является, то, что является видимым, телесным, органическим, материальным.
        Но что природа человека дает увидеть? Она дает увидеть не только материальность, материальное, но и идеальность, идеальное. Идеальным в человеке является сознание. Его увидеть и понять может только тот, кто имеет сознание. Здесь на уровне сознания, сущности мы переходим с порядка, с уровня «чего», природы, естества на уровень «кого». Это то, что скрыто от всего, но есть во всем благодаря разуму. Сущность, разум, идея пронизывает всю природу, но сосредоточивается, как общество концентрируется в самом человеке (человеческое – это концентрированное выражение социального), в нем в качестве субъекта. Природа, в том числе природа человека, есть объект, а сущность человека есть субъект. Субъект и объект чего? Труда, творчества. Сознание человека есть усилие (воля), труд, творческий акт (деяние). В этом смысле природа человека, его естество есть материал развития сущности человека как сознательного, идейного существа. Идеей, а идея есть категория разумного порядка, человек связан с миром не только природным и миром себе подобных, но тем миром, кому он подобен, но не является. В этом смысле его сущность идеальна, принадлежит миру идей, опосредствованным образом, то есть, посредством разума. Он имеет доступ к разуму через волю, труд, сознание, его работу, но сам им не является, то есть, у него иная природа, чем у разума. Она не идеальная, а материальная. Но своей сущностью человек относится к тому, что ему трансцендентно, - к миру идей. Такими они ему представляются, хотя являются для самих себя существами духовного, идеального порядка. Они духи, данные нам в качестве мыслимых существ. Они могут являться нам только в виде мыслей.
        В этом смысле их природа разумна, а тело не материально, а идеально. Для нас они безвидны. Они бестелесные существа, если тело понимать как нечто материальное. Их видеть можно только умом, идеально. Но они есть реально, а не иллюзорно, как создания нашего воображения, нашей фантазии, мечты. Причем их реальность высшего, духовного порядка. Человек же есть существо пограничное, если понимать его положение между природой и сущностью как сущность в природе. Сознание человека существует в естественном, а не сверхъестественном, материальном теле. Оно есть выражение идеального в материальном, воплощение идеального в не идеальном, или, вернее говоря, не идеальное выражение. Это выражение идеального. Поэтому оно близко, имманентно идеальному, но для самого выражения, а человек является выражением, представлением идеального, идеальное трансцендентно в качестве природы идеального. Идеальное ему не дано, а задано как идеал, к которому он бесконечно стремится для воплощения в материи мира.
        Таким образом, человек есть трансцендентальное, которому близка, имманентна материя, но чужд дух, ему трансцендентный, хотя человек представляет его как идею. Человек не является духом, хотя он представляет его умом в виде идеи. Ему дается ум в качестве разумной, а не животной (волевой) или растительной (чувственной) души. Если так понимать сущность человека, то он есть разумная душа, склонная к воплощению в материи того, что она представляет как идею своего произведения, труда. Человек есть разумная душа в отношение к духу, которым вдохновляется на акты творчества. Креативные акты человека имеют уже не естественный, природный характер, но культурный, искусственный, точнее, искусный характер, искушают его, соблазняют его трансформировать мир, преобразовать его на свой, человеческий манер.
        Вместе с тем, человек как уже не разумная душа, но часть общественного организма, точнее, социальной организации, представляет общество. Выходит, у него двойная не только природа (живая и общая, социальная) но и двойная сущность. А как иначе: ведь он пограничное, двусмысленное существо: дано в природе (индивидуальном организме и популяции) и обществе (социальной организации) и задано в культуре как проекте воплощения идеального в материальном. Для этого ему следует быть близким и миру вещей и миру идей. И все же мир идей ему трансцендентен, ибо человек находится в мире вещей. Духовное доступно ему только в идее, но не в своей сверхъестественной природе. Напомню: природой идей является разум. Именно в разумном виде дух является душе. Что же тогда такое душа вообще и разумная душа в частности? Душа есть подставка духа, как слово есть подставка мысли. Мысль обитает в слове как смысл слова. Дух обитает в человеке как душа. Но не просто как душа, а как разумная душа. Так и слово имеет смысл, если оно умное, а не безумное, бессмысленное.
        Итак, человек есть представитель материального в материальном. Но он есть такой представитель общества только благодаря сознанию, то есть, представления в социальной материи идеи. Природа человека социальна (материальна), но сущность его идеальна (сознательна). Конечно, сущность человека бедна и абстрактна в духовном отношении, но в материальном отношении и культурном (трудовом, прежде всего, в душевном) преломлении она богата и конкретна.
        Предназначение человека быть средством, слугой воплощения духа в материи мира (космоса и времени). Побочным явлением этого воплощения является сам человек уже как личность. То есть, у него по мере творческого развития личности и совершенствования в качестве великодушного возникает не только обязанность по отношению к миру и для по отношению к людям, но и совесть по отношению к самому себе и к тому, кто скрывается за этим самим собой и кому человеческое Я ближе самого человека, - к Я, одновременно Не-Иному и Иному. Как Не-Иное это Я Бога, а как Иное это Я того, что скрыто в Боге от самого Бога.
        «Анна Каренина» (История Вронского). Недавно опять урывками смотрел сериал «Анна Каренина» режиссера Карена Шахназарова. Не имеет смысла сравнивать этот мини-сериал с творением Льва Толстого. И не потому что Шахназаров не является Толстым (понятное дело, имеет смысл сравнивать Шахназарова с ним самым по его работам), но потому что в сериале Анна Каренина представлена глазами Вронского для сына Анны Карениной. Такова фантазия режиссера, его замысел. Это уже Шахназаров: смотреть на Анну Каренину глазами Алексея Вронского, а не сам Толстой. И что можно увидеть? Конечно, Анну как объект соблазна Вронского. На большее Шахназаров не отважился. Было бы  интереснее посмотреть, как он видит «Анну Каренину» глазами Константина Левина как образа автора в романе. Но он не дерзкий человек и неудобно чувствует себя на чужом месте Льва Толстого. У него есть свое место популярного человека. Ему проще показать как муж (актер Максим Матвеев, играющий Алексея Вронского) смотрит влюбленными глазами на свою жену (Елизавету Боярскую, играющую саму Анну Каренину). Именно для этого – показа господ на зависть народу - и создается сериал («чудо» техники манипуляции, а не искусства), который смотрят миллионы обывателей. Но это как-то не совсем прилично показывать, демонстрировать свою любовь не миллионам зрителей, а друг другу на глазах у всех. «Анна Каренина» не подиум, не красная дорожка киношного фестиваля. Но автор сериала и занятые в нем актеры считают «Анну Каренину» удобным местом, рамками для своих фантазий и отношений.  Тем более, что сам толстовский роман в свое время оказался скандалом в благородном семействе великосветских романов.
        В результате вышла «черная комедия» на бытовую тему в интерьерах «дворянских гнезд» и великосветских салонов викторианского харассмента на российском материале. Сериал вышел и попал прямо «в струю». Какая бедная, несчастная Анна Каренина. Но автор (Карен Шахназаров) не осуждает Анну, как Лев Толстой, он жалеет ее, как это модно ныне. И в этой жалости любуется ею и ее любовником («эльфами») и откровенно смеется над «рогатым» («орком») Карениным (воплощением великосветского обмороженного Мордора). Такое отношение уже предрешено выбором автора взгляда пустоголового сноба. Эльфы-любовники оставили обманутого мужа и его сына не только с рогами, но и с ушами. Недаром Лев Толстой в описании делает ударение на ушах Каренина.
        - Бабушка, а зачем тебе такие большие уши?
        - Это чтобы лучше тебя, внучка, слушать.
        Каренин внимательно слушает, но ничего не слышит, кроме звонкого шума в своих больших, музыкальных ушах. Не слышит ничего, кроме шума, звонкого от смеха над ним счастливых любовников. Этот же шум беспокоит его сына. Он по наследству передался ему от обманутого отца и является знаком, символом того, что его тоже обманули и бросили на произвол судьбы, как минимум, дважды: предпочтением ему любовника и самоубийством maman. Вот он и спрашивает «негодяя» Вронского, зачем тот похитил у него матушку, ради чего? Неужели, ради адюльтера?!  Но что может сказать «пижон» и «мажор» Вронский? Лишь свою историю соблазна той, которая только и ждала, как ниже пасть. Прелюбодеяние заканчивается самоубийством падшей. Такова судьба «падшей женщины». Ее можно и пожалеть. Почему бы и не пожалеть тем, кто удержался от соблазна. Это звонок, сигнал для них. А тем, кто пал, разделить с ней такую жалкую судьбу.
        Жалко, что в сериале не нашло место и время история Константина Левина и Китти Щербатской. Но эта история для глаз и ушей не обывателей, а более взыскательной культурной публики. Поэтому после просмотра этого «теледива» остается в душе лишь горький осадок от лицезрения «популиса» нового века, принявшего эстафету у пресловутых «мушкетеров» и не менее пустых «гардемаринов» прошлого века. Конечно, Дюма-отец не Лев Толстой, но все же, чего нельзя сказать обо всех (туземных и иноземных) экранизациях их произведений. Один хлам. Экранизации создаются для тех людей, которые не умеют читать книжки. В этом смысле сценаристы и режиссеры -  «благородные люди», «просветители», так сказать-с, которые приобщают безграмотную публику к классике. В этом же жанре работают и современные литераторы, стряпающие свои комиксы. Не будем называть имен, - они на слуху у всех, кто умеет разглядывать картинки и читать убогие строчки под ними.  Правда, жалко даром потерянного времени. Лучше хорошую книжку почитать, чтобы исправить впечатление. Утешением остается чувство облегчения, что смотрел не весь сериал от начала и до конца, а только частями.
        Природа, характер и личность человека. Природа у людей одна и та же – это природа социального существа, живущего (животного) в обществе. Но характеры бывают разные. Правда, они имеют границы в своем существовании (проявлении) и поэтому могут быть обобщены по типу материализации.  Физиологическую (материальную) основу человеческого характера, его этоса (деятельной души) составляет темперамент. Человек может быть уравновешенным и жизнерадостным сангвиником или замкнутым и печальным (депрессивным) меланхоликом. А может быть равнодушным и апатичным флегматиком или, напротив, подвижным (динамичным) и нервным холериком. Наиболее благоприятным состоянием для человеческого воплощения является физиология сангвиника. Все прочие типы темперамента являются отклонениями от нормы, от меры воплощения души в тело, ибо повышают сопротивляемость телесного материала ввиду чрезмерного либо усиления, либо ослабления жизненной энергии (животного действия).
        Более специфический характер имеет не сам характер человека (прошу у взыскательного читателя извинения за случайно появившийся в рассуждении каламбур),  а его индивидуальность. Индивидуальность вместо с темпераментом создают коридор развития характера человека, его деятельной души. Если темперамент детерминирует (определяет) его вообще, то индивидуальность ограничивает его в частности, отличая от других частностей, отдельно взятых людей.
        Характер – это то, что есть в человеке от натуры, от его естества, природы. Недаром в народе говорят: «Не противься моему нраву», то есть, характеру. Нрав человека составляет натуральную основу его нравственности, это его моральный облик как естественного существа. Характер человека – это его моральная физиономия.
        Другое дело, человеческая личность. Личность идет не от природы, а от сущности человека, от его сознания, точнее, уже его самосознания, сознания самого сознания. Характер является естественной основой личности человека, но не она сама. В характере есть принцип, но нет идеи. Она есть в личности. Личность разрешает человеку быть всем человечеством в своем собственном лице. Не отличаться от других людей в качестве индивидуальности и не быть абстрактно на них похожим, быть им подобным живым социальным индивидом, а конкретно проницать их всех своей личностью. Это возможно только благодаря идее. Но для этого необходимо найти в ней для себя место. Но как найти в ней место, если она идеальна и не имеет места локализации. Другое определение ее пустого места – всеместность. Как, каким образом ее локализировать? Своей несгибаемой волей, крутым, упрямым характером? Но упрямство дурно и глупо, между тем как идея блага и умна. И потом никакого конечного характера не хватит для обуздания бесконечной и вечной идеи. Значит, нужно как-то заинтересовать идею, но не пребыванием в человеке, - в нем она как в клетке материи, - а, напротив, освобождением человека от своего естества.
        Актер в студии. На днях смотрел повтор юбилея артиста Дмитрия Харатьяна в в развлекательной программе Максима Галкина на Первом канале. Посмотрел, то, что просмотрел прежде. Смотрел, чтобы не заскучать на экзамене «на удаленке». И не зря смотрел. Вот сейчас пищу об этом.
        Что можно сказать? Юбиляр относится к тому классу актеров, которых принято называть «артистами». Больше того: Харатьян еще принадлежит к числу тех артистов, которым мало сцены в театре, - они из самой жизни могут сделать и делают театр, как небезызвестная героиня романа Сомерсета Моэма. Обычные, нормальные актеры играют на сцене. Необычные актеры, вроде Харатьяна, продолжают игру, превращая подряд, что ни попадя, в свой бенефис. Это видно невооруженным взглядом, - не верю! – театр в театре, постановка, подстава.
        «Чем легче женщину мы любим…». О чем говорят эти строки из «Евгения Онегина» Александра Пушкина? Они говорят о природе женской любви. Эта любовь, а не сама женщина, как думают, глупые мужчины, глупа. Богине красоты - Афродите ( той же Венере) - Бог-Отец, согласно закону естества (тела): «чем красивее, тем глупее», не дал ума, оставив его своей умной дочери Афине, согласно обратному закону уже ума: «чем дурнее, тем умнее». Главное, чтобы дурным не оказался сам ум, ведь природа скупа, - она не дает и то, и другое вместе. Поэтому влюбленная женщина теряет свой ум, то есть, меру, осторожность, и увлекается, как ребенок сказками, которыми потчует ее любовник. Об этом и пишет Пушкин-сказочник: «Чем легче женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей». Чем мы легкомысленнее, веселее в обращении с женщиной, тем больше привязываем ее к себе. Все познается в сравнении, тем более, в противопоставлении. Ведь мы, мужчины, обязательно добиваемся обратного эффекта, если труднее, сложнее, серьезнее любим женщину и таким образом отбиваем у нее всякую охоту, желание нам нравиться. Увлекает нас желание, то есть, то, чего нам не хватает, а не хватает нам, прежде всего, ума. И соответственно обманув женщину, мы, мужчины, портим ее, о чем пишет Пушкин: «И тем вернее губим средь обольстительных сетей». Обман, обольщение не спасает, а губит женщину, ибо ее любовь есть самообольщение. Кто виноват, что ее обманули? Конечно, она сама. Потом раскрыв обман, она, поумнев, но не став еще человеком, то есть, великодушным существом, прощающим всякую пакость, «вечно обиженная», мстит неверному любовнику. Тем самым она окончательно, так и не повзрослев, как «дитя мести», уже обманывает мужчин. Постарев, она выходит из любовного употребления. Век женского обмана короток. Он измеряется ее обманчивой, временной (изменчивой) красотой. Такой приговор выносит ей время.
        Так кто же виноват? Бесспорно  тот, кто обольщает, соблазняет, совращает. Разумеется, мужчина. Но кто дает ему повод для соблазна? Естественно, женщина. Условием соблазна является увлечение, желание. Чем соблазн берет влюбленных? Желанием. Глуп и глупа тот и та, кто поддается соблазну, очаровывается, увлекается, теряет всякую осторожность, не бережет себя, о себе не заботится, ибо необходимым средством заботы о себе является сдержанность, осторожность, разум, самопознание. Кто пользуется глупостью? Хитрый человек, склонный к обману. Почему? Потому что любовь вне сферы души, в теле есть иллюзия. Глупый человек принимает половое желание за любовь. Не надо путать, терять голову. Одно дело - похоть, другое дело – добродетель. Глупые довольствуются похотью. Любовь их портит. Умным достается любовь, ибо она есть не похоть, желание, а жалость к низшим, падшим. Тот, кто любит, вызывает жалость. Ему хочется помочь. Причем такое хотение есть хотение без хотения, потехи. Любовь к низшим умна, к высших глупа, а к равным есть уже не любовь, а эгоизм, подменяющий, вытесняющий других  собой. Поэтому среди равных уместна не любовь, а уважение, сродни снисходительности, но не к другому, другу, подруге, а к самому себе. Уважение предполагает уважить не другого, а самого себя. Самоуважение держит другого на расстоянии, но не делает его чужим. Чужой остается за порогом. Друг, подруга стоят на пороге. Любовь обманчива тем, что стирает другого из представления любящего, будучи не в состоянии признать его в его отдельности от него. 
        Любовь к высшим есть самообольщение. Она смешна. Возвышает не восхищение, самообман, а самоотречение, спасительный отказ от того, что превосходит тебя, не дано тебе, не для тебя, а для другого, лучше тебя. Если хочешь стать лучше себя, откажись от себя, от своего эгоизма, от желания связать собой то, что лучше тебя.
        Настоящая любовь освобождает другого в тебе самом от тебя.
        Бог любит людей, но люди, эти глупые создания, любят только себя в Боге. Когда они говорят о Боге, они ставят себя на Его место и восхищаются собой, своим представлением Бога. Это чистой воды «дурная идеология». Впрочем, другой идеологии не бывает. Она на то и идеология, чтобы быть такой. И все почему? Потому что одно – быть увлеченным идеей, как философ, другое – «иметь» ее, как идеолог. Глупое занятие – «иметь» идею, ибо как только «поимеешь» идею, так она будет иметь тебя в виду в качестве введения в вид, представление, обман.
        Чем проще в мысли, в мышлении, тем понятнее в слове, в изложении. Выдумывать трудно. Легко стелить словами то, что уже свернуто в мысли. Легче излагать то, что уже подумано, чем думать на ходу, в разговоре. Необходимо развернуть в мысли то, что свернуто в чувствах. Но прежде, чем разворачивать, следует схватить умом в мысли то, что же свернуто. Схватив мужицкой хваткой, легко раскрутить то, что спрятано в чувствах. Анализ приводит к тому, что следует собрать, обобщить, обабить. Но легко можно испохабить то, что разобрал, собрав в ином порядке, как это делают люди с нетрадиционной ориентацией в голове.
        Телеглаз из 70-х. Удивительное дело, но телеспектакли, снятые в конце 70-х – в начале 80-х гг. ХХ в., оставляют тебя с точным и резким до боли ощущением реальности представленного как происходящего в самой жизни. Чем это можно объяснить? Не знаю, но, может быть, тем, что это были последние годы перед смертью художественного кино. К тому времени оно перешло на телевидение и стало камерным. Это был его последний вздох. На театральной сцене агония искусства продолжалась до конца века. Уже в XXI веке от него ничего не осталось не только в кино и на телевидении, но и на сцене: театральной, балетной, оперной, эстрадной. Остался один цирк, пародия да техника.
        Философ, философский ученый, научный философ и ученый философ. Философ знает, что думает, а философский ученый думает, что знает. Научный философ даже не думает, что знает, потому что не умеет думать, но умеет считать. Он считает, что думает, то есть, думает как считает. Ученый философ или учитель философии учит, то есть, не знает, что думает и не думает, что знает и даже не считает, что думает, он учит тому, что не знает, не думает и даже не считает, но имеет сказать, то есть, имеет философское мнение, - заблуждается и на счет философии, и на свой собственный счет. Последний, околофилософский вид человека умеет только философски заблуждаться.
        P.S. По мне такое сравнение многое говорит о философах как о снобах. Поэтому это сравнение иронично. Важно быть не философом, а человеком. Человек и думает, и знает, и считает, а не только читает и пишет, и учит самого себя. А как же другие? Пускай сами учатся. 
        Бессознательное, сознательное и сверхсознательное (надсознательное). Если бессознательное символично, то сознательное буквально, а сверхсознательное духовно. Сознательное – это само сознание в сознании относительно того, что им не является, и того, чем (или кем) оно является. Вне сознания сознательное превращается в бессознательное, если подавляется низшим, или в сверхсознательное, если восхищается высшим.
        Ясновидение, телепатия, телекинез, телепортация. Перечисленные явления связаны с деятельностью или покоем сознания. Они имеют место быть, когда сознание выходит из себя, точнее, человек выходит из сознания.
       Животное, человек и ангел. Животное пребывает в бессознательном, в природе, в теле, человек находится в сознании, в душе, а ангел существует в сверхсознательном, в духе. 
        Искусство и философия. Говорят, что искусство конкретно, а философия абстрактна. Это неверно, вернее, не точно. Не столько этим они отличаются друг от друга, сколько настроением. Есть художественное, поэтическое настроение, и есть философское настроение. Если поэтическое настроение есть настроение чувства, то философское настроение есть настроение ума. Бывают и абстрактные чувства, и ум бывает конкретен. Мир искусства – это мир чувств. Искусство разнообразно. Мир философии – это мир разума, разумный мир, мир идей. Он не разнообразен, он един. Философ во всем видит одно, ибо умом видит безвидную идею. Художник во всем видит все, ибо видит глазом – органом чувства. Для него все есть мир вещей. И человек есть вещь, только живая. Глаз так устроен, что видит только тело, а тело конечно, отдельно от другого тела. Ум видит отдельно от отдельного общее, их вместе как всеобщее.
        Абстрактное и конкретное в искусстве и философии не одно и тоже. В искусстве абстрактным является то, что отвлечено от непосредственной связи чувства с предметом, а конкретно то, что непосредственно для чувства, - оно само как представление (образ) и им представленный предмет или лицо (в образе). В философии, напротив, абстрактным является то, что связано не с предметом, а с мыслью, ибо предмет дается мысли не прямо, а через другой предмет, уже как предмет сознания, его образ, или посредством слова в его смысле. Конкретным же в философии становится сама связь мыслей друг с другом. Эта связь и есть идея, которая владеет умом философа. Художником владеет чувство, доступное его душе. У деятеля, творца искусства особая душа. Это художественная, поэтическая, чувствительная  душа. У философа душа разумная.
        Поэт и философ не только отличаются, расходятся друг от друга, они и сличаются, сходятся друг с другом. Их связь метафорична. Другое дело связь философа с ученым. С тем философа объединяет не метафора, а метонимия, перенос внимания. Только ученый переносит свое внимание с целого на часть, а философ заостряет свое внимание на целом, а не части.
        Метафоричность связи философа с поэтом проявляется в том, что они работают с формой.  Только форма у поэта декоративная, композиционная, а у философа конструктивная. Философа занимает не декор, не деталь, а идея. Он конституирует мысль в качестве понятия из идеи, которая ему дана. Поэту, художнику дана не идея произведения, а вещь, в частях которой он ищет композицию, как она устроена. Художник любуется вещью и пытается передать карандашом, кистью, а поэт словом образ предмета в деталях, а не вне их. Для того, чтобы увидеть предмет как эстетическую ценность, как художественное произведение (артефакт), ему следует составить из них композицию в своем сознании, собрать в одно живое целое, доступное прекрасному (гармоническому), низменному (комическому) или возвышенному (трагическому) чувству. Для эстетического вкуса есть гармоничное, нормальное и есть дисгармоничное, ненормальное или безобразное. Только это не натуральное, естественное безобразное, но, напротив, искусное, эстетическое безобразное. От такого безобразного можно получить эстетическое наслаждение. Только это будет наслаждение формой, а не содержанием безобразного. Дисгармонично и возвышенное, но не само по себе, как комичное, а позицией эстетического созерцателя, чувствующего превосходство предмета над собой, субъектом. Это драматическая позиция.  Только в прекрасном искусству удается уравнять субъекта с объектом эстетического любования (созерцания). Это уравнение растворяет творца и зрителя (слушателя, читателя) с артефактом.
        Таким образом, дополнение одного конечного (субъекта) другим конечным (уже объектом) создает иллюзию связи с бесконечным, ибо наложение одного конечного на другое размывает их границы и вот тогда наслаждение является бесконечным, бесформенным, неопределенным. Так стирается грань между субъектом и объектом художественного творения и восприятия. Эта грань обнажается, как только мы предаемся не чувству прекрасного, но размышлению, включаем в дело ум и отключаем чувство. Вот тогда нам является сама идея художественного произведения – идея в образе как прообраз – в качестве бесконечного, неисчерпаемого в толковании содержания в конечной форме выражения.
        Искусство выразительно, а философия содержательна (идейна). Возможны гибриды (кентавры). В них есть и выразительность, есть и содержательность, но нет и чистой чувствительности, и чистой идейности. К слову сказать, художественная идейность вторична, но не идеологична. Идеологичность – это уже третичность идейности, заинтересованность ею в значении политического использования как целедостижения. Сама идея недостижима, и философ это прекрасно знают. Другое дело, идеолог, - он не знает и знать не хочет. Поэт же может увлечься идеей, но обязательно в образе предмета или лица. Причем его увлечение будет отличаться эстетической незаинтересованностью, иначе оно утратит душевность, чувствительность, потеряет саму художественность в материальном как уже чувственном, телесном без души. В этом смысле в искусстве есть значение и даже есть значимость как явленный поэту сокровенный смысл. Загадка искусства как раз связана с тайной смысла как душой уже не тела, а формы. Формой души и является разум как тело духа. Эта тайна все переворачивает с ног на голову, одно подменяет другим и выдает за другое. Почему это происходит? Потому что только так можно представить себе и помыслить превращение уже не натуры в культуру, а культуры в сюрреальное.
        Как следует обращаться с женщиной? С женщиной нужно обращаться как с женщиной. Другого языка она не понимает. Но если ты обращаешься с женщиной, как с женщиной, ты сам должен оставаться мужчиной, а не человеком. Человеком нужно становиться по обстоятельствам. Таким обстоятельством является капризность женщины, ее каприз, чтобы к ней относились как к человеку. Что ж относись к ней как к человеку, если хочешь остаться с ней. Только учти,  - это женский каприз, который и есть принцип ее жизни как женщины.
        Другое дело, если женщина живет не данным ей от природы предназначением, а является личностью, если принципом ее жизни является она как личность, как заданность, а не данность, природа, натура.
        Женщина, мужчина – это натура, естество, человек – это душа, культура, искусство. Есть еще дух, но он трансцендентен не только женщине и мужчине, но даже человеку. Правда, человек может выйти на коммуникацию с духом, как животное может выйти на контакт с душой, если обнаружит свою экзистенцию (не наличное, а личное существование), которой трансцедентально, не прямо доступна в эссенции (сущности, идее) трансценденция (сверхбытие).
        Когда говорят, что у «этой» женщины мужской ум ошибаются. В этом случае нужно иметь в виду ум человека, а не ум мужчины. Уместнее будет сказать, что женщина не тоже мужчина, а тоже человек. Умной может быть и женщина, а не только мужчина, правда, при условии, что она забудет, что является женщиной. Характеристикой мужчины является мужественность, сила, а не ум. Характеристикой же женщины является слабость, которая компенсируется хитростью. Женщина от природы хитра, а не умна. Это человек и не от природы, а от усилия, культуры умен.  Хитрость женщины состоит в ее интуиции, которая заменяет ей логику. Это душевная проникновенность. Но для человечности ей не хватает сознательности, идейности, свойственной человеку. В человеке интуиция становится интеллектуальной.
        Мужчина же хитер не интуицией, а волей, не тем, что он рожает, а тем, что он делает. Если женщина становится человеком благодаря развитию интуиции в разум, то мужчина становится человеком  с помощью воли, усилия быть им.
        К сожалению, человек умен, то есть, является собственно человеком или разумным существом, если он схватывается, берется только как родовое существо, то есть, все человечество во всей его истории, как в прошлом, так и в будущем, в перспективе. В виде индивида человек есть разумное существо только в условном, переносном смысле, за вычетом его животной, социобиологической данности в  виде мужчины или женщины.
        Дома человек должен становиться мужчиной или женщиной, то есть, возвращаться в свое животное, социальное состояние. Животность человека является общественной (социальной). Человек в доме есть та избыточность, которая мешает ведению домашнего хозяйства, элементами которого являются мужчина и женщина, наряду с предметным (бытовым) миром (ладом) и домашним скотом.
        Философия и не-философия. Философия похожа на науку своим методом изложения. Но творческим построением (конструированием) она напоминает искусство. Также как и искусство, философия имеет личный характер и связана с экзистенциальным опытом мыслящего. Однако если искусство и наука имеют дело с конечным объектом своего стремления, то философия, как теология, выходит уже на бесконечный объект трансцендирования. 
        Быть или казаться? Гамлет задавался вопросом: «Быть или не быть»? Это был не его вопрос, ибо он отвечал на другой вопрос: «Быть или казаться»? Народ, точнее, люди из народа задаются гамлетовским вопросом чисто риторически (это «вульгарная риторика» или «антириторика»). Почему же риторически? Потому что демонстрируют самим звучанием вопроса ложность такого выбора, скрадывая это выбор, - не выговаривая разделительный союз «или»: «Была не была». Этот фразеологизм выговаривается, когда человек отказывается от выбора, так как выбор превращается в гадание. Так говорит человек, оказываясь в ситуации буриданова осла, стоящего между двумя охапками сена. Что же предпочесть это или то, иное? Но та ли это ситуация? Гамлет ставит вопрос, а осел Буридана только выбирает. Причем он выбирает из того, что не отличается на глаз от другого. Где же здесь выбор? У Гамлета в самом вопросе проговаривается предельность вопрошания: быть или не быть. Это вопрос о самом бытии, о существовании. То есть, в самом вопросе есть часть ответ о том, что он уже есть. Другая часть ответа заключается в том, продолжать ли ему быть или нет, кончиться, покончить с ним, с бытием, но тогда и с самим собой, стать ничем и никем. Это в подводке вопрошания. Но в его доводке он уточняет его, переформулирует, теряя при этом его предельность. Можно, конечно, сказать, что он конкретизирует вопрос, делая его менее абстрактным, отвлеченным от жизни и более прагматичным, практичным, подталкивая себя тем самым к выбору. Смиряться, сгибаться под ударами судьбы или сопротивляться самой судьбе, тому, что на роду написано? Следует ли сопротивляться своей карме? Или, напротив, принять все таким, каким оно есть? Тень ли отца, отравленного короля, беспокоит, мучит Гамлета? Не является ли она симптомом его сомнения в том, своей ли смертью умер его отец или ему помогли его мать и дядя? Ведь если это убийство, то кто убил? Тот, кому это выгодно. Кому выгодно убийство короля? Его брату, ведь после смерти короля он стал королем по старинному обычаю датчан, то есть, викингов передавать власть не от отца к сыну, - по вертикали, парадигмой, а по горизонтали, по соседству, синтагмой, - от брата к брату. Нужно принять этот обычай, не сопротивляться ему. Или оказать ему сопротивление, наказать обидчика, пусть даже если он его дядя. Но таким образом, путем нарушения старого обычая, будет введен новый обычай передачи власти, - от одного поколения властителей к другому поколению.
        Почему Гамлет принимает решение сопротивляться ударам судьбы? Потому что убийство отца – это только первый удар судьбы. Второй удар судьбы – это соучастие матери Гамлета в убийстве, ибо она продолжает быть королевой. Она только меняет своего короля, выбирая брата прежнего короля. Таким образом, она остается у власти. Она как военный трофей была дополнительным стимулом убийства прежнего короля. Она же, Гертруда, и соблазнила своего деверя, Клавдия, убить мужа. Для чего? Она и так, при старом короле, правила. Но тот король был старым, а этот молодым. Затем он будет обязан ей своей властью. Значит, она будет править не только Датским королевством, но и им самим. Она будет шантажировать его убийством, будучи связана с ним круговой порукой. Их связывает преступление как исход борьбы за власть. Но в случае с властью важно не столько захватить власть, сколько удержать ее. Как можно удержать ее? Предупредив догадку обидчика новым преступлением – убийством уже Гамлета как соперника в борьбе за власть. Тем более, как можно не догадаться, ведь все тайное становится явным, когда случается. Грядет покушение на Гамлета. Гамлет об этом догадывается о том, о чем догадывается Клавдий, - восстановление справедливости через отмщение как старинный обычай уравнения является дополнительным стимулом в борьбе за власть. Именно возможностью убийства уже не только мужа, но и сына, для него племянника, Клавдий шантажирует мать Гамлета, утешая ее рождением их наследника. Для Гамлета – это третий, крайний, уже последний удар судьбы. Он вынужден оказать сопротивление, иначе его просто не будет. Вот, оказывается, почему он так ставит вопрос: «Быть или не быть». Если он смириться, согнется, то сломается, умрет, точнее, ему помогут умереть. Кто поможет? Его же друзья по страхом собственной смерти. Все так и бывает в жизни. Гамлет обречен сопротивляться. Но как можно сопротивляться? И тут на помощь ему приходит театр. Нужно притвориться, сыграть роль на сцене. Только сценой станет не театр, а сама жизнь во дворце. На такой исход выбора его наводит (индуцирует) приезд во дворец бродячего театра. Артисты этого театра разыгрывают сцену того, что сделает Гамлет в жизни. Перед кем они играют? Перед новым королем и прежней королевой. Они разыгрывают спектакль власти, показывают, что власть может быть спектаклем, что и случится в будущем, уже в наше, современное время, то есть, время во времени, в настоящем.
        Но Гамлет пытается показать, что это только игра. Что для этого нужно? Уже не быть, а казаться, показаться смешным, шутом. Шут не так опасен, как соперник в борьбе за власть. И он принимает роль шута. Но такую роль в его положении может играть только сумасшедший. Необходимо прикинуться дураком, чтобы его оставили в живых, для безопасности. Для Гамлета вопрос «быть  или не быть?», быть не самим собой, а уже просто быть, может быть положительно решен только таким ответом: «стать, быть сумасшедшим, шутом при королевском дворе». Теперь для Гамлета быть – это казаться. И он начинает вести призрачную жизнь – жизнь «живого трупа». Само положение в качестве сумасшедшего приводит  Гамлета к серии убийств. Он становится серийным убийцей. Так бывает часто с теми, кто подменяет себя и ведет уже жизнь не свою, а чужую. Он мало того, что убил себя как себя, но еще и других убивает не только морально, как Офелию, свою возлюбленную, но и физически, как, например, Полония, ее отца. Где же здесь выбор? Когда быть для него становится казаться, тогда его бытие становится не-бытием. И здесь он обречен. Не он выбирает, а его выбирают. В качестве кого? Бунтаря, разрушителя всего Датского королевства, в котором все прогнило. И почему? Потому что распалась связь времен: между временем отцов – прошлым - и временем детей – будущим. Нет настоящего между ними, ибо настоящее – это быть, а не казаться. Следует показать себя, но не в разрушении, а в созидании, творчестве. Гамлет разрушает, а творит Шекспир.
        И все же, что значит: быть, а не, напротив, не-быть? Это значит проявиться или быть непроявленным? Быть проявленным, чтобы не быть непроявленным? Или быть непроявленным, чтобы не быть проявленным? Являться или скрываться? Гамлет предпочитает скрываться. Но он не может стать невидимым. Тогда он прикидывается другим, отказывается в явлении от самого себя. Но долго скрываться под чужой личной невозможно. Он вынужден раскрыться и подставить себя под удары судьбы и умереть. Сопротивление судьбе смертельно. Он сопротивляется судьбе, но не как быстроногий Ахилл, а как хитро(быстро)умный  Одиссей. Но такое сопротивление в Новое время уже не спасает в Новое время, а губит героя. Герой не успевает опережать события своей мыслью, ибо уже заранее проиграл, сделал глупость,  - прикинулся глупым. Даже такая, мнимая, глупость, ложь во спасение не спасает, но губит человека, и не его одного.
        Не следует играть на доске глупости по-глупому. Все равно глупость обманет тебя тем, что ты сам проведешь, обманешь себя. По-умному не следовало, вообще, затевать такую глупость, - прикидываться дураком. Нужно было просто исчезнуть, на время. Но тогда не было бы трагедии «Гамлет». В трагедии действует не герой, а рок, не герой играет, но судьба героем. В этом заключается не добрая, а злая ирония судьбы. Судьба повторяется, но уже не как мировая драма, а как личная трагедия. И она не есть комедия, ибо комедия смехом спасает то, что не может трагедия спасти слезами, - смыслом развития. Трагедия не развивает, она обессмысливает само течение, уже не развитие, жизни. Данте назвал свою Комедию Божественной, ибо она спасла его в раю от забвения в аду. Своей трагедией «Гамлет», как, впрочем, и другими своими трагедиями, Шекспир лишил человека веры в спасение. Нет спасения, ибо выбор в любой сторону ведет к смерти, к торжеству судьбы как жнеца жизни, срывающего ее цветы. Герой любой трагедии  является без вины виноватым и несет наказание за преступление,  на которое обрекает его судьба. Где здесь смысл? Налицо явная бессмыслица бега белки в колесе. Трагична сансара как борьба за жизнь ради удовлетворения желания жизни как власти над самой жизнью. Комична нирвана как отказ от такого желания. Жизнь есть комедия, а не трагедия с точки зрения уже не страдания проявления, а покоя непроявленного. В нем всегда можно быть другим, не таким, каким являешься. В жизни другим являешься не ты, - ты тот же самый,  - а сама жизнь.
        Лицемерная культура и циничная цивилизация. Традиционная культура есть культура лицемерия. Такой культуры придерживаются консервативно настроенные люди или «люди-консервы». Они «обморожены» традицией. Главное в такой культуре сохраниться, не протухнуть. В таком «обмороженном», традиционном виде даже «гавно», а всем известно, что является «гавном», уже не совсем «гавно», ведь оно не пахнет. Лицемеры или традиционные люди прячут свои пороки, выставляя вперед свои добродетели. Традиционная культура поощряет сословность. Ярким примером такой культуры является английская культура викторианской эпохи.
        Напротив, циничные люди как массовый тип социального существа составляют уже не культуру, а цивилизацию. В цивилизации, не в пример культуре с ее культом морали (долга), в котором нрав человека сведен к долгу (совесть к стыду: быть порочным стыдно, поэтому лицемеры прикрывают его добродетелью), выставляется на первый план порок, а прячется добродетель. Цивилизованные люди любят делиться друг с другом пороками, им нравится демонстрировать свою порочность, например, сексуальные извращения (педерастия, лесбиянство, трансвестизм), сребролюбие и стяжательство, лишение себя сознания с помощью наркотиков, алкоголя и пр. Цивилизация поощряет массовую унификацию, демократию. В ней нравственность сводится к морали, а мораль понимается как право, т.е. отношения между людьми сводятся к отношениям между вещами. Это и понятно, ибо в цивилизации сам человек превращается в вещь среди вещей, их представляющих в качестве капитала, человеческого капитала или вещи. Ярким примером такой цивилизации является современная американская демократия либералов. Унификация в ней достигла уже пика бессмыслия, не только уравнивания права людей, но  и стирая естественные, биологические различия между ними в языке. Поэтому не случайно цивилизованные люди перестают размножаться и меняют свою половую идентичность. Естественно возникает подозрение в том, что цивилизация появилась для уничтожения человеческого рода. Инстинкт самосохранения живых существ мешает такому уничтожению. Поэтому приходит на ум простое объяснение появления такой цивилизации в связи с перерождением людей помимо их воли и сознания под влиянием существ иного мира, в которых они превращаются. И эти существа далеко не ангелы, а сущие демоны. Такое объяснение приемлемо для человека мифа. Напомню: миф является естественной установкой традиционного сознания человека лицемерной культуры.
         Вера и разум (мысль). Чтобы верить, не нужно думать. Вера не допускает сомнения как исключения веры. Но она, вернее (?), верующий может имитировать мышление в целях апологии своей веры и критики иной веры или неверия. Чтобы думать, не надо верить, - в мышлении можно вполне обойтись без веры.
        Сон: его сущность и причина. Сущностью сна является представление того, что стоит. Так для чего снится, представляется? Для устойчивости того, что стоит. Стоит ли? Стоит, ибо стоять – значит существовать. Следовательно, сон есть представление существования, его подставка. Причина сна заключается в том, что он вызывается к бытию, существованию для того, чтобы бытие воспроизвелось, установилось. Для этого сон как представление бытия есть его подстановка и подстава, так как сон выдает себя за бытие, за то, что есть, представляя в своем собственном виде. Сон есть бытие как его иллюзия, от которой бытию следует отличиться в качестве яви. Сон нужен бытию, реальности, чтобы быть ей – быть явной. Реальность скрывается во сне. Открывается она, когда становится явной, самой явью, уже не представляется (репрезентируется), а является (презентируется) в качестве презента, дара бытия. Сон как иллюзия, представление необходим бытию, чтобы оно установилось, стало ставшим. Как только бытие станет, так устанет и опять заснет, чтобы снова пробудиться от сна. Это будет бытие уже кого-то, кто проснулся? Для чего проснулся? Для представления себя в качестве реального, существующего. В этом смысле жизнь проснувшегося есть сон во сне, ибо, просыпаясь, он оказывается в другом сне как в представлении представления. Ведь чем занят тот, кто проснулся от сна? Тем, что он пытается вспомнить, представить себе то, что видел во сне. Тем самым, будучи существующим, он занят представлением, подставкой своего существования.
        Модальности творчества. Когда речь идет о творении, то имеется в виду то, что есть невозможная возможность. Для того, чтобы она была необходима возможность невозможности. В творении то, чего еще нет в наличие (как наличного), становится тем, что есть как актуализация возможности. Если мы говорим о творении всего из ничего (имеется в виду учение о творении мира Богом в авраамических теологиях), то подразумевается это все вне Бога. Но так как вне Бога нет ничего, то это все в ничто. Теологический Бог творит мир не из Себя. Почему? Потому что если бы Он творил из Себя, то сотворенным было бы одной природы с ним. Так как природа у теологического Бога духовная, то есть, не материальная, иммматериальная, то и мир был бы духовным, а не материальным. Но в теологии имеется в виду творение Богом не только мира духовных существ, но и существ душевных, живущих в материальном теле в материальном мире. Последних он творил и творит не из Себя. Тогда творит из кого или чего? Человека отн вторит из того, что уже сотворил до творения человека, то есть, из материала мира. Но сам то мир Бог творит из чего? Если Он творил и творит из ничто, то сотворить мог и продолжает творить ничто и ничего больше, то есть, больше нуля.
        Значит, Он не творит. Но нет творит. Тогда из чего? Из неопределенного материала, который определяется по мере творения. Этим материалом является первоматерия или сама возможность как таковая, то есть, возможность возможности. Она не есть уже возможность невозможности, ничто, но возможность что, в данном случае только возможности. Из нее можно уже творить. Если она является возможностью чего? Возможностью творения, возможностью мира. Эта возможность уже не самой возможности как противоположности возможности невозможности, но возможность того, чо может актуализироваться в наличность. Бог творит мир из возможности мира. Мир возможен до творения как замысел, идея. Эта идея мира чисто духовная, то есть, она уже актуальна как духовная, но не актуальна еще как материальная, ибо она материализуется, воплощается в материале при локализации, определении, если есть место (пространство) и время.
        Творение мира и человека Богом есть творение самого Бога как творца, как причины творения, - это с одной стороны. С другой стороны, творение есть творение самого мира как становления и осуществления его как ставшего, материализованного. Так в акте творения то, что было одним, становится двойственным: Творящим (Богом) и сотворенным (миром, человеком). В творении, воплощении Бога-Духа в материале в качестве Души мира и разумной души в теле человека, происходит разделение между Богом-Творцом и и материальным миром-творением. Но этим творением, материализацией, материальным выражением, представлением Бога миром последний (мир) поддерживает свое существование в качестве материального. Поэтому в акте творения духовное непосредственно материальным.
        Опосредствованно мир может представлять Дух только отвлеченно в сознании, когда доходит в своем развитии до человека как сознательного существа. Такое не материальное представление Бога является идиллическим, то есть идеальным не в бытии, существовании как духовное, но в сознании как разумное. Дух является человеку как душе в материальном теле в качестве разума. Человек же творит с умом из идеального в сознании, а не в бытии, то, что в материале мира становится, творится как вторично, искусственно или технически материальное.
        Таким образом, выходит, что Дух творит материю. То, что существует сотворенное, определенное безначальным и бесконечным (беспредельным) духом его конечное воплощение, существует материально, то есть, ограничено местом и временем. Его понимание как сотворенного, то есть, образа и подобия является пониманием самой материей, естеством творения в качестве интуиции. Дискурсивное же понимание является уже не буквальным, но иносказательным, в переносном, символическом смысле, предполагающим вторичную буквализацию, то есть, использование уже слов  не как имен вещей, а слов как имен имен. При этом понимание становится не идеальным, но утрированно идеальным или идеализированным, то есть, идиллическим, идеологическим. Чтобы понимание стало духовным, необходимо возвращение к материи, но уже материи не словесной или живописной (наглядной), а умозрительной, медитативной, идейной. Тогда такое понимание является качестве видением самих безвидных  (ненаглядных) идей.
        Сумасшедший от узости ума. Человек может сойти с ума от заключения себя в клетку представления. Все, кто представляют себя, уже больны умом, с него сошли, ибо возможно представлять не себя, но другого. Единственно, что можно, не сходя с ума, так это представлять себя не как себя, а как уже другого. Почему же? Потому что представление себя уже есть иное состояние ума, чем присутствие в нем (в уме).
         Социальность человека. Как мужчина нуждается в женщине и женщина нуждается в мужчине, так и человек нуждается в другом человеке. Так как обыкновенно человеком становится мужчина или женщина,  то человек находит другого человека в том, кто был и является мужчиной или женщиной. Как правило, мужчина находит человека в женщине, а женщина в мужчине. Они нуждаются друг в друге не только физически, телесно как мужчина или женщина, но и душевно как люди. Тогда их мужское или женское достоинство есть явление человеческой сущности. Эта сущность, пребывая в себе, ищет проявления для себя. Но для себя оно может стать только посредством другого человека. Человеческая сущность есть связь человека с другим человеком. Эта связь идеальна в сознании человека, но в своем телесном проявлении она материальна. Ее материальность носит социальный (общественный) характер. Она может быть направлена и на того же человека, то есть, на самого себя. Но и в этом случае человеческая сущность для полноты выражения должна осуществиться посредством другого человека. В каком это смысле? В том смысле, что другой может подарить тебе самого тебя через себя. Через другого человека ты сам к себе же и вернешься. Причем это возвращение к себе обернется дополнением тебя в виде вашего с ним потомства. Так жизнь устроена, что социальность человека становится естественным продолжением его животности. Человеческая жизнь есть уже не только жизнь животного, но намного больше и лучше в качестве жизни существа с разумной душой. В разуме человеческая душа обретает целостность в качестве его части.
        На разумном уровне развития индивидуальная душа достигает равновесия, встраивается в порядок душ и становится сознательной, личной, с сознанием себя. Этот порядок душ разумен, ибо разум есть не индивидуальная инстанция, но всеобщая, но проявляется она индивидуальным образом. Если душа становится явлением всеобщего разума, то она делает индивидуума (человека) личностью. Личность понимает себя как явление Я. Это Я есть в человеке. Оно может служить человеку, быть для него. Но человек, если он личность, не может не понимать того, что оно, это Я, есть, имеется в виду (в идее) и у других человеков. Оно связывает, объединяет их в одно Я. Я инвариантно. Его вариациями являются Я человеческих личностей. Это я и есть дух. Вдохновляясь, люди как личности узнают друг друга. Они узнают друг друга только потому, что в них узнает себя одно и тоже Я. Это Я и есть Бог.
        Если, все же, человек начинает использовать это Я в своих интересах, то есть, подменяет Я самим собой, отождествляет Я со своей персоной (личностью), то Божественное Я тут же обращается в свою прямую противоположность – демоническое Я, иллюзию Я, которое может погубить человеческую душу. Иллюзия Я есть эго (ego), ложная идентификация Бога (Духа) человеческой личностью. Вот тогда человек начинает считать себя уже богом. Но он не Бог, а только явление Бога ему как сознанию, которое таким образом становится самосознанием.
        Не надо путать явление с сущностью. Явление или существование совпадает с сущностью только в самом Боге, но никак не в человеке и даже не во всем человечестве или в целом мире. Ни отдельно взятый человек, ни все человечество и даже не весь мир не есть Бог. Но это не мешает им быть соответственно материальным, телесным и душевным явлением Бога. Бог существует как человек, как люди, как мир, - вот именно «как», - но не есть ни человек, ни человечество, ни мир. Он есть и больше, и лучше, - Дух, - и в качестве Духа Он творит все перечисленное, так сказать, материализуется, определяется, ограничивается этим в качестве меры этого.
        Мужчина или женщина в качестве души в теле, достигнув разумного уровня развития, может уже совершенствоваться в своей душе, духовно (Богом, с его помощью) возрастать к совершенству. 
        Преподавание философии в вузе. Учебная философия. У философии с образованием студентов в вузе большие проблемы. Как правило, ей не владеют не только студенты философских факультетов (о студентах прочих факультетов и речи нет), но преподаватели философии. Они эксплуататоры, но не ее лично, а только собственного представления философии. К счастью, философия не их служанка. Как госпожа мысли она расположена к мыслителям (настоящим, чистым философам, без всякой инородной – педагогической или научной  -  примеси), а не к учителям житейской (бытовой) мудрости и тем более дидактикам от философии, использующим философию для забивания «бедной головы» студентов всяческими прописными истинами – идеологическими представлениями, - которые в философии составляют лишь «философские мнения» (так называемые «философемы»), но далеко не знание и тем более мысль, идею. Знание в философии есть факт, материал, из которой готовится мысль. На пути к своей цели – идеи – мысль становится понятием, точнее, находит себя в виде понятия, понимается им как мысль.
        Философия является проблемой для образования вообще. Только на уровне высшего образования она начинает осознаваться как проблема. На среднем и нижнем уровне образования она вообще не осознается и не узнается как сама по себе. Там она находится еще в себе, в коллективном бессознательном учеников. На поверхность сознания она всплывает только у студентов, магистрантов, аспирантов и преподавателей. Но всплывает в качестве чего? Разумеется, иного для их сознания, для их мысли. Своей философия может стать, если человек сам научится мыслить. В принципе, ей можно научиться. Причем научиться только самому. Научиться не сразу, а потом, когда-нибудь, может быть, если прежде не умрешь. К сожалению публики, подавляющее большинство людей так и не успевает ей научиться. Для чего тогда учиться? Неужели не понятно? Для того, чтоб начать то, что не имеет конца. Именно поэтому философии нельзя научить. Поэтому когда преподаватель занимается со студентами философией, тогда он тоже, как и студенты, учится у философии, в лучшем случае, в качестве первого, старшего ученика. По этой причине всякие оценки в философии имеют условное значение. Это значение настолько условно, насколько оно философично.
        Философ ищет идеи. Идеи оставляют для него следы в сознании. Это мысли. Следуя путем мысли, мыслитель приходит к понятию (смыслу) или пониманию. Философ – это мистик идеи и рефлектор (спекулянт) понятия.
        Ученый же ищет не идеи, а знания как результат разрешения проблемы. Его манит не тайна, как философа, посвященного и ей причащенного, а загадка, на которую он находит отгадку. В этом смысле ученый не мистик, а маг. Он не причащается, а открывает, демистифицирует, разоблачает, обличает тайну как открытие. Он профанирует сакральное. Идеолог же, напротив, сакрализует профанное, возводит в культ, делает безусловным условное. В качестве идеолога и выступает учитель философии или ученый философ. Научный философ ищет философию, но находит науку. Философский же ученый ищет науку, но находит философию. В научной философии есть наука, но там нет никакой философии. В философской науке от философии остался лишь ее след превращения в науку. В ученой же философии есть все, что угодно, но нет даже науки. От философии же есть одно название.   
        Становиться человеком. Человеком нельзя стать, но можно становиться. Это почему? Потому что человек – возможное, а не реальное существо. Человек как реальность есть не человек, а живое существо. Но это такое живое существо, которое не довольствуется просто жизнью. Он стремится к осуществлению ее смысла. В этом качестве он и есть возможный человек. Он будет становиться таковым тем больше, чем чаще мы будем относиться к нему как к человеку. В этом же смысле можно говорить о женщине, что к ней нужно относиться как к человеку, как к матери своего ребенка, как к другу по жизни, как товарищу по несчастью быть не тем, кем являешься, а кем можешь быть, - человеком.
       Японский характер. Сегодня вечером смотрел фильм Владимира Познера про Японию и японцев «Обратная сторона кимоно». Это была последняя серия фильма. Так что скрывает японское кимоно? Кимоно – это обертка. В него завернут японец, японка как конфетка. Сладкая ли это конфетка или горькая, а, может быть, кислая? Это восточная сладость, от которой у европейца, есть такая вероятность, скрутит живот и он естественно побежит в туалет. Организму ведь не прикажешь. Так и от русских прелестей у иного басурманина живот окажется в расстроенном состоянии.
        Японская конфета горчит тем, что Познер назвал долгом («он» по-японски) или чувством зависимости человека от всех, начиная с родителей. Каждый японец находится в неотплатном долгу перед обществом, семьей, родителями, государством, императором и пр. Познер не может скрыть своей неприязни к так понимаемому долгу. Хотя, надо отдать ему должное, он ничего не говорит сам, а находит таких японцев, которые критикуют свой, японский образ жизни и систему воспитания (образования, обучения). Судя по кислой мине Познера, ему не нравится подавление личности коллективом. И тут Познер срывается и отвязывается не на японцах, а на советских людях, на советской школе, на советском образе жизни. Это плохо. Он осуждает такую школу. С какой точки зрения он осуждает? Разумеется, с американской точки зрения. Ведь он учился в американской школе, где развивались личные способности Вовы Познера. В советской школе, он судит по своим детям, которые в ней учились, способности его детей не развивались, но подавлялись серой массой учеников.
        Голос Познера вещает за кадром о единообразии японкой школы. Познер употребляет не то слово, несмотря на свое бахвальство тем, что он «независимый журналист». Независимый от чего?  От правильного употребления русских слов или понимания того, что он говорит? В его случае – случае похвалы разнообразию или многообразию следовало с осуждением говорить не о единообразии, но однообразии. Но Познер не в ладах с немецкой диалектикой, - ему как французу («лягушатнику», винолюбу) немцы («боши», «колбасники», пиволюбы) не нравятся. Диалектик знает, что единообразие есть средний термин между двумя противоположностями: многообразием и однообразием. Единое есть зараз и одно во многом и многое в одном. Но наш журналист так и не научился думать в понятиях, как немец. Пижонство мешает. Он умеет только идеологически представлять, что свойственно французу, то есть, видеть все с двух сторон: с одной стороны, он как индивидуалист, с другой стороны, японец как коллективист. Он дружит со значением, но не дружит со смыслом. Для значения у него есть глаза, а для смысла у него нет ума. Французы скептики. Для них характерна как для скептиков контрадикторная изостения, то есть, склонность доводить до предела, сводя к бессмыслице то, что им не нравится. Но этого мало. Познер, получив образование в США, многое усвоил у англосаксов, например, их позитивизм (фактологию) и утилитаризм (в американском варианте прагматизм).
        Японец – азиат. Азиаты любят коллектив и не любят из него выделяться, иначе станешь «притчей во языцех, « белой вороной». Познер как европеец и американец любит выделяться из коллектива. Поэтому он и независимый журналист. Тогда зачем ему Иван Ургант? Для рейтинга? Или одному скучно быть? И в своей программе и в телепоездках по миру он выбирает другого в качестве собеседника и спутника. Если спутник, то зачем старый? Для этого достаточно самого Познера. Пусть будет молодой, для развлечения. В качестве такового вполне годится комик Иван Ургант.   
        Еще показательнее оказался разговор о роботах. Дело не в том, что не только человек использует технику, но и техника начинает со временем использовать человека. Только умные люди это понимают не буквально, а в переносном смысле. Это в каком смысле? В том самом, - не сама техника использует человека, а технический человек начинает пользоваться не только другими существами, но самим собой как механизмом с цифровым пошаговым алгоритмом. Так появляется человек-робот. Это не робот превращается в человека, а, напротив, что намного хуже, человек превращается в робота. Прежде он был слугой животного царства, а теперь стал слугой царства техники. Ведь прежде в роли техники выступала традиция с одномерным ритуалом и глупым (натуральным, буквальным) мифом, его  кругом описывающим, срезая острые углы смысла. Со временем миф стал более изощренным, замысловатым.
        Но Познера интересует не это. Его занимает идеологическое представление как журналиста и публициста. Ему важно делить людей на пшеничных и рисовых, любителей вина (тонких людей) и любителей пива (грубых людей). Кстати, американцы есть дети не пшеницы (водки), а кукурузы (наркотиков). Мир по мнению журнального идеолога делится на вольных индивидуалистов и невольных коллективистов. Что нужно делать по суждению «нашего» журналиста? Нужно соизволить превратиться из коллективиста в индивидуалиста. И тогда будет тебе счастье. Японцы-коллективисты так и остались непонятны ему. Его последние слова посвящены тому, что необходимо еще раз посетить Японию, чтобы в ней разобраться. А то получается нечто непонятное, прямо что-то иррациональное: чем больше познаешь японцев, тем меньше их понимаешь. Так всегда бывает с идеологией и с идеологами. Почему? Потому что они делят мир, но не делятся в нем, оставаясь каждый при своем. Так обстоит дело с любимыми Познером американскими демократами, для которых свои же собственные республиканцы-консерваторы чужие. Вот они с ними и воюют на идеологическом фронте, нарушая их демократические (гражданские) права. От них не отстают в отчуждении и консерваторы, обвиняя демократов в склонности к половым извращениям, вроде гомосексуализма и прочих сексуальных перверсий. Оно и понятно: поздний капитализм – это пик развития системы отчуждения человека от человека и от самого себя и в необходимое рабочее время и в свободное от работы время развлечения, а не духовного труда.
        Показательным стало неприятие Познером как человеком европейской культуры чтения японской массовой культуры разглядывания детских картинок (манга). Почти все японцы от малого до великого не спроста посвящают свое время этой детской забаве. Японская культура в сегменте манга свидетельствует об инфантильном характере японцев. Однако и в этом осуждении японцев Познер оказался непоследовательным, так как вполне сознательно высказывается о своей любви к США и ее культуре, высшими достижениями которой являются комикс (comics - глупые истории в картинках в качестве американских манга), предназначенный для людей, которые с трудом читают текст, любовные истории (love story), вестерн (western), детектив действия (action) и боевик (blockbuster) для агрессивных и психически неуравновешенных людей. Большинство американцев книжек, помимо комиксов, не читают, а если и читают, то читают «ридерс дайджест» (Readers Digest)  - журнал для семейного чтения, в котором содержатся краткие пересказы литературных произведений. Впрочем, сейчас в связи с повсеместным падением уровня культуры, ее омассовлением, вульгаризацией во всем мире, связанным с «цифровым просвещением» городских и сельских низов, это основная продукция культурного потребления «для души» американцев стала «духовным хлебом насущным» и для прочих народных масс. Немногочисленным интеллектуалом, занятым обслуживанием власти и народа, остается только вспоминать с горьким сожалением о былых временах существования «высокой культуры». Сейчас эта культура не развивается, а сохраняется только как музейный экспонат или технически репродуцируется для ознакомления потребителей. Бывшие творцы превратились в «грамотных потребителей», указывающих «безграмотным потребителям», как правильно, с художественным вкусом, душевным тактом и эстетическим удовольствием потреблять «духовную продукцию». Теперь они не творят, а только продуцируют технические модели, бывшие некогда художественными и интеллектуальными произведениями (артами и артефактами).         
        Половой вопрос и посторонний. Как мужчина может относиться к сексуальным извращениям7 Отрицательно, не относиться. Другое дело быть ни на кого не похожим. Я как уже не мужчина в качестве данности, а человек в качестве заданности могу только приветствовать стремление человека походить не на другого, а на самого себя. Только зачем для этого менять пол или вести себя как женщина. Для того, чтобы не походить на других существ, но на самого себя, лучше практиковаться не в сраме, а в уме. К сожалению, все могут осрамиться, но не все могут поумнеть.
        Разум и сверхразум. Разум – это ум человека, то есть, тот его вид, который представлен и представляется человеком. Сверхразум – это ум сверхчеловека как более высшего существа, чем человек. Этот сверхчеловек всем нам знаком, но не все знают, кто он на самом деле. Он само человечество, то есть, все люди вместе взятые, не только в настоящем, но и в прошлом, и в будущем. Именно оно, это человечество и обожествляется людьми. Так люди служат друг другу. Служение людям в абстракте, в общем виде и называется религией. Тогда, естественно, напрашивается вопрос: «Есть ли Бог». Ответ: «Конечно, есть, но не про нашу честь». Довольствуйтесь тем, что можете себе представить, - друг друга, выдавая «это» за Бога.
        Автор и герой. Странные отношения связывают автора с героем его сочинения. Не побоюсь сказать: отношения прямо мистические. Иначе как объяснить такую сопричастность героя автору, что он ведает о тайных помыслах своего создания. Загадкой является сама способность автора создавать персонажа, его характер. Ведь герой должен быть живым, естественно действовать в пространстве и во времени повествования, ни на минуту не отпуская от себя внимание читателя. Иначе читатель потеряет всякий интерес к произведению и отложит книгу в сторону, забыв о ее существовании. Герой нужен автору для того, чтобы быть его ушами и глазами в сочинении, быть средством описания и изображения. Одновременно герой является предметом описания. В некоторых сочинениях, - в творениях автора от первого лица, - герой прямо занимает место автора, подменяет его. Автору так проще вести повествование, не разделяясь на образ автора в сочинении и образ героя. Тем более, что обозначая, выделяя свой образ, автор нарушает цельность повествования, расщепляет его на того, кто наблюдает со стороны за собственноручным повествовательным (романным, нарративным) действом, и того, кто является предметом наблюдения. Наблюдатель является читателю как он сам, ибо читатель невольно отождествляет себя с наблюдателем (автором, творцом), чему не сопротивляется авторское Я в силу своей имматериальности, если только специально не скрывается (щифруется) для того, чтобы создать ложное впечатление натуральности происходящего, как если бы происходящего само собой, своим чередом, как это бывает в настоящей, а не придуманной жизни.    
        Дьявол. Зачем он? Зачем он, вообще, нужен и в качестве кого? Он нужен в такой картине и истории мира, в которой центральное место занимает Бог.         
        Есть такое сомнительное выражение, которое претендует на интеллектуальность: «Величайшая хитрость дьявола заключается в том, что он убедил мир в своей нереальности». Редко можно встретить такую глупость, выдающую себя за умность. Дьяволу незачем убеждать того же человека в своей нереальности, ибо он и так по своей природе материально нереален.
        Другое дело, когда он желает прикинуться посланцем Бога и является человеку в ложном виде Спасителя, выдавая себя не за того, кем является. Является же он человеку для прямо противоположной цели – не спасти, но погубить человека. Вот для этого он и обманывает человека, - так легче с ним справиться, показывая всем своим призрачным видом свое абстрактное совершенство и соблазняя им человека отказаться от своей, положенной ему существенной материальности воплощения.      
        Поколение стеба.  Начиная с конца 50-х – начала 60-х ХХ века появляется так называемая «молодежь», у которой, видите ли есть «свою культура» как противная культуре прошлых поколений. Эта культура называется просто «контркультура». К сожалению, данное противопоставление до сих пор носит не культурный, а бескультурный, не то, что варварский, а прямо дикий характер. Культура так и не смогла полностью «переварить» дикость как натуральное, докультурное, точнее, внекультурное состояние людей. Прежде, например, в XIX веке, имел место конфликт поколений, описанный русским писателем Иваном Тургеневым в романе «Отцы и дети». Но он носил культурный характер. И дети, несмотря на всю свою эпатажность, были благородны. Но теперь, начиная с так называемых «молодежных движений» (битников, хиппи, рокеров, панков и прочей «подворотни»), уже третье поколение людей, даже остепенившись, продолжает вести контркультурный образ жизни. Почему? Да, просто потому что оно, как и предшествующие ему два других поколения, в своем составе содержат критическую массу ненадежных, неразумных существ.. Это я прекрасно вижу по своему поколению. Такому поколению нельзя доверить будущее. Они все воспринимают как «стеб», как мишень для насмешек. Нечто подобное как предупреждение уже было в начале XX века. Тогда в связи омассовлением культурного общества появилось много «хамов», которые заговорили своим «диким языком» примитивизма (авангардизма). В результате появился новый стиль «культурной жизни» - стиль «хамов». Ответом на хамство стал так называемый «серебряный век» русской культуры.
         Но современный стиль «диких» молодых людей, которые умеют только стебаться не вызвал никого противодействия в культурном обществе. Да и какое противодействие может быть в культурном обществе, если это общество обратилось в богему психически неуравновешенных и сексуально испорченных существ.
        Что такое философия и что нужно знать о ней ее любителям. Для любителей философия она есть любовь к мудрости согласно ее собственному названию. Так проще с ней обращаться. Но таким образом можно управиться не с ней самой, а только с ее названием, чисто номинально. Проблема сразу встает во всей своей величине, как только мы пытаемся определить не столько, что такое любовь, а что такое мудрость. Что она такое, если философия есть любовь, влечение, стремление к мудрости? Обычно мудрость представляют в качестве всезнания. Но это представление мудрости, а что такое понятие мудрости, необходимое уже не для представления, идеализации мудрости, а для ее понимания такой, какая она есть? Мудрость есть нечто такое, что нельзя не знать после «снятия» напряжения ума.
        Русская философия. Русская философия есть та же философия, что и греческая философия, индийская или немецкая. Только она существует уже на материале русской жизни и словесности. Русская философия много взяла у греческой философии, в частности, у такого философского учения, как платонизма, а также у классической немецкой философии, особенно у Шеллинга и Гегеля. Если древнегреческие мыслители и средневековые отцы церкви придали русской философии форму созерцания (умозрения) и помогли удержать в ней соответствующее ей содержание мысли, то новые немецкие философы заразили русских мыслителей деятельным (эффективным) характером своей философии и внушили им понимание идей в качестве трансцендентальных (предельных) целей разума. Русские философы стали полагать, что антиномический, противоречивый характер целей разума может быть снят не самим человеческим разумом, но сверхразумной верой в Бога.
        Что же нового вложили русские мыслители в философию? Какова их оригинальная, своеобразная лепта в нее? Она связана не с самой философией, а с тем положением, в котором оказались эти мыслители. Это положение является не собственно философским, но идеологическим. Поэтому русская философия не оригинальна, но оригинальна русская идеология, так называемая «русская идея». Эта идея заключается в том, что русская дума (мысль) является по-восточному созерцательной в своем становлении (размышлении), но по-западному деятельной в своем исполнении, изложении, результате. Русская мысль уже не как явление (свет) идеи, но как ее тень скатывается с философской точки («кочки») ума и погружается в «болото» идеологии. Что же представляет такая мысль? Она пытается представить место своей приписки – Россию – с одной или с другой стороны: Востока или Запада. Русские мыслители бьются над проблемой: какую сторону выбрать в споре консерваторов, вещающих об «особом пути» России, или либералов, призывающих русских на «столбовую дорогу» прогрессивного человечества. Вот и вся «философия».
        Правда, в русской философии фигурируют и не идеологические представления, а, если не философские идеи, то теологические символы, вроде мифологем Богочеловека, Софии как Премудрости Божией, мистической темы «воскрешения отцов». Этим порой увлекаются консерваторы, когда устают от своих ид-е(о)-логических культиваций. Или, напротив, научно истолкованные философемы, например, идеального или диалектики, чем злоупотребляют прогрессисты – эти материалистические идеалисты. 
         Смерть. Всему приходит конец. Конец жизни называется смертью. Любое действие заканчивается. Оно заканчивается результатом. В результате действие бездействует. Жизнь как становление, изменение данного, превращение в иное становится ставшей данностью. Дальше живет только память о жизни, ставшей смертью. Эта смерть есть часть, - мертвая часть жизни, то есть, часть жизни вне жизни как становления. 
        Смерть есть естественный результат жизни как зла. Жизнь зла. Пока ты борешься с жизнью, которая живет смертью живых, ты благ, являешься добрым и разумным существом.
        Философия есть любомудрие. С утра пораньше (спозаранку) на пробуждении (в состоянии боддхи) приходят умные (мудрые), а не глупые мысли, нас посещают идеи. Мудрость есть один разум, разум без добавки глупости. Один только разум и есть мудрость. Мудрость как одно есть во всем (во многом). Все вместе и есть одно (разумное) целое. Отдельно взятое из всего глупо. Все связывает вместе любовь. Она и есть связь многого, единство разного вплоть до противоположного. Поэтому предметом философии как любви к мудрости, к одному разуму и является одно во многом. Одним во многом является бытие. Явление бытия есть разум. Все в одном – это все (многое, мир) в бытии. Но равно ему и обратное: одно во всем – одно бытие. Любовь как таковая и есть разум и разум есть любовь. Разум находит себя в общении, называет, осознает, знает себя в слове. Единство бытия и разума есть истина, как согласие между ними, соответствие их друг другу. Бытие в сознании есть разум. Разум вне сознания есть бытие. Разум есть свое  иное бытия.
        Для человека все в одном есть только в сознании по уму, умом. Одно во всем есть тяготение всего ко всему или любовь, которая разлита по всему миру. Значит, все в одном – в уме, в разуме как мудрость. Одно во всем – это любовь. Поэтому философия есть одна любовь, есть занятие любовью, любовное применение, точнее, применение любви. Так занятие любовью или только приготовление к любви? Заниматься философией, философствовать – значит быть занятым любовью. Заниматься философией – это заниматься всем в одном, в разуме, в сознании. И, действительно. Быть со всем вместе можно только в мысли, мысленно, в размышлении. Все как мир доступен человеку только в размышлении, в мысли философски. Благодаря чему? Одному разуму, мудрости.
        Сущность мудрости заключается в идее. Идея есть явление духа, разумное явление духа. Дух является человеку в разуме. Значит, телом духа является разум. Дух является человеку в душе. Поэтому человеческая душа разумна. Но у человека тело, в отличии от духа, ангела, не идеально, совершенно, а материально, несовершенно, спутанно с прахом, с пылью, с примесью. У человека душа умная, а тело глупое. Поэтому душа управляет телом. Но тело сопротивляется, являясь душе в виде ее страстей, которые обуревают ее. Необходимо обуздать страсти и страхи, желания человека. Это может сделать только разум. Но разум чтобы управлять со страстями, должен войти им в доверие, стать для них своим, тоже страстью. Вот эта страсть, стремление к разуму, к одному разуму, влечение к нему, интерес только к нему, занятие любовью и есть философия как любовь к мудрости. Такая мудрая любовь одаривает человека в меру его человечности мудростью. Это человеческая мудрость. Человек настолько мудр, насколько человечен. Человечность делает человека универсальным.
        Естественно, заниматься любовью со всем миром, со всеми людьми, со всем человечеством невозможно. Это не в человеческих силах. Но можно заняться естественной, телесной любовью с одним из многих. В результате совместное занятие двоих друг другом породит, сотворит третьего, иного, чем они. Уже в самом естестве любовь созидательна. Со всем же миром можно заниматься любовью только в сознании, создавая его в нем. Тогда если в твоем сознании поселится разум как любовь ко всему, в сознании воцарится мир, гармония, универсальное равновесие, свойственное человеку по его мере, по человеческой мере, какая доступна только человеку. Эта мера и есть человеческий разум как измерение человека.
        Таким образом, заниматься любовью со всем миром можно только в самом себе, в мысли, мысленно. Вот почему философия как любомудрие требует от человека личного участие, полного (универсального) вовлечения самого себя в философию. Человек увлекается философией как любовью к чему? Ко всему. Но в чем? В одном, в уме, в разуме. Поэтому увлечение человека философией есть любовь к самой любви. Ближайшим образом такой сугубой любви является самосознание, то есть, любовь не к одному себе, но ко всему в себе. Такая любовь в себе носит умозрительный, мысленный характер. Для человека как телесного существа необходимо сделать любовь к себе любовью ко всему вне себя. Но он не может любить всех сразу. Тогда человек в лице мужчины начинает заниматься всеми по очереди. Кем всеми? Разумеется, женщинами, чтобы любовь дала свои плоды в виде детей. Вот, оказывается, почему мужчины полигамны. Человек же в лице женщины занимается любовью с одним мужчиной потому, что только так можно родить ребенка, от одного мужчины. Можно, конечно, родить ребенка следом за первым и от другого мужчины. Но кто будет заниматься первым ребенком, когда женщина будет творить следующего ребенка? Вот почему женщина моногамна.
        Итак, есть любовь к самому себе. Она абстрактна и несовершенна, ибо человек есть только часть целого. Ограничиваясь собой, он лишает себя всего остального, целого, поменяет целое лишь одной его частью. Любовь к самому себе есть любовь в себе, эгоизм Любовь, развиваясь в человеке, выходит из себя и проявляется в любви к другому. Она начинает жить в другом. Благодаря любви человек находит себя уже не в себе, а в другом человеке. Так любовь возвращается к нему, становится любовью для себя. Любовь в себе и для себя есть уже не абстрактная, а конкретная, реальная любовь, настоящий разум. Если она единит любящих, то она является их мудростью. Это уже не абстрактный, а конкретный, реальный гуманизм, человеколюбие. Это мудрая любовь. Мудрая любовь ко всем возможна для человека только в виде (идеи) философии в его сознании, на уме, в мысли. Идея в мысли – это и есть философия. Идея есть мудрость. Мудрость в мысли – это любовь к ней – к мысли. Но не только к мысли, а к самому знанию. Знание обретает себя, находит в мысли, если собрано, сосредоточено, находится в любви. Сосредоточено на чем? На идее. Мысль, сфокусированная на идее, дает знание, узнает его во всем как в материале познания.   
        Философия есть любомудрие. В философии мудрость является делом любви. Только делая что-то с любовью можно сотворить нечто. Делая (с) умом мысль, делая мысленно (мысль уже дело – дело сознания), мы творим разумом из мысли понятие в идее. Понятие есть дитя мысли, дитя мыслителя. Он творит ее умом, занимаясь философией, любовью к мысли (как явлением идеи) с идеей. Значит, философ в уме занимается любовью с идеей. В результате идейной любви из мысли появляется понятие, смысл. Смысл понимается. Понимается то, что натворил философ.
        Наконец, философия есть любовь. Это идейная любовь, любовь к идее, которая вдохновляет философа на мышление. Результатом такой идейно любви и является понятие, которым эта любовь возвращается к идее. Философия есть идейная любовь или любовь к идее, любовь к тому, что является человеку в мысли. Что же ему является? Дух. Значит, философия для философа, мыслителя есть любовь или вдохновение в мысли как явлении идеи. Вдохновение (в любви) рождает, пробуждает в человеке мысль. Из мысли как из материала своей разумной души человек изготавливает понятия, которыми понимает вдохновляющую его на мышление идею. Но идея существует не только в человеке. Она существует во всем как одна любовь, одно бытие, один разум. Идея как явление духа связывает в уме человека все в одно в виде мысли таким образом, что одно становится всем, миром. В чем? В бытии, в реальности. Вся реальность доступна (понятна) человеку только в мысли как понятие.
        Если философия есть любомудрие, любовная мудрость, то мудрость есть мудролюбие, мудрая любовь.   
       Теория заговора. Так как человек не все знает, то, что не знает, он подозревает, что не знает специально, потому что кто-то это утаил от него.
        Ум, мудрость и глупость. Дома мудрости – дома печали, дома глупости – дома радости.  Почему Эразм хвалил глупость? Потому что она приносит радость сознания того, что другие люди еще глупее, чем он сам. Ведь все прочие хвалили не глупость, а умность, ругая глупость. Глупо хвалить то, что приносит печаль, сознание того, какой ты дурак. Вот почему Эразм хвалил глупых, - они не ведали, что так глупы.   
        Право, мораль и нрав (нравственность). Современное общество является цивилизацией права, правовой цивилизацией. Право уравнивает неравное. Неравное натурально. Равное искусственно. Оно примиряет части друг с другом посредством вещей. Но право не мораль. Мораль еще не управляет обществом. Современным обществом управляет право, правовой, а не моральный закон. Правовой закон уравнивает людей посредством уравнения вещей, которым служат люди. Они любят вещи, прежде всего, вещь всех вещей, - капитал, и используют ради этого людей. Мораль может править посредством общего долга, внешним выражением которого является стыд, виновность перед другим, не вещным обществом капитала, а человеческим обществом, в котором главное общее – человек. Это уже после морального общество возможно общество человека или нравственное общество, в котором главное уже не люди в общем, а всеобщее в каждом человеке. Сейчас же нравственное или совестливое схватывается не как универсальное, но только как личное в значении частного, касающегося этоса, характера отдельно взятого человека.   
        Новая форма существования. Новая форма существования уже больше, шире, чем жизнь. Для нее как для себя – значит для другого, для всех. 
        Денежный вопрос. Вопрос денег – это вопрос не качества, а количества. В деньгах важно не то, что есть они или нет, а то, сколько их. То есть, деньги. Капитал – это количество, а не качество. Когда говорят о человеческом капитале, то человека сводят к вещной массе, к денежной массе.
        Капиталист и пролетарий. Капиталист – это хозяин капитала, а пролетарий (рабочий) – это сам капитал, переменный капитал, то есть, тот капитал, который приходит и уходит, переходит из рук в руки капиталистов. Капитал работает, работает на капиталиста. А вот капиталиста представляет, выражает политик, ибо политик есть представитель не народа, не капитала, а его хозяина. Причем именно во властных руках политика концентрируется капитал (экономия). Политик экономит на капитале – на народе. «Экономика (народ) должна быть экономной», как говорил великий эконом, Леонид Ильич. Так народная масса, рабочий люд становится слугой своего (капитала) хозяина. 
        Философия и наука. Если наука все упрощает, то философия все усложняет. Почему? Потому что наука ориентирована на результат, который тем результативнее, чем он проще, а философия ориентирована на процесс, который тем процессуальнее, чем он сложнее. Этим процессом является мышление, а результатом знание. Наука (ученый) знает, философия (философ) мыслит. 
        Кредо философа. Философ верит не в себя, а в свою философию, в Бога Душу Мать, то есть, в Мудрость. Его вера есть любовь к ней – к мудрости. Он надеется на то, чем не обладает. Он любит ее, а она нет, не любит, но испытывает его любовь, одаривая не собой (мудростью), но его теплохладным (не горячим) дыханием – разумом. И все ради спасения философа, иначе он сгорит в ее любви – мудрости. Вера философа – это идея. Идея является не словом, как в религии, а мыслью. Идея является уму в мысли в меру, в логическом порядке по смыслу (понятию).
        Среди людей он единственно разумен. Разум как целое всеобщее в нем, – в отдельно взятом, - является особенным разумом – умом. Все прочие люди наделены не умом, но чем-то иным, что более или менее напоминает его. Так ученые не разумны, но рассудительны, ибо пользуются не умом, а холодным (строгим и точным) рассудком для опыта. Деятели искусства сообразительны, то есть, сообразны образу, на который молятся как на образец (парадигму). Прочие, в ком есть коммерческая жилка или властная воля, находят себя в подделке ума – в хитрости.
        Все прочие, коих большинство, замену ума ищут в обычае, в бытовой привычке. Так проще обращаться с тем, что трудно, что дается трудом, с трудом.
       Союз дьявола и антихриста. На днях читал беседы по «высшей социологии» Григория Климова и наткнулся на упомянутое им представление Николая Бердяева о союзе дьявола и антихриста. Толкование такого представления, данное Климовым, меня удивило, и я задумался над его смыслом. Кто может быть антихристом? Из какой среды он придет? Из той же среды так называемого «божьего народа», из которой в мир пришел Иисус Христос как его противник или нет? Возможно, почему бы нет. Если Иисус Христос является Спасителем человека, человечества от греха как власти дьявола, то кем является антихрист? Он не может не быть тем губителем людей, который придет под видом нового спасителя, чтобы обманным путем не спасти, но погубить людей, все человечество. Но тогда он станет проводником дьявола, его посланцем в земном мире. Если это так, то кто такой дьявол? Это противник Бога как Творца человека и всего мира? Почему, вообще, дьявол противостоит Богу? Например, Климов полагает его символом дегенерации. Так ли это? Действительно, если дьявол есть противник Бога как Творца, то он является разрушителем творения Бога, его уже не генерации и градации, но дегенерации и деградации. Но зачем его связывать с «божиим народом»? Этот народ выбрал Бог, а не дьявол, во всяком случае, так этот народ говорит и убеждает в этом все другие народы. Не совсем понятно, вернее, совсем не понятно.
        Для ясности необходимо снова вернуться к фигуре (символу) Спасителя. Кем считал себя сам Спаситель? Он считал себя Сыном Бога. Бог – его Отец. Откуда такое представление? Ведь его нет в иудейском законе, нет в Ветхом завете. Его нет и в Коране мусульман. Почему же последователи Иисуса Христа так считают и приписывают такое самоописание Иисусу Христу? В царстве Духа нет тех отношений, которые есть в материальном мире. Поэтому именование Иисуса сыном Бога носит не буквальный, а символический характер. Но что тогда символизирует такой знак семейных отношений внутри Бога как Духа? Его имманентный характер. Богу имманентно не только его разумное, совершенное естество (природа), но и та природа, которая от него производна как творение от Творца своим разумным устроением. Через творение мир имманентен Духу как Творцу.
        Но Дух одновременно и трансцендентен миру как уже Дух по своей сущности, идее, ибо мир создан Создателем не из Него, а из того, что ему противоположно как Бытию не-Бытие, Что (Сущности) – Ничто (не-Сущность). Именно трансцендентность Бога, его трансцендентный эгоизм и символизирует дьявол.
        Иисус же, как второй Адам, символизирует не рождение человека, а его спасение от греха, связанного с разделением Адама на самого себя и Еву (Жизнь в миру). Разделившись, человек уже не может просто жить в раю, питаясь от древа жизни, он вынужден познать разделение, в котором таится как добро, так и зло, то есть. питаться от древа познания (отличия) добра и зла И если второй Адам приходит в мир для того, чтобы спасти людей, то антихрист появится для того, чтобы не освободить людей от греха, но, напротив, укрепить их в нем, что чревато Страшным судом над человеком. Он  подставит человека вместо себя для Божьего Суда.
        Русская, восточная и западная философия. Еще в начале ХХ века российский философ Владимир Эрн противопоставил восточную, в частности, русскую и западную философию, полагая три критерия разделения в онтологии, гносеологии и «социологии» (социальной философии) вместе с антропологией. В онтологическом плане или плане бытия, существования русская философия придерживается принципа реальности, а западная  -  меональности, в гносеологии, в самом познании русская философия держится логоса, а западная – рацио, и, наконец, в социологии русская философия персоналистична, а западная имперсоналистична В последнем разделении руссская философия персоналистична, является персонализмом потому что есть практическая, моральная философия. В ней акцент делается не на статичном, итоговом, результативном, готовом обществе (и человеке), а на возможном, не в ставшем, в развитом состоянии, а в становлении, динамике совершенствования. Русский персонализм есть тонизм; он основывается на личном усилии, на практическом напряжении воли. Есть волюнтаризм.
        Западная же философия есть рационализм. Она имперсональна, ибо ориентирована на объективном и эффективном (прагматическом) вещном результате опыта (эмпирии), нежели на субъективном и утопическом личном участии в идеализации реального, намного более важной для ребяческого сознания своей сказочной неуловимостью, чем в конечной реализации идеального, ясной и отличной для повзрослевшего сознания.    
        Такое противопоставление Эрном и его единомышленниками  восточной и западной философии условно и носит явно идеологический, а не философический характер. В западной философии имеет место не только рационализм, но и волюнтаризм. В ней есть все то, чего, кстати, в русской философии в связи с ее недоразвитостью в связи с детским, если не утробным, состоянием развития, в отличие от других восточных философий, как, например, индийской или китайской, еще не наблюдается как хорошего, позитивного, так и вполне негативного момента собственной развитости и совершенствования. Многое в русской философии заемного у той же западной философии, которая уже преодолела трудные места в детском, подростковом, юном развитии, давно стала совершеннолетней. Но у нее есть другая напасть – она миновала прогрессивную (зрелую) стадию в своем развитии и клонится к упадку, вырождению и полному исчезновению, вслед за индийской и китайской философиями, которые уже находятся в реликтовом, окаменевшем состоянии. И никакие попытки западных востоковедов и дилетантов-теософов реанимировать их не могут увенчаться успехом. Собственную способность оживить, модернизировать отжившую восточную философию, смешав ее с западной наукой, теософы прикрывают туманным флером, нет, не мистики, а тривиальной мистификации.
        Указанные Вл. Эрном черты русской философии есть характерные приметы возрастной (детской) болезни идеологизма в философии, когда она забавляется (играет) представлениями, не дотягивая в уме еще до понятия. Она так и не смогла и к двадцать первому веку повзрослеть, как это случилось с другими восточными философиями и с известными западными. У нее, у русской жизни, есть свой опыт, но те понятия, которыми она понимала и понимает его не свои, выросшие из нее как из земли цветы, а чужие, -греческие,  немецкие и пр. И только слова свои, русские слова да картинки (иконки), но понятия чужие. Надеюсь, что и понятия когда-нибудь да появятся свои, собственные. Пока же дает о себе знать, с одной стороны, непроизвольная заданность помышления в качестве пассивной активности, а с другой стороны, произвольная  мечтательность в виде активной пассивности. Но то и другое состояния далеки еще от подлинной эмансипации духа, готового к самостоятельному осознанию и пониманию.
        Вероятно, задержка с понятиями собственного творения, приготовления вызвана идеологическим морализаторством и практическим, митинговым активизмом, так свойственным русским людям. Им бы остановиться да задуматься и разродиться мыслью. Но тут же уже готово верное слово, молитвословие, от которого нет никакой охоты больше думать, а тянет только верить, что все будет хорошо, авось, само собой, как Бог на душу положит.
        От философии остается только идея, которая тут же при ее появлении, когда она еще не отлилась в мысль, сливается в слово должного поучения и идеологического наставления на догматический путь к заранее установленному столбу (столпу) привычной (тривиальной) культовой истины.
        Поэтому понятно, что в русском мире остается живо противостояние между душой (чувством) в лице гения и духом (волей) в лице святого, на что указывал еще Николай Бердяев, имея в виду гений Пушкина и святость Серафима Саровского. Уж слишком далеки эти миры друг от друга. Требуется развитие среднего, интеллектуального элемента. Причем необходимо развивать не рассудочный (научный) элемент, коего больше, чем достаточно, а именно разумный (философский). Философская мысль у русских носит еще вполне «детский», в лучшем случае, «подростковый», не самостоятельный характер. Святому никогда не стать мудрым, а мудрому святым. Мудрыми становятся, святыми рождаются. Философом можно стать, но никак не святым. Для святости требуется другая натура, - уже не человеческая, материальная, но ангельская, идеальная, духовная. У человека есть душа, но даже великодушие не может изменить натуры. Оно может только облагородить ее, чтобы она была полезна, а не вредна, - и только. Это глубокое заблуждение, что святыми становятся. Еще никто из людей не стал таковым. Следует поверить на слово не праздным людям, а тем из них, которых оные называли «святыми». Так они, эти названные святые, никогда не признавались в этом.  Единственно, кто у нас состоялся как философ, так это поэт Пушкин или писатель Достоевский. Именно Пушкин нашел те слова, в которых есть наша мысль, а Достоевский нашел те слова, в которых есть наша идея. Вероятно, такой уж у нас характер не философский, а поэтический и художественный, возможно, научный. Наша земля лучше рождает не собственных Платонов, как хотелось считать «русскому университету», а собственных Гомеров или Невтонов.
        Пора уж повзрослеть, а не увлекаться идеологической прелестью. Больше ясности и трезвости в мысли, больше настоящей идейности, сдержанной разумом и противной безудержной и фальшивой (лицемерной, ханжеской) идейности, идеологичности. Ясность и трезвость есть в русском (православном) богословии. Их  даже больше в нем, чем необходимо для веры, что чревато ее обострением, резкостью, ригористичностью. Поэтому, кстати, такой «жалкой» является русская традиционная мистика, по этой вынужденной причине свившая себе гнездо в безумных сектах. Но ясности и трезвости нет в русской философии, отравленной ядом утопизма, занятой либо анахроничным (теистическим) морализаторством, либо модернистской и постмодернистской (натуралистической, атеистической) софистикой в виде «материалистической диалектики»  или синергетики как «теорию всего», - этих «еретических учениях» лживого прогрессизма (позитивизма). 
        История, ХХ век, век XXI. Двадцатый век проиграл всю историю и не выиграл, а проиграл. Если двадцатый век есть «экспресс всей истории», то двадцать первый век есть «экспресс экспресса». Из-за этой «сугубой рефлексивности» XXI век так и остается непонятным подавляющему большинству современников, у которых не хватает ума разобраться в нем. «Болезнью века» стала цифровизация вселенской культуры, которая стирает последние признаки вторичного интеллекта у прямоходящего существа. Одиноко чувствовать себя мыслящему существу среди этой культурной пустыни, где смыслы конвертированы (выхолощены, стерилизованы) в цифры.
        Представление и присутствие мысли. Следует различать представление мысли в понятии и ее собственное присутствие в качестве явления идеи. Тем более это трудно сделать, если имеешь дело с текстом, да к тому же еще извлеченным из глубины (пропасти) истории. Философ должен быть немножко историком, чтобы уметь увидеть в артефакте мысли время (эпоху), чтобы сдуть, смахнуть пыль эпохи и под ней увидеть вечность  идеи. Однако увидеть ее мало, - необходимо еще понять идею. А для этого философу следует уподобиться филологу, чтобы за буквой найти скрытый смысл. Но как только он найдет смысл, то ему следует забыть технику изложения и перенести свое внимание (интенцию) с грамматики слова на логику смысла, осмыслить авторский замысел текста. Таким образом мыслитель может встретиться не с представлением мысли словом, но с ней самой воочию, с ее собственным присутствием в своем сознании. 
        Вульгарная старость. Что люди прежде держали при себе, когда пребывали в сознательном состоянии и демонстрировали свой стиль, то они отпускают на «вольные хлеба», когда теряют с возрастом контроль над своим безобразным нутром. Как это (характерное) вульгарно, наглядно видно на экране, на котором любят выступать так называемые «звезды» (популярные люди), уже вышедшие в тираж. Становится противно на душе от жалкого зрелища, как осыпается фальшивая позолота с подурневших от времени былых идолов.  Вот тогда, чтобы привлечь к себе внимание, устроить скандал, они пускаются в откровенности, демонстрируя полное отсутствие художественного вкуса (чувства стыда) как симптома «грязной совести», вызывая естественное желание у приличной публики спрятать их в чулан, где пылятся забытые всеми некогда потешные игрушки.
        Краса и обаяние. В красоте, например, женской, нет никакой тайны. Она скоро наскучит. Красота не вызывает симпатии. Для этого она слишком узнаваема. Конечно, она не вызывает отвращения, как безобразие. В ней есть образ. Но он вульгарный, массовый, народный. Она, как нос, на всех росла, но одной досталась, то есть всех «оставила с носом». Видно, что красота самодостаточна, что мы не нужны ей как ее друзья, но нужны лишь как поклонники. Красота отчуждает, точнее, она влечет, но привлекает как чужая сила. В ней есть некоторая искусственность, поверхностность ставшего, а не объемность становящегося. Красота понятна как красота без понятия, - и так видно. Она заразительна в восприятии, то есть, признается всеми за красоту. Она интересна сама по себе, поэтому самодостаточна и нуждается только в поклонении, о чем уже было сказано, но в другом контексте. В этом смысле она возвышается над теми, кто любуется ею. Именно ж\этим массовым обожанием она и отчуждается. Все стремятся к ней, но никто из них не может обладать ею. Это она обладает всеми. Причем она не делится собой, но всех делит, ссорит, понуждая к обладанию собой. 
        Совсем иначе с обаянием. Женское обаяние, очарование симпатично. Оно не холодит, но греет и просветляет душу. В ней показывается просвет в чаще безобразия. Обаяние манит, привлекает и интересует, чем же оно так интересно? В нем есть скрытность, тайна, загадка, которую тянет разгадать.         


ФЕВРАЛЬСКИЕ МЕДИТАЦИИ

        Краса и обаяние. В красоте, например, женской, нет никакой тайны. Она скоро наскучит. Красота не вызывает симпатии. Для этого она слишком узнаваема. Конечно, она не вызывает отвращения, как безобразие. В ней есть образ. Но он вульгарный, массовый, народный. Она, как нос, на всех росла, но одной досталась, то есть всех «оставила с носом». Видно, что красота самодостаточна, что мы не нужны ей как ее друзья, но нужны лишь как поклонники. Красота отчуждает, точнее, она влечет, но привлекает как чужая сила. В ней есть некоторая искусственность, поверхностность ставшего, а не объемность становящегося. Красота понятна как красота без понятия, - и так видно. Она заразительна в восприятии, то есть, признается всеми за красоту. Она интересна сама по себе, поэтому самодостаточна и нуждается только в поклонении, о чем уже было сказано, но в другом контексте. В этом смысле она возвышается над теми, кто любуется ею. Именно ж\этим массовым обожанием она и отчуждается. Все стремятся к ней, но никто из них не может обладать ею. Это она обладает всеми. Причем она не делится собой, но всех делит, ссорит, понуждая к обладанию собой. 
        Совсем иначе с обаянием. Женское обаяние, очарование симпатично. Оно не холодит, но греет и просветляет душу. В ней показывается просвет в чаще безобразия. Обаяние манит, привлекает и интересует, чем же оно так интересно? В нем есть скрытность, тайна, загадка, которую тянет разгадать.
        Необходимость измениться. Каждому человеку приходит пора измениться, когда все привычное ему становится менее важным, чем само изменение. Оно нужно, чтобы началась другая жизнь. Это особенно нужно человеку перед самой смертью, ибо такая перемена есть подготовка к совсем новой жизни, от которой его отделяет смерть.
        Предопределение. Рождение человека в определенном качестве определяет его судьбу. Например, человек родился русским. Значит ему определено только один раз прожить на этом свете. После жизни будет смерть, которая откроет для него рай или ад в зависимости от того, как он жил.
        Совсем другая судьба у индуса. Ему дано не один раз испытать себя в жизни. У него есть возможность переродиться.
        Не так у иудея, христианина и мусульманина, которым дана только одна единственная возможность для испытания. В любом случае их ждет одна смерть как прекращение жизни и потом полное исчезновение или полное восстановление, но уже в другом качестве, не в качестве человека. Будет ли это сверхчеловек или недочеловек для человека не имеет никакого значения, но имеет значение для того, кто остается, сверхчеловек или недочеловек. 
        Иной исход у индуса. Тот меняется внешне, телом, но не меняется душой. Душа остается у него до тех пор, пока есть ее телесные оболочки. Число их не бесконечно. Когда спадает последняя, очередь доходит до самой души. Если она к тому сроку не меняется совсем, то такой и остается. Если же меняется, то исчезает полностью. От былой души остается только пустота, которая теперь и становится сущностью. Но кого, ведь человека уже нет? Естественно, сущностью самой пустоты. Эта пустота, которая зовется на Востоке беспредельностью и есть чистое ничто, то есть, просто ничто и ничего ни меньше, ни больше. Во всем вышеизложенном есть хоть какой-то смысл. Но его нет в традиционном толковании, как богословского, так и атеистического характера.
        Власть времени. Человек не властен над временем. Он появился на свет не по своей воле и не по своей воле сойдет на нет, уйдет в никуда. Как любое существо он есть человек из ниоткуда, бредущий в никуда. У человека есть место только в этом мире, в частности на Земле, не под ней и не над ней, не в аду и не в раю. В аду находятся на своем месте черти, бесы, демоны (в принципе, это названия одного и того же), а в раю соответственно живут ангелы. Они живут вне мира, а человек живет в миру. Для него пребывание вне мира является невозможным. Вот поэтому он появляется и исчезает именно в этом мире как определенном месте и нигде больше. «Нигде больше или меньше» и означает, что он приходит в этот мир из ниоткуда и уходит в никуда. Ему есть место только в этом мире, здесь и теперь. Человек появляется и исчезнет в этом мире в определенное время. Его никогда не было прежде и никогда не будет потом, после смерти в этом мире. А в другом мире для него нет просто никакой возможности ни появиться, ни исчезнуть. Вот так и только так и никак иначе. Кто думает не так, просто не думает и глупо мелет вздор.
        Над человеком властно время как прошлое, - оно тяготеет над ним, давит на него как причина, вызывая последствия в будущем. Будущее вяжет человека теми последствиями его действий, которые он предпринял в прошлом. Так что же во власти человека? Только настоящее. Прошлое и будущее становятся для него настоящими только в настоящем. Ведь прошлого уже нет, а есть человек как следствие прошлого, которое определит его судьбу в будущем. Только в настоящем на миг человек может овладеть прошлым в качестве воспоминания и будущим в качестве фантазии (мечты). Он может сделать их, воспоминания и мечты, материалом своего становления в настоящем только благодаря уму как умению при наличии чувства как желания и страха в качестве стимула и препятствия, естественного ограничения, натурального знания (инстинкта) и воли как навыка, привычки, решимости действовать так, а не иначе. Человеческий ум как умение применять знание по привычке, привычным, знакомым образом раздвигает настоящее за счет прошлого и будущего но не в самом мире, а в его осознании в сознании человека и не реально, а идеально, в идеализации (понарошку, условным, а не безусловным образом).
        «Умер проклятый метельщик, умер»! И в самом деле умер. Кто именно? Какая разница!  Все там будем. Где? Нигде. Как это? Для человека имеет смысл только эта жизнь. Другой жизни для него не будет и, впрочем, не было. Эта невозможность другой жизни угнетает человека, не дает ему покоя, и он невольно начинает фантазировать о том, что будет, точнее, есть в его сознании. Перед смертью все теряет значение для того, кем был человек, - придворным и популярным артистом или безвестным дилетантом.
        Смерть, жизнь, сверхжизнь (механическое, органическое, гармоническое или бессознательное, сознательное, сверхсознательное). Есть то, что есть, есть само существование. Но есть и жизнь как более сложное, чем существование. Существование механично, точнее, механистично. Оно простое, собирается из простого, если уже сложно, то есть, сложено из простого. Именно через это сложение оно развивается, вернее, в нем развивается то, что сложнее и лучше его, - жизнь.
        Жизнь есть сложение и сложение связывает ее с существованием. Она существует материально, состоит из некоторого материала (субстрата, вещества). В отношении к ней только существующее является мертвым. Так что же такое в существовании делает его больше, чем существованием и уже жизнью? Целое. Жизнь появляется на уровне целого. Именно на уровне целого существование становится живым, самостоятельным самодеятельным, способным к творчеству, к органическому развитию, к продолжению себя не просто к воспроизводству, а к расширенному воспроизводству, к умножению и разделению в себе в виде частей одного целого как их связи друг с другом.
        Самостоятельность (свобода) развития и повторение себя не только в части, но целиком (в целом) приводит жизнь к сознанию и самоорганизации. Органическое развивается и уже совершенствуется в том, что есть не только в себе и в ином в существовании, в среде своего существования, которое осваивает целиком как свое средство, орудие существования в качестве существа, существующего отдельно от среды, среди других существ, составляя с ними группу, общность, класс. Живое как сущее жизни есть еще и для себя. Когда оно осознает это, живое становится разумным и уже совершенствуется в нем как гармоничное.
        В качестве гармоничного или гармонического живое или органическое есть больше и лучше, чем жизнь. В чем это проявляется? В том, что гармоническое не умирает, как органическое, живое, оно бессмертно. Если жизнь, органика развивается, то сверхжизнь, гармоника совершенствуется и достигает совершенства, полноты развития. Но от этого оно не становится ставшим. Напротив, гармоническое становится самим собой. Гармоническое есть Я. В гармонии Я становится самим собой. Но живет оно не в себе и не для себя, а во всем том, что достигает уровня, стадии разумной жизни, Как для жизни средой является существование, бытие, так для сверхжизни или гармонии средой становится жизнь. Гармония и есть дух. Это живой дух, дух жизни. Но он не материален. Его материей является разум. То есть, дух существует в разумной жизни. Разумная жизнь является душой существующей, то есть, душа существует в теле. Соответственно в душе существует дух как разум. Душа живет в теле умом. Душа, развиваясь, становится не просто существующей, растущей, питающей, живой и чувствующей, но и разумеющей, сознающей. Благодаря душе, сознанию живые существа самостоятельны. Они не просто существуют отдельно друг от друга в качестве частей единого сообщества, они сами по себе составляют собой единство себя. Их самостоятельность состоятельна потому что, в них есть дух на время и место их жизни. Но этого мало: не только дух есть в них, - его явлением и представлением и выступает душа, - но и они есть в духе. То, что они есть в духе, делает души вечными в духовном существовании, в гармонии. Душой человек способен быть бессмертным, но не живым и материальным телом, которое смертно, как и смертна растительная и животная душа. Единственно, что живет вечно после смерти человека, это его разумная душа как память духа или Я о своем воплощении. То есть, припоминают усопшего человека не только живые люди после его смерти, - их память смертна и умирает с ними, - но и сам дух. В религии его зовут «Богом» и Ему поклоняются, чтобы он помнил их в самом себе, в духе, в Я, чтобы в Нем люди жили тоже, а не только Он в самом себе. Дух вечен тем, что является всеобщим, гармонией между всем во всем. Все ему имманентно, - он во всем. Но он для всего трансцендентен, ибо все смертно, - смертное по сущности, понятию и определению (смертное есть материал для жизни), а живое по своему существованию. Единственно, в чем и потому в ком (в Я) они, сущность и существование, совпадают и тождественны, = это дух.
        Является ли живое материалом для вечной, духовной жизни? Да, является. Сверхжизнь есть вечная, безначальная и бесконечная, беспредельная жизнь. Но в своей беспредельности она имеет предел. Этим пределом является ее трансцендентность, потусторонность для смертной жизни. То, что духу имманентна жизнь, делает дух как разумного  творца этой жизни живым. Он безначален, бесконечен и беспределен для жизни, но не для себя. Дух определен в отношении к миру как творец мира в качестве творения. В отношении к себе дух определен как Я. Между тем он есть гармония во всем как одно. В нем в одном есть все. Но дух есть не только беспредельная предельность Я, он есть еще и предельная беспредельность, беспредельность уже не «кто», а «что» - разума как тела, материи духа.
        То, что дух всему трансцендентен, являет его всему явленному неявным,  иным, бесформенным, невидимым. То, что ему все имманентно, делает все своим, духовным в нем, проявленным не вне его, но в нем самом в качестве. Для всего сознательного, достигшего уровня самосознания дух является в разумной, умопостигаемой форме. Но это не он сам, а его представление в ином, в сознании человека в качестве идеи.
        Ученики. Если учитель есть мастер, то его ученики подмастерья, его ассистенты. Учитель учит (docet) учеников в  качестве доцента. Он специалист, профессионал, профессора в своем деле. Он делает, ученики ему подражают. Первый этап ученичества – подражание мастеру, своему учителю. Ученики-подражатели копируют своего учителя, являются имитаторами, эпигонами. Они являются догматиками, усваивая приемы мастерства, его методу (метод) чисто догматически, принимая на веру. Тот, кто верит, слепо, бездумно повторяет образец в качестве ее копии. Ученики первой ступени (стадии, уровня) должны быть послушны, покорны, терпеливы; им следует научиться набрасывать узду рассудка на свои глупые желания, суметь ограничиться необходимым. Они должны научиться молчать и слушать слово учителя, запомнить его и повторить. ОН их путеводитель, поводырь, проводник в мир знания. Вот когда они узнают главное, тогда можно усомниться в том, что не является главным, основным и есть второстепенное. Для того, чтобы закрепить свои догмы (утверждения), учитель учит своих учеников полемике – опровержению (отрицанию) противных догмам положений. То есть, он учит своим догмам, тому, что он утверждает в качестве положительного, с обратной стороны отрицания отрицаний своих догм. Это так называемая полемическая или негативная диалектика или аргументация (доказательство) от противного.    
        Не все ученики прозревают. Кто прозрели, те уже не доверяют, а поверяют, проверяют своего учителя, проверяют истинность (подлинность) того, что он сказал и сделал. Они уже ищут истину, требуют доказательств, им нужны обоснованные аргументами (доказательствами, доводами разума – резонами, разумными основаниями) знания, положения (нечто положительное), которые можно проверить на фактах, на данном как заданное, должное е исполнению. Они исполнят, если им докажут правильность надлежащего к исполнению. Ученики второго уровня должны пройти сквозь искус (искушение, искусство) сомнения. Противоядием против сомнения и отрицания положения (положительного) учителя станет собственное умение рассуждения ученика. Это умение необходимо закрепить в качестве навыка к познанию и учению на всю жизнь.
        Итогом учения станет собственное, уже самостоятельное положение ученика в качестве мыслящего и знающего, а не верящего и сомневающегося. Это положение ученика есть повторение положения учителя, закрепленное искушением отрицания такого положения.  Уже потом после учения ученик будет готов к отрицанию (антитезису), теперь он знаком с его разрушительной силой и научился ей управлять ради творчества, созидания положительного, положения (тезиса). Бывший ученик может доверять учителю, ибо он его уже проверил на правило и понятие, понимает его, понимает, почему учитель учит и так говорит. Ученик стал учителем он знает что думает учитель и о чем (о сущем) это что (суть, сущность) он думает, и какие слова нужно сказать, чтобы он сам и другие, кто его слушает, правильно это поняли.
        Возникновение и становление философии. Всегда ли была философия? Нет, не всегда. Когда-то ее не было. Ее не было тогда, когда человек сознавал, но не сознавал еще самого себя. Философия появляется на свет вмете с самосознанием человека, с его сознанием себя в качестве личности. Поэтому философия носит личностный характер. И вместе с тем ее предметом является все, но не во всем, а в одном целом, все же в нем представлено в виде частей этого целого, доступного не по частям, а по началу в общем (абстрактно) по идее, в конце же в целом (конкретно) как связь частей друг с другом по понятию.
        Кто же стал заниматься философией? Тот, кто либо все имел и от сложности заскучал по одному бытию, естеству, либо, напротив, ничего не имел и еще не стал. Философией занимаются те, кто в преумножении частей, потерял одно, главное, и те, кто ничего не накопил и от упрощения жизни, от нищеты бегут, чтобы восполнить недостаток имения полнотой духа. Где такие люди появляются? Везде, - как на Востоке, так и на Западе, - при соответствующих условиях. Что является условиями, благоприятствующими возникновению и развитию философии? Отдых от физических трудов, то есть, наличие часов досуга и место уединения для размышления. Такое место и время можно найти как на природе в горах, в лесу, в степи и пустыне, так и в культурном месте – в библиотеке. Именно там и тогда появляется философия, которая случается здесь и теперь. Но вот тогда, когда она случилась, ей следует получить признание, быть принятой и признанной (утвержденной) или, наоборот, опровергнутой (раскритикованной), отвергнутой (отрицательной) другими людьми, склонными к размышлению. То есть, философии, чтобы существовать, следует быть не только помысленной, но и высказанной для понимания.
        Тех людей, которые занимаются философией, принято называть по имени философии, философами. В зависимости от того, о чем они размышляют, вернее, в чем они находят одно и то же как особенное, будучи сами отдельно взятыми, философы и специализируются. Одно и то же они представляют в разном виде, а потому и различным образом (способом, методом). То есть, разные философы и разные философии. Первоначальная философия – это простая философия. Эта философия есть философия бытия, естества, того, что есть, есть же все как одно абстрактно, в мысли. Поэтому основной (главный) принцип (основное, первое положение) первой философии есть принцип того же самого, единства бытия и мысли (мышления). На первом этапе в самом бытии мыслитель (философ), занятый мыслью, находит себя как бытие, полностью с ним слит, еще не разлит, не разделен с бытием. Его сознание есть сознание бытию. У него нет еще выделенного, обособленного от бытия сознания. То есть, он не различает еще или различает плохо, бессознательно себя в бытие (вовне, на широте, на горизонте) и бытие в себе (внутри, в глубине и на высоте)  - в мысли (идее). Это еще «сырой» философ, натуральный, не приготовленный. Готовым философом он станет, как только займется уже не бытием, а самим сознанием, мыслью, мышлением. Вот тогда философия явится уже не теорией бытия (онтологией), а теорией познания, знания и мышления (гносеологией, эпистемологией и логикой, диалектикой). Он усложнится, станет более развитым, дифференцированным, способным к различению себя в бытии и бытия в себе, себя в мире и мира в себе, в мысли, в сознании. Вот тогда у него и появится самосознание и он станет готовым, «варенным», «сваренным» философом. Он узнает, осознает, что у него «варит котелок» (сознание). Лишь тогда он сможет заняться уже самим собой, человеком, его философией, - философией человека (антропологией).
        Темы и проблемы первоначальной философии. Само собой (естественно), темой изначальной философии была генетическая тема – тема генезиса философии. Что послужило началом философии. Эта тема сидела в бессознательном философии, точнее, философа (мыслителя). В его еще сыром сознании она являлась в превращенном виде не темы рождения философии, а темы рождения предмета философии. Это была тема происхождения самого начала. Так сказать: начнем сначала, то есть, с самого начала. Что является началом самого начала. Вот эта проблема начала начала является первой философской проблемой. В ироническом виде эта проблема звучала так: что было первым: яйцо или курица? Все вышло из яйца, Но кто высидел яйцо? Разумеется, не петух, а курица. Серьезно выражаясь, можно сказать о самом начале так: то, что является началом всего, то есть, многого, есть одно и тоже. Одно и тоже есть связь всего со всем, с самим собой, то есть, многого как совокупности частей. Эта совокупность есть части одного целого.
        Другими словами, вопрос о происхождении всего не есть вопрос о происхождении одного из другого, но есть вопрос о происхождении всего в качестве многого из всего как одного. Это все как предмет философии есть во всем как одно и тоже или тождество. Началом самого начала является то, что оно есть, то есть, бытие. Для того, чтобы быть началом самого начала, как минимум, следует быть. Быть чем? Сущностью всего? Что есть сущность всего? Одно. Есть одно. Если есть одно, есть и все другое. Нет одного – нет ничего другого. Поэтому не одно происходит из другого, а другое происходит из одного, но иначе, чем одно происходит из того же одного. То есть, есть отношение во многом между одним и другим в одном, и есть отношение между одним и одним. Говоря языком Гегеля (языком диалектики), это отношение есть отношение тождества между тожеством и не-тождеством (различием) – тождество тождества и не-тождества. Чтобы что-то вообще было, следует быть самому бытию, которое тожественно самому себе как единое. Это единое есть, в сущности, единство одного и другого (в пределе многого).
        Иначе говоря, одна проблема первоначальной философии подразумевает другую проблему: проблема единого подразумевает проблему бытия. Это проблема, ибо выходит не одно начало, но больше, чем одно: и бытие, и единое. Бытие есть начало самого начала, а единое есть начало всего остального – многого, разного, вплоть до противоположного самому бытию как не-бытие. Если сутью, сущностью бытия как сверхсущего является что, то сутью, сущностью не-бытия как не-сущего является ничто в качестве ничто из того, что есть. Из чего же происходит начало самого начала: из чего-то, из что, или из ничего, из ничто? Разумеется, из чего-то как самого себя. Начало всего происходит из начала самого начала, то есть, из самого себя. Все же остальное, многое, происходит из другого, чем многое, - из начала всего, - одного как бытия. Появляясь, оно становится причастным бытию и пребывает в нем как сущее одно из многого в одном.
        Таким образом, есть сверхсущее бытие, не-сущее не-бытие и сущее как многое в одном бытии. Первоначальные философы имели дело не с самим бытием в мысли, их тождеством, что станет вторым шагом в философии, а с его образом в их сознании, в представлении, то есть, с представленным бытием (его не презентом, а репрезентантом, представителем в ином, чем оно (бытие), в сознании) в виде, например, воды, воздуха, огня и прочего, одного из многого. Следовательно, первоначальным или началом начала в сознании первоначального философа было не мыслимое, а немыслимое, но представленное в мысли как не мысль, а представление. Это уже потом следующее (второе) поколение философов уже не гадало, а выводило из немыслимого мыслимое бытие, из естества само есть. И только тогда эти философы осознали единство бытия и мысли, осознали то, что одно и другое есть одно и тоже в мысли: мысль и мыслимое в мыслящем (субъектном сознании). Мыслящий как сущий в мысли есть мыслимое. Здесь мыслящий есть сущий. Бвтие есть мысль. Сущность мыслящего в мысли есть мыслимое или объект, предмет мысли. Но мыслящий в мысли есть субъективно в мысли, а мысль есть в бытии. Она объективно есть и есть событие бытия. Мысль со-бытийна самому бытию в субъекте.
        Итак, начало самого начала есть одно, которое по отношение к иному, чем оно, есть бытие, а иное – не-бытие. Начиная само себя, оно есть как то, что есть, то есть, бытие, и не есть то, что не-есть, то есть, не-бытие. Оно как одно происходит от самого себя. Оно одно в самом себе как тоже самое. Все остальное происходит от него – от одного  в качестве парадигмы (образца, идеи) – как многое. И там во многом уже происходит как одно от другого, по соседству (синтагмой), в одном ряду или в ряду, но в другом порядке. Таким является живое (органическое), генетическое происхождение из одного всего. Не-живое происхождение, образование обратно, имеет противный (механический) порядок: из многого собирается одно. Гармоническое происхождение предполагает, что многое производно от одного при условии, что многое есть одно многих, но не партикулярностей как подставок одного, его представителей и не сингулярностей (индивидуальностей), обособленных (независимых) друг от друга переменных, а полноценных, целых в качестве самостоятельных личностей. При этом гармоническим является отношение между ними. Это гармоническое отношение является духовным, если предустановлено от самого бытия, которое было, есть и будет.
        Уровни образования. Если прежде в советское время, а до него в дореволюционное время, средняя школа (гимназия) играла роль подсознательного образования (при этом дошкольное образование было бессознательным образованием), а университет отвечал за образование сознания обучаемых, то теперь, в век цифровых (бессмысленных, информационных или счетных) технологий, мы видим бессознательный уровень образования еще у студентов, а не дошкольников. Сознательный уровень образования можно обнаружить, но редко, случайно, у магистрантов и аспирантов. Что до самосознательного уровня образования, то он обнаруживается только на уровне обладателей научных степеней, да и то в исключительных случаях в диапазоне допустимой статистической погрешности.    
        Философские занятия. Как уже известно, есть, собственно говоря, мыслители или философы, а есть философские ученые. Мыслители думают, ученые изучают мысли философов. Если они изучают не мысли философов, то что именно? Свои мысли? А они у них есть? Конечно, нет. Если бы они у них были, то изучали бы они чужие мысли при наличии своих? Конечно, нет. Поэтому за отсутствием своих мыслей философские ученые изучают чужие мысли. Но как они могут изучать чужие мысли, если у них нет своих мыслей? Вероятно, они изучают чужие мысли другими чужими мыслями. И только те из них, кто имеет свои мысли и интересуется чужими мыслями больше, чем своими, может изучать своими мыслями чужие мысли или, напротив, чужими мыслями свои. Вот такие философские ученые есть одновременно мыслители. Это мыслящие философские ученые. Разумеется, они предпочтительнее простых (примитивных, элементарных) философских ученых. Почему же предпочитительнее? Естественно потому, что изучают, исследуют человеческую мысль с  точки зрения самой мысли, оригинальной, живой, а не мертвой мысли. Они изучают философию изнтури самой философии, а не снаружи, как философские ученые, которые не имеют своих мыслей.
        Наиболее философскими из философов являются такие, которые имеют дело уже не только с мыслями и не столько с ними, сколько с идеями. Идеи – это уже не мысли, а формы, точнее, мысли-существа, не которых имеют в виду философы, но которые имеют в виду самих философов.
        Около философии блуждают еще научные философии. Это те, кто изучают уже не мысли, а понятия, то есть, то, посредством чего понимаются мысли (в словах они играют роль смысла), как обычные, эмпирические (опытные) ученые изучают вещи. Что у этих так называемых «философов» выходит из такого изучения (исследования), вряд ли можно назвать философией. Получается не философия, а логика в качестве не жиыой мысли, а сухого остатка ее брожения. Этот экстракт мысли есть уже не понятие, а философема, то есть, идеологема, имеющая хождение в области философии. Философема есть превращенная форма концепта (смысла), правильной, законченной формой которого является понятие. Другими словами, ученые философы создают не мысли, а используют чужие понятия, чтобы уточнить смысл мысли. Но в результате их деятельности мысль опустошается, а понятие (смысловое содержание мысли) упрощается (сводится) до тривиального значения (схемы-абстракта) научного термина.
         Околофилософская публика в виде «ученых философов», то есть, учителей философии доделывает с философией то, что не смогли сделать с ней философские ученые и научные философы. Ученые философы просто опустошают ее, сводя философскую мысль как явление идеи в виде понятия, к мнимости представления, занимаясь сбором философских мнений для дидактического поучения подрастающего поколения.      
        Читая Николая Бердяева. Взял опыт персональной философии Бердяева и стал читать предисловие к этому опыту под названием «Противоречия в моей мысли». названные противоречия очевидным образом связаны с характером личности этого русского философа. Он был явно психопатической личностью, склонной к реактивным эмоциональным состояния, препятствующим спокойному течению философских мыслей. У него был взрывной характер, толкавший его на необдуманные решения и поступки, которые естественно приводили к необходимым сожалениям человека, виновного в том, что  он натворил много лишнего. Николай Бердяев относился к тем натурам, которые  сначала делают лишние движения, а потом страдают от их последствий. Это страдание “post factum” заводит их мысль, которая бежит от данности в не данные ей, трансцендентные высоты. Но там она не находит себе места и скрывается тогда от давящей поверхности вещей в глубинах его личности. Бердяев, будучи психопатом, вынужден драматизировать свою персональную ситуацию. Он ищет конфликт с миром, со своей социальной средой, с людьми, а потом, найдя его бежит от его последствий в своем индивидуальном (эгоистическом) бессознательном. Свой эскапизм он называет экзистенцией. Его экзистенция есть болезненная реакция на вызванный им же конфликт с имманентной данностью себя самого и своего окружения. То есть, аффективное состояние своего сознания принимается Бердяевым за экзистенциальное состояние выхода из себя, выдается за трансценденцию, точнее, трансцензус, выход на порог общения (коммуникации) с  духом (трансцендентным). Это явная подмена. Бердяев акцентирует внимание на волютативном (волюнтаристическом) моменте в противовес интеллектуальному, сводя тем самым духовное к сущему, нежели к сущностному плану.
        Между тем духовное есть единство сущего с сущностным. Для духовного интеллектуальное является не сущностным, а существительным моментом. Дух является в виде идеи, идеального существа. Он есть идея в том смысле, что существует идеально. Духовное явлено, прекрасно своей разумностью. Поэтому его телом является разум. Разум есть бытие духа. Сущностью духа является свобода. Дух существует свободно. Дух разумеется, понимается (существует) в качестве свободы. Для духа существовать – значит быть совершенно свободным. Тогда что такое дух как сущее? Он есть Я. Сущее есть сущность, или Я есть свобода в качестве идеального существа. Я понимается свободным. Сущим духа является Я (личность). Его сущность есть свобода. Духовным бытием является разум. Кем является дух? Идеальным существом. Он является человеку как душевному существу в качестве идеи в уме, идеи Я, ибо только в Я можно быть свободным. Духу как Я имманентен все, что выходит из себя в качестве экзистенции. Но он и трансцендентен всему, что пребывает в себе как эго, закрыто самим собой, своей наличностью, данностью (материей воплощения).
       Философские и не-философские элементы в философии. В философии есть собственно философские и не-философские элементы. Настоящим философским элементом является  метафизика. Вне философии она есть мистика. Поэтому настоящая философия мистична, а сам философ как мыслитель есть мистик. Он медиум идеи как существо мысли. Медиумичность философа есть его художественность. В этом смысле он мифичен. Но он не сочиняет, хотя и не открывает, а понимает мысль в качестве понятия как продукт (произведение) идеи. Таким является настоящий философы как метафизик (спиритуалист).
        Другое дело философский ученый как тот, кто открывает для себя чужие мысли. Он представляет философию в науке. Научный философ же представляет философию в качестве науки, причем не фундаментальной или прикладной, но вспомогательной в виде науки логики.
        Ученый же философ или учитель философии не создает своб философию и не изучает чужую, но создает миф из философии. Он мистифицирует философию, использует ее как маг и идеолог для внушения ученикам не философских целей. 
        Поэтому можно сказать, что в философии есть собственно философский момент. Это метафизический момент. Метафизика отвечает за творчество в философии смыслов. Метафизика для не-философов является мифом. Для самих философов метафизика является их посвящением в тайну истины мысли. Для изложения мысли одни философы используют научный (прозаический) элемент, другие же философы используют художественный (поэтический). Не-философы используют магический элемент с помощью которого пытаются подчинить своей воле чужие мысли. Поэтому они мистифицируют философию, превращая ее в идеологический соблазн в интересах не власти идеи, а идеи власти.
        Философский профиль. Посмотрим на философию не лицом к лицу, а со стороны, в профиль. И начнем мы знакомство с философией не с самого философа, а с того, кто наименее на него похож, - с учителя философии. Это знакомство есть знакомство с ней с черного двора, из подворотни, со служебного входа, с точки зрения «слуги философии», чистящего «мундир философии». 
        Учитель философии любит мысли. Правда, они не его, но чужие мысли. Не важно. И все же откуда учитель философии знает, что это мысли, а не глупость, если у него нет своих мыслей? На всякий случай он собирает как губка в философии все подчистую, - вдруг в этом философском мусоре окажется мысль.  Поэтому учитель философии становится крохобором, сборщиком крошек мыслей (крошкой Цахес).  Он хочет думать, но не может. Того, кто не может, называют «важным». Это важный «философ». Он ищет мысли Мы желаем ему найти их, - кто ищет, тот обрящет, пускай хоть чужие мысли. Именно такие поисковики любят учить других тому, чего сами лишены. Этакий мудрец-хитрец, советчик, что советует другим то, чему сам не следует  Как скупой он копит, собирает чужие мысли. Потом отбирает из них те, которые можно выдать за свои, под стать своему характеру, мелочные и тривиальные. Из них дилетанты любят составлять сборники «мудрых мыслей».
        Если сравнивать учителя философии уже не с живым существом, а с вещью, то его можно уподобить пылесосу. Философский пылесос собирает философскую грязь. С чем поведешься, от того и наберешься, уподобишься грязи. Все вокруг чисто, а ты сам грязный. Он - философский очиститель, (клинер) сознания учеников. Но его может заклинить на этом, и тогда «философ» буквально опасен, ибо может принять саму философию за грязь и очистить сознание учеников от всяких мыслей. Вот так, очистив чужие мозги от мыслей, он собирает философский мусор в себе. От такого обращения с философией у него в голове заваривается каша. Учитель философии философски всеяден. Он примеряет на себе все философии, - благо они чужие. Философский педагог слывет модником, стилистом. Он любит наряжаться в модную философию, чтобы сойти за своего, быть в тренде. Но вовремя останавливается, отряхивается от «злобы дня» (всякой чуши), догадываясь о том, что полезен людям своей культурой, эрудицией, которую накопил в себе. Он здравомыслящий и поэтому может нажиться на философской одежке, по которой его встречают, перепродав втридорога ее тем, кто оной не имеет. Будучи провожаем уже по уму, он признается умным, находчивым человеком. Главное, вовремя поменять окраску, избавившись от старья. Любой модник на поверку оказывается старьевщиком. 
        Философский учитель имеет философское мнение, он мнит себя философом. Он и есть софист, интеллигент, болтун. Общим мнением (топо(со)м) стало имение в виду  интеллигента в качестве болтуна, ритора, - у кого язык подвешен, тот любого может уговорить и спать уложить (усыпить бдительность), тем самым управиться с ним. А ты не расслабляйся!  Именно этим и занят учитель. Он то не расслабляется, а напрягается. Правда, напрягает не мозг, а язык. Учитель философии не просто уговаривает (внушает) своих учеников, он выдает игру слов за игру мысли. В результате интеллигент становится в общественном, публичном мнении  «умным человеком», а реально хитрым, умным только для себя, себе на уме, пока не обманул самого себя.
        Таким образом, ум сводится к хитрости. Между тем хитрость нужна не для мыслей, а для представления, подстановки их словами, чтобы запутать людей, поиметь их так, чтобы они еще поблагодарили его за это надувательство, за то, что он научил их обманывать людей, выдавая желаемое за действительное, мнение, видимость, иллюзию за знание, истину, естину.      
        Учитель философии часто обижается, ропщет на Бога, на судьбу, природу, что они не дали ему таланта творить мысли. Поэтому, естественно, он завидует счастливым обладателям такого дара и злоумышляет против них, приписывая их достижения самому себе, или, если не может их присвоить, злобно критикует таковые (мысли). Софист «великий» критик, полемист. Он любит спорить на глазах учеников с теми, кого преподает в их отсутствии. Те и ведать не ведают о том, что у них есть такой «смешной оппонент». В этом смысле учитель философии выскочка, философский парвеню (parvenu). А король то гол (nu). Эта выскочка лезет поперек батьки (философа) в самое пекло (философию). Хочется прикрикнуть: «Отойди с дороги, ведь сгоришь»! Но ему хоть бы хны. Ума то нет, есть одна хитрость. Но на всякого хитреца есть своя простота, которая хуже обычного для него воровства (плагиата) чужих мыслей. Кстати, у кого ученики учатся списывать? Еще не догадался, догадливый читатель (это я вам как учитель философии говорю!)?   
        - Ах, вот вы, оказывается кто!
        - Он самый. Грешен упрощением. Любой человек, занимающийся философией, еще немножечко шьет у себя на дому, зашивается философией как «акванавт мысли». Увлекается, упивается в запой философией, заперев ее в своем «чулане» (сознании).
        Философский учитель грешен не только тем, что всех, а не только своих учеников, учит думать. Он еще гордится самим собой, мнит себя «ученым философом». Ну, какой вы ученый, - вы просто учитель.  Этот учитель не только выдумщик, он еще и гордец, отказывающий другим в уме, его не имея. Он забыл элементарную заповедь: «не желай людям того, чего сам себе не желаешь».
        - Вам еще не надоел этот «философ»?
        - Надоел, еще как надоел.
        - Хорошо, хорошо, перейдем к следующему «философскому человеку».
        Это уже не ученый философ, а «научный философ». У него водятся мысли. Но он держит их на привязи, не дает им волю,  только наблюдает в своей коробочке, котелке. Он учит их ходить как оловянных солдатиков строго по периметру, измеряет мыслеметром, шагомыслом. Шаг в сторону, - влево, вправо,  - прыжок на месте, - хлоп и нет мысли, а есть только «мокрое место», ее трупик. Так, с течением времени, у него остаются в живых только счетные мысли, которые пунктуальны, знают свое научное место, придерживаются двузначной логики, выбирая одно из двух данных значений: либо «да» (1), либо «нет» (0). Научный философ работает с мыслями как с данностью, с вещью. Если ученый не может обратить мысли в однозначную (точную) информацию, он теряет к ним всякий интерес. В результате мысли оказываются неподъемными, неспособными к саморазвитию и представлению идей. В таком мертвом виде мысли легко можно обратить в идолы. Уже как идолы они эффективно используются в качестве интеллектуальных фальсификатов (идеологем) софистами – наемными учителями мудрости и слугами власти.
        От научного философа отличается «философский ученый». Его интересуют не мысли, а понятия. Он извлекает эти понятия из мыслей мыслителей как интеллектуальный экстракт, философский элемент. Но, к сожалению, живые мысли в результате такого насильственного преобразования теряют живость, отливаясь в бронзу философем. Они вяло функционируют в кругу философской уже не системы (целого), но теории (общего), послушно следуя воле толкователя, ведя себя так, как он понимает мысль.
        И, наконец, сам философ. Он благ тем, что творит мысли, дарит их тем, кто осмысливает мысли, находит в них смысл. Но и у него есть свои недостатки, даже пороки. Он не вор, не душитель мыслей и не насильник. Однако из любви к мыслям он порой балует их, чем наносит им непоправимый вред. В таком случае мысли так и «не выходят в люди», остаются дикими, роковыми мыслями. Из каприза они могут соблазнить неопытного пользователя мысли, увлечь его собой, сделать своим фанатом, подменив идею собой. Такие мысли и есть бесы. Напротив, идеи есть ангелы.
        Развитие философии. Философия развивается в своем субъекте - философе. Она становится все более человечной. В самом начале философия носит обезличенный, натуральный характер. Первоначальная философия абстрактна. Но в ходе своего развития она конкретизируется, индивидуализируется и даже персонализируется, несмотря на то, что предметом ее развития является всеобщее (мир в целом, включая в него человека как мировое существо). По мере размышления мыслящий уподобляется мыслимому, пока с ним полностью не сливается, отождествляя с ним самого себя. Так философ становится философским. Таким путем можно надежнее достичь цели – искомой истины. Философ отождествляющий себя со всеобщим и растворяющийся в нем есть эссенциалист.
        Намного позже, уже когда философия состоится как человеческое занятие, по необходимости происходит инверсивное движение рефлектирования, когда уже не философствующий, мыслящий отождествляет себя с мыслимым, но, напротив, мыслимое отождествляется с мыслящим. Сам процесс отождествления представляется ему философией в качестве мышления. Это становится возможным, как только мыслящий в своем развитии достигает уровня универсального развития философского предмета (мира). Сам этот мировой предмет он начинает понимать уже не как объект, «что» (сущность), а как субъект, «кто» (существование), вступает с ним в диалог, философскую коммуникацию. Такой философ является не эссенциалистом, а экзистенциалистом.
        Зачем Бог создал Еву? Ему, что, Адама было мало? Вот он, Бог, Один, создал Адама, чтобы ему было не одиноко в земном раю. На небе Бог был уже не одинок, - в небесном раю (духовном мире) жили ангелы (духи). Вероятно, он создал Еву уже не для себя, а для Адама, такую же, как он сам (Адам). Значит, Ева (женщина, жена) создана для Адама (мужчины, мужа). Так создана для мужчины или человека? И создана как женщина или человек? Мужчины, снисходительные к женщинам, говорят: «Женщина тоже человек». Спасибо им на добром слове. Но если она тоже человек, то человеком является именно тот, кто так говорит, потому что относится к женщине больше, чем как к женщине, - как к человеку, как себе подобному, целому, а не только как к части (ребру) самого себя. В этом смысле тот мужчина, который видит в женщине человека, тоже человек, а не просто мужчина. И он признает независимость женщины, ее свободу от себя, но и для себя, если эта свобода женщины есть свобода для нее самой. Вот этого они так и не узнали в земном раю, поэтому и были изгнаны из рая. То есть, они перестали быть животными, быть просто мужчиной и женщиной, а земной рай был животным раем. Но не стали и полностью людьми. Изгнание из рая означает его уничтожение.
        Своим поступком (нарушением запрета Бога трогать плоды древа познания добра и зла) Адама и Ева разрушили рай на земле. Полноценными людьми они могли стать только познав все последствия того, что познали друг друга. Бог не разрешал им заниматься познанием друг друга в земном раю, ибо там можно было заниматься жизнью, просто жить, но невозможно заниматься познанием, искать смысл в жизни. Чтобы заниматься познанием необходимо согрешить. Вот это они и сделали.
        В основании познания лежит грех, искушение, соблазн, совращение дьяволом Евы (женщины). Чем дьявол совратил женщину? Адам и Ева могли быть ангелами, если бы послушались Бога. Но они ослушались его. Кто ослушался Бога? Ева. Именно ее соблазнил дьявол. Он соблазнил Еву, ибо она была слабее Адама и любопытна. Корень любопытства недостаток силы. Знание восстанавливает силу. Коварный дьявол соблазнил Еву знанием того, что Бог заповедовал Адаму и Еве. Чему еще мог научить дьявол человека, как не тому, в чем он был виновен перед Богом, - своему непослушанию поклониться человеку, посчитав того как животного, ниже себя, духа  (ангела). Для чего он соблазнил Еву? Разумеется, для того, чтобы отомстить Адаму, которого ненавидел, как ненавидит до сих пор всех его потомков. Он желал разрушить земной рай, чтобы остался только небесный рай, и наказать человека, чтобы Бог унизил того, кому прежде велел поклониться.
        Бог создал Еву для испытания Адама. И только теперь, когда женщину уже признают человеком, потомки Адама, но не он сам, прошли испытание. На самом деле, Адаму был дан урок относиться к тому, кто зависит от тебя по рождению, как к самому себе. Только после такого урока Адам в потомках может понять смысл подлинного (настоящего), а не прошлого (архаического) отношения к Богу не как к Господину раба, а как к Спасителю человека. Но человек до сих пор недостоин себя, поэтому его познание является не ангельским, а греховным, ибо проистекает не от силы, а от слабости духа. Явление духа в человеке слабо, - человек малодушен. Дьявол же потерял свое ангельское знание Бога, ибо ослеп от своей ненависти к человеку. Малодушному человеку мерещится (представляется) Бог не как Спаситель, а как Судья, который покарает человека страшным судом и адским возмездием. Другое дело, если человек великодушен, то он видит в Боге Спасителя, а не Господина для наказания. Человека стращают наказанием и следом оставляют хитрую лазейку для надежды на милость, снисходительность Бога к послушному человеку. Но грех то сидит в каждом человеке, а не только в злом. Человек грешен своей природой, своим естеством. Священники, конечно, как лицемеры, не говорят всей правды. Они утешают человека, что Бог не только наказывает, но и прощает. Но следует понимать, что Бог прощает человека, а не грех, который присущ человеку по его природе праха. Ведь человек сотворен не из Бога, а из праха. Грех человека от слабости. Слабым человека делает прах (ничто), его ничтожество.
        Экранизация классики. Ну, вы, мастера камеры, даете в стране пленки! Неужели вы не понимаете, что поднимаете себя на смех своими «дутыми творениями»? Если уж хотите погреться в лучах чужой славы, то берите не сильные сочинения классиков для экранизации, а, напротив, их слабые произведения, под стать себе, или, по крайней мере, средние («средней руки» для расчета с издателем) для тех, кого вы пародируете. В противном случае, у вас получается пародия не на классика, а только на себя.
        В качестве примера того, что нельзя брать для экранизации, можно вспомнить попытку Андрея Тарковского снять одноименный фильм по роману Станислава Лема «Солярис». Этот роман был важен для писателя. Он вложил в него мечту о контакте с нечеловеческим разумом. Поэтому «Солярис» оказался сильным романом для своего автора. И вот, режиссер Тарковский, ничтоже сумнешеся, не разобравшись в идее произведения, снял по нему фильм. И что получилось? Самодеятельное кино с претензией на оригинальность. Кино о чем – о контакте с инопланетным разумом? Очевидно, нет. Получилось кино о контакте со своими подростковыми комплексами, в частности «комплексом Эдипа», в качестве материала для психоанализа сознания режиссера. Общим местом совпадения с его предыдущими «творениями» явилась тема «Троицы» его живописного тезки. Когда Тарковский не знает, не в пример своему более талантливому отцу, что ему сказать, он затыкает дырку в своем творчестве иконой, заслуживающей лучшего применения, чем фиговый листок. У него как в меру талантливого киношника получился бы неплохой фильм, если бы он точно следовал сценарию автора и не порол бы подростковую чушь, демонстрируя свои семейные сцены на экране. Но нет, он не внял голосу человеческого разума, зато последовал за зовом своего больного воображения, в котором богемно (как у «гнилого интеллигента») смешалось сакральное с профанным.
        В еще более смешном положении оказываются современные режиссеры, снимающие целые сериалы по отечественной классике. Достаточно вспомнить многострадального Федора Достоевского, «униженного и оскорбленного» ляпами отечественной экранизации. Почти все великие романы гениального писателя перевели в цифровой формат технической экранизации. Кто за это преступление против творчества будет нести наказание? Зритель российских сериалов? И кто тогда не идиот? Братья Карамазовы или, может быть, «Бесы»? Нельзя было догадаться, что следует экранизировать слабые сочинения писателя, чтобы не отбить охоты у читателя читать сильные произведения, подменив их откровенной, наглядной даже для недорослей, халтурой? Единственным произведением, которое заслужило достойную экранизацию, явился «Вечный муж». Вот это сочинение можно экранизировать, ибо оно является «слабым» для самого автора. Конечно, для любого другого автора, оно было бы самым сильным, наилучшим. Режиссер Евгений Марковский следовал слову писателя, когда снимал свой фильм по «Вечному мужу», поставив Федора Михайловича в соавторы сценария фильма. Конечно, это не совсем вежливо по отношению к писателю, которого ты взялся использовать (эксплуатировать), но зато хоть честно.
        Это какую надо иметь амбицию относительно своего таланта, чтобы перевирать бессмертные творения человеческого духа? Такая чрезмерная амбиция достойна гомерического хохота.  Достаточно только взять на себя непосильный труд и посмотреть сериалы и многосерийные фильмы по романам Федора Достоевского или Льва Толстого, чтобы понять, как сильно и резко сознание сценариста, постановщика, исполнителя, а вместе с ними и зрителя отличается от сознания автора. Неужели не понятно, что просто невозможно конвертировать слово автора гениального романа в кинообраз посредственного кино?! Не лучше ли предоставить зрителям быть читателями для адекватности восприятия? Зачем заниматься заведомым упрощением, вульгаризацией классики, когда ее возможно прочитать в подлиннике всякому читателю в любой сельской библиотеке? 
        Хотелось бы, чтобы посредственное искусство, как кино, занималось бы соответствующим ему производством иллюзий массы потребителей хлеба насущного, а не творчеством прекрасных чувств. И все почему? Потому что вместо прекрасных чувств выходят одни безобразия. Пожалуйста, вспомните, что есть Тарантино. Как только вспомните этого безобразника, так думаю, сразу возьметесь за ум и начнете снимать нормальное – бытовое – кино. Каждому свое. Кино – быт, театру – свет. В театре есть свой гений – Шекспир.
        Душа познания. Познание есть обратный процесс живому процессу, есть возвращение к началу жизни, которое начинается на середине жизненного пути, когда жизнь достигла апогея в своем развитии. Жизнь вечна, но она имеет временный характер не сама по себе как идея (жизни), а как жизнь сущего (существа), в данном случае, человека как познающего существа. Лишь когда человек достиг предела своего жизненного развития он самостоятельно начинает думать, познавать свой путь, отдавать себе отчет в том, какой путь он прошел в жизни. И в мысли он возвращается назад,  - к истокам своего жизненного пути, - и проживает остаток своей жизни в свете своего полного (целого и целостного рождения) – рождения как тела (бессознания) в самом начале пути, так и души (сознания) на его середине. Уже в конце жизни он понимает не только душевно, умной душой но и своим телом, чувствует приближение с конца того, с чего начинался его путь в жизни, - приближение начала уже новой жизни. Его ли, умирающего, эта жизнь? Нет, не его, но его души и нового, другого (иного) человека как преемника души. Важна душа, а не ее обладатель. Он смертен, она бессмертна. Бессмертно и познание всего (мира) как одного в душе. Мир вне души пребывает в духе. Дух в мире существует как душа. Человеку доступен дух в качестве души, которая постепенно (эволюционно) по мере роста тела познается человеком в виде познания его самого в мире. Она раскрывается в нем как мир сознания. Мир сознания – это мир в сознании, мир, который обрел сознание в человеке. Дух вне человека есть мир вне сознания. Вне человека дух пребывает в себе. То, что дух находится не только в человеке в качестве души, но и в мире. Человек представляет как мир вне сознания. Что же связывает мир в сознании (дух в человеке в качестве души) с миров вне сознания (дух в себе)? Становление как движение воплощения (возникновения) и развоплощения (исчезновения). Это становление сущего в бытии. Само становление и есть развитие духа в духе и в душе. Дух в душе пребывает в качестве разума. Точка разума в душе есть самосознание. Оно и есть разумная душа. Дух разумен. Он не материален, а идеален. Он является сознанию в качестве идеи. Явление идеи сознанию есть мысль. Сущий духа есть идеал, его сущностью является идея, а бытие духа есть разум. Сам дух есть Я. Он как сущий, существующий есть его разумная подставка, сущностью которой является идея, притягивающая того, кому она является, а является она познающему существу (человеку), к нему как к идеалу. Человек стремится быть таким, каким ему является дух в идее, - идеальным, похожим на идеал в качестве Я, вокруг которого все вертится, накручиваясь на него в качестве мира.
        Мистика. С точки зрения философии мистика есть своего рода умудренное неведение, или ученое незнание. Есть ученое знание или знание ученых, которое можно усвоить, занимаясь наукой, обучаясь ей в университете. Но есть мудрое незнание или незнание мудрецов. В чем заключается мудрость незнания. В том, что не мудрец обладает им, а но обладает мудрецом. Когда человек обладает познанием, то это познание становится знанием, но когда познание овладевает человеком, то оно становится незнанием.  Незнанием овладевает человеком, становится его страстью. Он выполняет любые желания познания и сам становится не просто познающим, а самим познанием. Он перестает различать, что знает и что не знает. Для него знание становится незнанием, незнание становится знанием. Так он знакомится с незнанием, узнает его как знание, а знание соответственно узнает как незнание. Мудрость заключается в этом, - в незнании знания и знании незнания. Напротив, ученость заключается в знании знания и незнании незнания. Разумность же заключается в знании знания и незнания. И, наконец, глупость заключается в незнании незнания и знания. 
        Мистики говорят, что они непостижимостью, незнанием постигают непостижимость, незнание, оставляя знание знаемого, а незнаемого ученым. Мыслители не могут удовлетвориться незнанием, как мистики. Но, впрочем, они не могут удовлетвориться  и знанием, как ученые. Поэтому философы пытаются узнать и то, и другое, быть своими и в знании, и в незнании. В результате появляется философская мистика как ученое незнание. 
        Желание и страсть. Человек обладает желанием, а страсть обладает человеком. Любовь есть страсть. Она делает человека в той же мере счастливым, удовлетворенным в какой несчастным, зависимым. Желание же, то есть, секс делает человека приятным. Секс приятен, любовь полезна. Необходимо научиться получать приятное от любви, от зависимости. Это возможно, если любовь превратится в потребность. Но трудно получить полезное от приятного. Главное в желании не получить полезное, а не причинить вредное. Для этого требуется мера. Легко нарушить меру, и тогда желание превратится в страсть. Желание в меру может стать не любовью, а приглашением к ней, увертюрой, вступлением в любовь. Можно быть счастливым в любви, только если зависимость станет взаимной.
        Идея и идеал. Идея реально идеальна как сущность, а идеал идеально реален как существо.         
        Положительный, амбивалентный и отрицательный типы героя романа. Те люди, которые любят читать романы, не могут не встретиться на страницах романа с персонажами, к которым они испытывают как определенные чувства – положительные или отрицательные, - так и неопределенные чувства, заставляющие их колебаться в своем симпатическом или антипатическом отношении к ним. Положительный герой возвышает читателя, помогает читателю стать лучше себя, хотя бы у него на уме, в мыслях, в желаниях. Напротив, отрицательный герой соблазняет его стать не лучше, а хуже, то есть, не развиваться, а развлекаться, довольствоваться тем, что он имеет, а не задумываться над тем, что он есть.
        Положительный и отрицательный герой олицетворяют собой статические позиции ставшего состояния – пределы развития и соответственно анти-развития, прогресса и регресса. Читатель же выступает в своем отношении к ним как к постоянным величинам (абсолютным константам) в качестве величины переменной (относительной величины). Положительный герой есть максимум позитива (пользы) и минимум негатива или негатив негатива. Отрицательный герой есть максимум негатива (вреда) и минимум позитива.
        Если подумать, то положительный герой уже не в абстрактном отличии от отрицательного героя, но в своем конкретном воплощении включает в себя отрицательного героя, но в качестве отрицания самого себя. Другими словами, чтобы стать полностью положительным необходимо пройти путь искушения, соблазна собственным отрицанием, познать, понять, что в нем самом препятствует его не просто развитию, но саморазвитию. Пройдя этот путь, герой становится не просто развитым, но совершенным, преображенным в очистительном огне ума, изведавшим, как подчинить своей воле безобразные страсти и токсичные страхи, а также каким образом превратить их в прекрасные чувства.
        Местом положительного героя является рай, - ему самое место там. Местом же отрицательного героя соответственно является ад. Он вполне заслуживает его. Но где место амбивалентного персонажа, находящегося между героями?  Он колеблется, вибрирует, пребывая между ними. Это место-положение можно условно назвать местом чистилища. Это место распятого между раем и адом. Следовательно, как правило, положительный герой проходит через чистилище, а отрицательный герой за редким исключением не доходит до него. Поэтому бывает так горько читателю за персонажа, если он, терпя страдания в чистилище, обращается обратно вспять, теряет самого себя и становится определенно отрицательным героем. Типичным примером такого героя является персонаж из романа Федора Достоевского Родион Раскольников. Раскольников находится в расколе с самим собой. Он несет наказание за совершенное преступление. Но покаяние не делает его лучше, ибо он одержим отрицательной идеей эгоизма, вернее, эгоцентризма. Раскольников отождествляет не себя с Я, а, наоборот, Я с самим собой. В результате он подменяет целое частью, ибо человеческое Я только тогда является целым, малым целым, когда оно есть не за счет всех других (как сам Раскольников) и не вместо них (как отрицательный герой «Бесов» Николай Ставрогин).
        Правда, в романе есть не только герои, но и служебные персонажи, которые служат или благу (добру), или злу. Они есть только (исключительно) часть той силы, которая либо не только хочет добра и может быть им, но и есть само добро, либо хочет, может и становится злом, случайно или специально для искушения и совращения принимая вид добра, соблазняя добром (благим намерением) ради зла.
        Отрицательный герой есть, существует не тем, что он есть, а тем, чем он кажется. В принципе, он иллюзорен, ибо его как такового уже нет, он есть сплошное отрицание, ничто. Именно это ничто, чтобы быть, и занято тем, чтобы не быть, что ему недоступно, но казаться существующим. Отрицательный герой мертв. Это «живой труп». В своем пределе отрицания он и есть дьявол. Дьявольским желанием является желание быть на месте вечно живого Бога, подменить его собой. Дьявол уже не может жить в вечности, - он живет только во времени, обращая его вспять.
        Одно мучение быть распятым между раем и адом, колебаться между ними. Находиться в этом положении долго нельзя. Значит, это не вечное состояние, но состояние во времени, правда, которое остановилось. Амбивалентное состояние чревато разрывом человеческого Я, его расщеплением, сошествием с ума. Сойдя с ума от колебаний (скепсиса), человек становится отрицательным персонажем и падает на дно, впадает в адское состояние разрушения. Разрушению предшествует судорога колебания (амбиваленции). Чистилище – это место умирания как скольжения по краю пропасти между положительным и отрицательным полюсами. Положительный полюс есть центр притяжения добра. Отрицательный полюс есть центр отталкивания злом добра.
        Ад находится в глубине, рай находится на высоте. Между ними расположено все. Равноудаленное положение на границе между раем и адом есть данность для человека. Он рождается в чистилище и умирает в аду. Если его смерть в аду призрачна, то он имеет шанс возрождения уже в раю. Человеку, чтобы попасть в рай, необходимо оказаться в аду, но оказаться не реально, а идеально в сознании. Другого пути для человека в рай нет. Если человек реально окажется в аду, то там навсегда и останется. Человек, рождаясь, уже пребывает в чистилище. Все люди амбивалентны, двусмысленны. Только не все догадываются об этом. Рая заслуживает только тот человек, который стал подставкой Я. Быть самим Я, а не его подставкой, - это дьявольский соблазн. Соблазненный Я полностью умирает. Испытание человека Я есть путь человеческого становления. Важно стать человеком до превращения испытуемого в эгоиста. Эгоист – самоубийца. Не только Ставрогин самоубийца, но и Раскольников. Он – живой труп. И Иван Карамазов тоже самоубийца, сумасшедший, а не только Смердяков из «Братьев Карамазовых» или Алексей Кириллов из «Бесов». От самоубийства Ивана Шатова, другого беса, молившегося на свой народ, спасло его убийство.
        Рай освещает с высоты человека, находящегося во тьме ада на глубине его души. Только там его можно увидеть в виде иллюминации. Важно только быть в аду в душе, а вне души, где его ожидает вечная погибель. Ад должен быть внутри, чтобы снаружи был рай. Обычно же человеку как эгоисту кажется, что в душе у него рай, а вокруг ад.  Душа есть место для состояния страдания. Здоровая душа – это животная душа. Нейтральная душа – душа растения. Человеческая душа – страдалица. Чтобы не страдать, нужно созерцать, медитировать, разуметь. Только великодушный, а не малодушный способен преодолеть страдание. Преодоление страдания заключается во всепрощении. Человек – это душевнобольное существо. Спасение человека от душевной болезни заключается в духе. Не болит душа у человека-барана, человека-овцы, человека-волка, оборотня, вампира, потому что у них ее еще или уже нет. Человеческая душа малодушна и в этом смысле есть болезнь; она призрачна, есть химера. Человеческая душа излечивается еще большей душой, духом. Дух является человеку в образе разума, в понятии, в понимании.               
        Герой. Кто это такой? Это тот, кем хочет быть обычный человек? Тот, с кого он хочет брать пример? Или герой есть тот, кто идет навстречу своей судьбе? Да, это тот, кто идет навстречу ей. Если она благая, то он положительный герой. Если же судьба злая, то он отрицательный герой. Благой герой – это хороший герой. Злой герой – это плохой герой. Он плох не тем, что плохо, неправильно идет ей навстречу, но тем, что вообще идет к ней, а не к благой судьбе. И его путь не прямой, а кривой.
        Но, может быть, кривой, блуждающий, лживый путь подменяет благую цель целью прямо противоположной? Вероятно, да, ибо путь и цель – это одно целое. Какой путь такая и цель, так как что ведет к ней, как не путь?!
        Герой – это не сущий человек, а должный, каким он должен быть. Обычно те люди, которых другие называют героями, если говорят об этом, то отказываются считать себя героями. Обыкновенные люди, будучи эгоистами, полагают героями тех, кто жертвует собой, своей жизнью ради других людей и не только людей, но в данном случае людей. Названных (номинальных) героев или «героев по номиналу» такое полагание коробит, ибо на самом деле, если они не идиоты, то они жертвуют своей жизнью не ради других, а только потому, что она уже ничего не стоит в их глазах. То, что жизнь уже ничего не стоит в их представлении, делает возможным совершение героического подвига, то есть, того, что мы назвали встречей со своей судьбой. Такая встреча, как правило, чревата смертью.
        Любой читатель не может не заметить, что описание положительного героя в произведении, не в пример описанию отрицательного героя, является пресным, скучным, малоинтересным. Тут к месту вспомнить выражение Вольтера о том, что в литературе интересны любые жанры, кроме скучного. То же самое можно сказать и о героях. Скучен положительный герой. Почему? Просто потому что он фальшив, эфемерен, он не настоящий. Отрицательный герой похож на настоящего (наличного) человека, он живой, а положительный герой мертвый, он - «живой труп» в обычной жизни.
        Положительный герой хорош в мире должного, - ему там самое место, - но не в сущем, наличном мире. В нем его некуда деть, ему нет в нем места. Поэтому судьба прибирает его к себе, просто убивает.
        Конечно, есть еще пропаганда. Вот в ней герой – краеугольный камень. Он необходимый элемент существования идеологической лжи. Ведь идеология выдает должное за сущее. Поэтому герою есть место в моральной проповеди о добродетельном человеке или в абстрактном философском рассуждении о судьбе, но никак не в бытовом описании обычной человеческой жизни. Те люди, которых политическая пропаганда или народная молва (слух) называют героями, так неудобно, неловко чувствовать себя в обычной жизни. Конечно, если они честные люди, а не бесчестные, стремящиеся заработать на своем так называемом «героизме».
        Человек слаб и лжив, если заходит за свою узкую границу, становится на порог своих возможностей. Не прав Федор Достоевский, когда говорит, что «человек слишком широк, надо бы его сузить». Нет, дорогой Федор Михайлович, вы, сказочник, врете: человек не слишком широк, а слишком узок. Для меры, для порядка его следовало бы расширить. Но такое расширение для обычного человека чревато потерей самого себя, подменой его дутым персонажем досужих слухов или лживой пропаганды.
        Обычный человек совершает героический поступок не из героических соображений, не потому что он такой праведник и «святой» человек, а потому что находится, как говорили древние греки, знавшие толк в героях мифов (сказок), в отчаянном состоянии «трагического веселия духа», когда все потеряно и жалеть не о чем и не о ком. Встретившись со своей судьбой лицом к лицу, человек удивляется тому, что она не так страшна, как он думал. Вот поэтому он освобождается от своей тревоги и радуется жизни на пороге смерти. Смерть утешает человека. Но это опять ложь. Смерть никого не может утешить, ибо, когда она есть, то никого (того, к кому она пришла) уже нет.
        И все же герой как великодушный человек радуется, умирая, ибо не знает, что уже мертв, а не малодушный человек. Радость, а не только горе, лишает человека ума, делает безумным, особенно накануне смерти. Те же люди, которые встретились со своей судьбой, но случайно избегли смерти, потом не хотят вспоминать, какими малодушными они были при этой встрече. Поэтому они молчат, не отвечая на вопрос об их героизме. Им просто не хочется врать или вспоминать то, что им было все равно. На самом деле герой это тот, кто идет навстречу своей судьбе, уже ничего не чувствуя и ни о чем не сожалея. Герой – это тот, кто встречает смерть, будучи уже мертвым. Ему только кажется, что он радуется жизни. В действительности, если он и радуется, то только тому, что избавился, освободился от жизни, обернувшейся смертью. Смерть принимает героев, но возвращает к жизни малодушных людей. Великодушие героев мнимо. Им легко быть такими, ибо они, ведомые судьбой к гибели, мертвые, уже не ведают того, что «творят подвиг». Все прочее, что приписывают героям, есть ложь во спасение для малодушных, неспособных самостоятельно позаботиться о себе и ждущих помощи со стороны героев, которые придут и спасут их от  страхов, забот и проблем, от жизни, которой не бывает без проблем и которая неизбежно приводит к смерти. Смерть есть оборотная, тайная сторона самой жизни, озабоченной собой, но никак не человеком.
        Ясные люди. Есть такие люди, с которыми все ясно. Кто они такие, у них уже написано на лице. Этим они и хороши. Конечно, лучше было бы, чтобы они еще были и умными. Тогда это совсем хорошо. В таком случае ты понимаешь, что они такие же, как и ты. Но они такие снаружи, а ты такой внутри себя. Другое дело снаружи, Может так оказаться, что снаружи ты будешь уже не умен, а глуп, или таким покажешься другим людям, может быть даже этим самым «ясным людям». Такое представление может тебя по-настоящему удивить. И эта новость сыграет на руку тем самым «ясным людям».
        Творчество во хмелю. Недавно мельком смотрел сериал про врачей. Режиссер сериала снял сцену про врача, которому с перепоя на рабочем месте показалось, что с ним разговаривает покойница по телефону. Так вот режиссер снял эту сцену, как будто не только актер играл врача во хмелю, но он сам был в таком измененном состоянии сознания, настолько затянутой показалась съемка.  Мне сразу вспомнился античный стих (эпиграмма) Лукиана: «Трезвым в компании пьяных пытался остаться Акиндин, И оттого среди них пьяным казался один». Современное занятием искусством отдает тошнотворным запахом перегара. 
        Высшее служит низшему. В этом мире человек не может не жить, то есть, не удовлетворять  свои простые (естественные) потребности, используя для этого средства более сложного, уже культурного порядка.
        С другой стороны, высшие существа, заботясь о своем существовании, способны использовать уже нас для его обеспечения, не подозревая, что мы вполне похожи на них и не заслуживаем такого грубого обращения с собой.
        Творчество. Творчество начинается с вдохновения. Вдохновение – это расширение того, что есть, возрастание его за счет духа. Дух одаривает того, кто занят творчеством, собой. Под влиянием духа некто, кто вдохновляется, развивается, то есть, изменяет себя в положительном смысле, в лучшем виде. Но развиваться он может только, совершая нечто. Что же он совершает? Он вдохновляется на созидание нового из материала старого. Для созидания нового ему необходимо место и время. На время он находит место старого в качестве наличного материала самого изменения. Тому, что он делает со старым, следует быть лучше, чем он был прежде. В таком случае старое видоизменяется, модернизируется, совершенствуется.
        В ходе изменения старое может переродиться. Но тогда на месте старого появится не оно как усовершенствованное, но нечто качественно иное, с иным соотношением качества и количества, с другой мерой. Это будет уже не новое старое, а «старое новое», то есть, новое, похожее на старое только своим появлением на свет. В сущности оно уже будет другим, не старым, а новым, самим собой.
        Появление нового вызовет изменение творца в духе целиком ибо дух пронизывает (проницает) все как одно. Рождая новое, творец полностью обновляет себя, изменяется оставаясь неизменным, самим собой в качестве творца. То есть, сотворив нечто, он берет паузу в изменении для накопления сил, чтобы вновь творить по мере накопления. Во время отдыха от трудов, творец становится уязвимым для соблазна. Он может увлечься посторонним, отвлечься от созидания в качестве страдательной стороны, претерпевающей изменение уже с прямо противоположной стороны творению. В отдохновении, в расслабленном виде, в понижении уровня энергии становления творец имеет склонность к рассеиванию. В результате он может отступить назад в развитии, регрессировать. Путь развития не есть прямая от низшего к высшего, от простого к сложному, сложение имеет тенденцию по ходу замедления прогрессивного движения и его остановки в паузе творения к упрощению. Этот опасный момент рассеивания или энтропии необходимо творцу всегда иметь в виду и быть уже готов к его наступлению. Необходимо вовремя, предупредив искушение, заняться самим собой, подтянуться, поупражняться в совершенствовании, то есть, быть открытым иному течению событий. Здесь, в паузе, открывается возможность перехода с одного уровня развития на другой. Если человек собран, сконцентрирован на развитии, то он может перейти на уровень выше, если же он рассеян сверх меры концентрации, находится не в фокусе и он сбился, то он может упасть на уровень ниже достигнутого. Такое отступление назад может оказаться необратимым, если он потеряет равновесие, утратит чувство самого себя, перестанет чувствовать себя. Это время испытания себя ничто, опустошения после акта творения. В продукте, в произведении творения, творец может застыть, стать, остановиться, полностью овеществиться, отождествить себя полностью с творением как уже не становящимся, но ставшим. Вот тогда он совершит непоправимое, - откажется быть творцом и станет только сотворенным, тварным.
        Полная имманентизация может обернуться творческим опустошением. Необходим зазор между творцом и его творением, момент развоплощения для нового акта творчества. Такое развоплощение становится трансцендированием творца за границы им сотворенного, освобождением от него как наличного для нового. Тогда сотворенное станет материалом нового восхождения творца в духе. Он будет связан прошлым творением только как материалом для нового акта творчества.
        Триллер. Почему так популярен триллер, особенно в серийном виде? Сериал есть своего рода жанровый серийный убийца сознания читателя или зрителя. Триллер искушает свою жертву страхом. Он пугает потребителя, потребляет его как «дрожащую тварь». Из страха можно делать хороший товар, наживаться на человеческом страхе, внушая через печатное слово и зримый, звуковой образ предсказуемый алгоритм навязчивого поведения человека. Так формируется идеология страха, управления человеком через внушаемый страшный образ.
        Усложнение культуры и упрощение натуры. В настоящее время человек упрощается, эксплуатируется в целях усложнения культуры. Усложняется она за счет глобализации, стирания границ между разными культурами, их смешения. Для адекватного восприятия и усвоения «культурного микса» (смешения) потребители культуры нивелируются. В результате человек утрируется, упрощается. Для него становится трудным, сложным занятием не потребление культуры, но ее творение. Он превращается в одно из технических устройств. Идет процесс роботизации самого человека в виде оцифровывания самого его сознания, из которого элиминируются смыслы, которые невозможно перевести (конвертировать) в цифры. В итоге жизнь человека обессмысливается, он прекращает быть собственно человеком, превращаясь в живой товар самопотребления, так называемый «человеческий капитал».
        Нечеловеческий разум. Есть ли такой? Ну, естественно, есть. Откуда вы это знаете? Спросит прозорливый читатель. Как это откуда? От ума, не от верблюда же?! Не от большого (человеческого) ума можно полагать, что есть ум более развитый, чем человеческий, ведь человеческий ум не предел разумения. Поэтому может быть ум более развитый, чем человеческий. Причем такой ум может принадлежать не только ангелу как духовному существу, у которого сам разум является телом, выражением духа, но даже материальному существу. Правда, у него разум должен быть более развит, чем тело, как у человека, у которого тот играет роль второстепенного персонажа, выполняющего чисто служебную функцию. У человека воля (душа) управляет чувствами с помощью ума. Это в лучшем случае. Чаще бывает наоборот, - чувства владеют безвольной душой. Вот тогда человек по воле своих желаний совершает глупые поступки. Так у человека, но не  существа с нечеловеческим умом. Есть духовное, идеальное существо и есть душевное, чувственное существо, вроде человека. Но есть и разумное существо, у которого разум играет роль души.   
       «Грустный клоун» как зеркало русской интеллигенции. Один из первых образов, который воплотил актер Мягков на экране, был образ вождя российского освободительного движения – Владимира Ульянова («Старика») в фильме известного советского режиссера Марка Донского по сценарию сказочницы «ленинианы» Зои Воскресенской – «развесистой клюкве» пропагандистской любовной истории.  Лысеющий (любвеобильный) «молодой старик» («Лао цзы революции») стал отцом коммунистического движения после Маркса. Но в каком виде его изобразил артист Мягков? В виде мягкотелого интеллигента. Каких только пародий не снимали на Ленина, но эта мягкая («маниловская») пародия на Ленина оказалась самой фальшивой, ибо она не внушает внимательному зрителю ничего другого, кроме чувства жалости к Ленину. Так грубо оболгать Ленина не удавалось никакому актеру. В этом проявился «великий талант» артиста Мягкова, показавшего как можно истинное зеркало русской революции представить «кривым (лживым) зеркалом» русской интеллигенции.
        Более органичной (уместной) такая желейная (бесхребетная) интеллигентность, которую Андрей Мягков демонстрировал на экране, оказалась уже в интерьере рязановской пародии на советский образ жизни под сатирическим названием «Ирония судьбы, или с легким паром!». Его персонаж – Женя Лукашин - выглядит «грустным клоуном», вызывая амбивалентное чувство у зрителя и жалости, и насмешки. Конечно, можно жалеть несчастного человека, но только до известного предела - до превращения несчастья в клоунаду.
         Большой актерской удачей Мягкова стал художественный образ Алексея Карамазова в экранизации Иваном Пырьевым романа Федора Достоевского «Братья Карамазовы». Андрей Мягков так убедительно сыграл младшего Карамазова, что наглядно показал зрителю, как слаб этот образ у самого Достоевского, который вышел из-под его пера  еще хуже, чем вульгарный («широкий – надо сузить») образ Дмитрия Карамазова, достойного своего усопшего папаши. В результате стало до конца понятно, что русскому писателю сподручнее списывать с самого себя образы отрицательных героев, вроде шизоида Ивана Карамазова, этакого доморощенного (квасного философа) с его бредовым чертом («господином с ретроградной физиономией»), или висельника-эпилептоида Смердякова (упрощенного «маленького человека»), нежели выдумывать из головы образы ходульных положительных персонажей.
        Не могу удержаться от замечания про неудачный выбор хорошим режиссером актера на роль среднего брата Карамазовых. Ну, какой из Кирилла Лаврова интеллектуал, скажите вы на милость?! Такому актеру самое место играть начальника. У него волевая (силовая) складка, но никак не интеллектуальная. Он не склонен думать и сомневаться, как Иван Карамазов, а склонен отдавать приказы и гнуть свое. Другое дело, Михаил Ульянов. Роль Дмитрия Карамазова, это, конечно, не роль маршала или председателя колхоза. Но все же она отвечает его характеру человека «прямого» (без извилины ума) действия. Такой персонаж сначала что-нибудь сделает под соусом сильной эмоции («горячего сердца»), а потом подумает, что он наделал, - это в лучшем случае. Последнее - большая редкость в характере человека-сердца, а не человека-ума. Коротко говоря, человек-недоразумение, вроде сего Карамазова, «больного сердцем», или генерала-кавалериста Чарноты из «Бега» - фильма  Александра Алова и Владимира Наумова по мотивам сочинений писателя Михаила Булгакова. Яркий пример классических фриков на экране. 
        Неуместная младенческая правдивость упрямца Алексея Карамазова в изображении Мягкова оказалась сродни той глупости, которую манифестировал уже Юрий Яковлев в образе князя Мышкина из другой экранизации режиссером Пьрьевым «Идиота» Достоевского. Идиот Яковлева наивен, но он вызывает симпатию, чего не скажешь о многих других ролях этого артиста, коробящих зрителя малодушным самодовольством (достаточно вспомнить образ Александра Бочкина из фильма Вениамина Дормана «Легкая жизнь», Стивы Облонского из фильма Александра Зархи «Анна Каренина», анекдотический (идиотический) образ поручика Ржевского из комедии Эльдара Рязанова «Гусарская баллада»  или, наконец, образ мещанского Ипполита из сатиры «Ирония судьбы» того же режиссера). 
        Дальше – еще больше: интеллигент на экране стал «общим местом», который можно без особого труда эксплуатировать, чем и воспользовался Эльдар Рязанов в экранизации «Бесприданницы» драматурга Александра Островского и в постановке предосудительного «Служебного романа», в котором герои перепутали приличное место работы с местом для неприглядных семейных сцен.
        Итоговоый образ этого уже выродившегося после ускорения «экономной экономики» и перестройки демократического централизма в центральный (директивный или суверенный, самодержавный, имперский) демократизм  советского  интеллигента мы находим в последней, скучной (маразматической) комедии Леонида Гайдая «На Дерибасовской хорошая погода, или на Брайтон-Бич опять идут дожди» (в ней все плохо, кроме названия), где Мягков играет роль Артиста («дядю Мишу»), опустившегося до уровня фрика из «Комеди клаб».
        Мягков был хороший актер, но ему «не повезло» с режиссерами (у кого он только не снимался).. Благодаря им (особенно Эльдару Рязанову) он стал известным актером, только играл он не самого себя, а того, кто был чужд ему по натуре. В жизни Андрей Мягков был не мягкотелым интеллигентом, а жестким (закомплексованным) сектантом (упрямцем), глупо (реактивно, а не рефлексивно) реагирующим на свою фамилию и популярность напускной мизантропией и уверениями в том, что он тяготится своей популярностью и уверенно чувствует себя мужчиной лишь в компании жены. Позер. О том, каким был Мягков на самом деле, в жизни («колючим человеком»), можно судить по его игре в таких не популярных фильмах, как «Утренний обход» и «Гонки по вертикали». Персонажа, вроде Андрея Мягкова, на публике зовут «принципиальным человеком», но мы то знаем, кто это такой. Это человек, который интересен не тем, чем он является, а тем, кем он кажется. Одним словом, Артист, не актер. Актер просто играет другого (он функция), а артист прячет себя от самого себя, разыгрывая себя собой в качестве лишь проходящего (производного) персонажа (он аргумент). Это актер не с двойным, а с тройным «дном». Если говорить языком детской сказки, то Андрей Мягков играл роль  куклы «Пьеро», а между тем был куклой «Артемоном», преданным кукле Мальвине, и соперником полену Буратино. Интересно, кто был Папой Карло, а кто Буратино? Не буду писать, кто похож своей игрой на Буратино, - читатель волен сам догадаться, обратившись к «Жестокому романсу».               
       Умный, глупый, дурак. Умный сознает и знает себя. Глупый не сознает и не знает себя, дурак сознает и знает себя как другого, он путает себя с другим.
        Встреча не с неземным разумом, а с человеческим недомыслием.  На днях случайно попался на глаза фильм не с участием Сергея Бондарчука, а его сына в качестве режиссера. Небо («Молчание доктора Ивенса») и земля («Притяжение»). Фильм «Молчание доктора Ивенса», несмотря на советский штамп представления буржуа злодеями, способными увидеть в инопланетянах только пришельцев-врагов, все же содержит в себе малую долю уважения к нечеловеческому (не агрессивному, разумному) образу существования. Да, и музыка Эдуарда Артемьева из фильма созвучна космосу.  Этого нельзя сказать о фильме Федора Бондарчука. Сказать для оправдания, что «природа на детях отдыхает», - значит ничего не сказать. Ну, как можно снимать фильм для подростков (школьников), находясь на уровне сознания, вернее, бессознания, самих школьников?! Уж лучше им самим дать средства снять фильм, чтобы они «наломали дров» и больше не брались за сложные для их интеллекта вещи. Или режиссер Федор Бондарчук еще не вышел из школьного возраста? Я посмотрел только несколько эпизодов, но их оказалось достаточно, чтобы сделать неутешительный вывод о том, что глупость заразительна. Есть Голливуд, есть и Болливуд. Наверное, Бондарчук неустанно трудится в формате 3D над созданием «Россвуда». В этом, с позволения сказать, «фильме» все ведут себя глупо, особенно люди, в частности подростки. Это просто фантастика (das ist fantastisch), фантастическая, гомерическая глупость, полное отсутствие здравого смысла (что уж говорить о научности) и художественного вкуса. Но фантастике, даже в кино (cinema), не обязательно быть идиотской. И что же дальше? Дальше – хуже: выходит продолжение – «Вторжение». Может быть, эти фильмы есть пародия на фантастику? Если так, то ладно.
        Цивилизация фриков. Нет, вы не ослышались, вам не привиделось. Я пишу не о франках, а о фриках. Современная цивилизация – это цивилизация фриков. Был союз меча и орала, рогов и копыт, а теперь есть союз дьявола и антихриста, психически ненормального, «больного на голову» с сексуальным извращенцем, «больным на другое место». Быть больным на то и другое, с беспорядком в голове и в штанах становится популярным. Это маргинальное явление человеческой натуры и культуры становится общим трендом в мире, массовым явлением. Оказывается, люди якобы еще не определились от природы и с умом, и с воспроизводством (размножением). Необходимо сделать самостоятельный выбор и определиться, кто ты: глупый, дурной или умный, человек на букву «эл», «гэ», «бэ» или «тэ», а может быть просто «мужчина» или «женщина». Нет, ты сам подумай и реши, ведь это не данность, а свобода выбора. Ты можешь выбирать себя либо глупым, либо дурным, либо умным, либо хитрым человеком.
        Ну, скажите, добрые самаритяне, как жить обычному человеку в такой «необычной» цивилизации?  Приспосабливайся, но продолжай творить детей, ибо без тебя и таких, как ты, потом никого не станет. Приспосабливайся не тем, что становись таким, а тем, что найди смысл в том, что происходит. И в чем он заключается? В том, чтобы не сократить население земли, - это было бы слишком просто и глупо, - но пройти испытание уже изменением своей природы. Со временем природа человека изменится, когда он станет космическим существом. Но люди – нетерпеливые существа, они не могут ждать, они торопятся. Куда? Неужели не ясно? Они торопятся на то свет. Но, глупые не ведают, что творят, ибо на том свете человека ждет не свет, а тьма, полная тьма, где ничего и никого нет. Не спеши – нормальных людей смеши, - в свое время все там будем.
         Эта зараза, вирус уничтожения человека стал набирать силу в Европе и Северной Америке и вскоре превратился в массовое явление в шестидесятые годы. Он получил название сексуальной (извращенной) и наркотической революции. Революционеры-извращенцы и революционеры-наркоманы не хотели ни работать, ни воевать, как их отцы и деды. Они хотели заниматься, нет, не любовью, а сексом, и входить с помощью наркотиков и алкоголя в измененные, навязчивые состояния не сознания, а бессознательного («психовать»).  Они стали битниками и  хиппи, а потом панками и прочими отходами культурного потребления. Так у молодежи стало меняться сознание, - оно упрощалось и огрублялось, «стиралось» и «загрязнялось», пока «не смылось» в гаджеты в XXI веке. В результате появилось много молодых и уже не молодых людей без извилин в голове, но с извилинами в другом месте. Таким образом и сформировалось мое поколение – поколение F (frik). Пионерами такого извращения и дегенерации сознания   стали популярные «ненормальные» – битлы, роллинги и прочая глупость.  Может быть, эти досужие господа были бы «нормальными» в своей ненормальности, если бы они не стали так популярны своими дикими выходками на сцене и вне сцены и токсичными музыкальными и прочими продуктами, найдя в публике массу подражателей.
        История и логика. Логика есть не в самой истории, но только в истории мысли и только с точки зрения мысли, с точки зрения не реалиста и, тем более, материалиста, а только идеалиста.
        Философ. Каким является положение (статус) философа в обществе и какую роль он соответственно своему положению играет? По своему понятию философ есть любовник или любовница мудрости. Так как мудр только Бог, то философ есть возлюбленный Бога как Мудреца. Бог есть Хозяин, Управитель или Владетель, Властитель мудрости. Что есть мудрость? Мудрость есть знание целиком, то есть, и теоретическая, и практическая мудрость. Теоретическая или отвлеченная мудрость – это знание созерцания, любования знанием, размышления (медитация) знания. Практическая мудрость – это применение знания к жизни вне знания, осознание и узнавание жизни как знания, ее знание.
        Философ любуется (созерцает, размышляет) такой мудростью жизни, живой мудростью, живым знанием. Он испытывает интеллектуальную (разумную) любовь к Богу. Значит, уже не Бог, а философ занят разумной любовью к Богу. Что это такое – «разумная любовь» к мудрости, к Мудрецу, к Божественной Мудрости, точнее, Премудрости (Изначальной Мудрости)? Это умение, разумение находить указанную мудрость везде, во всем как одно и то же. Разумение в философском смысле есть мышление. Тогда философия есть размышление, ведущее как путь (метод) к знанию всего знания как самого (одного) знания. Выходит, философия есть мышление (разумение) знания. Такое мудрое знания является философу в виде вида (идеи). Он любуется, видит знание. Видит чем? Разумеется, не глазами, а умом, ведь знание как таковое, его идея не материальный предмет, а идеальная, совершенная сущность. Существование мудрости совершенно. Сущность мудрости идеальна (разумна), а ее существование совершенно. В ней, в мудрости, сущность совпадает с идеей. Единство сущности и существования, -мудрость существует  в идеальном виде, - составляет существо Бога. Он – Сущий,  точнее, Сверхсущий (Вечный и Вездесущий) Мудрец, а не локальный «мудрец на час».
        Итак, философ занят размышлением. Это размышление как медитация есть любовное упражнение, подготовка к мудрости. Кто занят размышлением, по преимуществу (a propos)?  Естественно тот, кто живет мыслями, в мыслях. Это мыслитель. Какое отношение имеет к нему ученый? Ученый философ, вернее, ученый-философ, или так называемый философский ученый исследует, изучает мысли мыслителя, чтобы знать в них толк, адекватно интерпретировать их смысл (концепт) в виде понятия. Тогда мысль мыслителя является ученому в качестве явления идеи в виде понятия, осуществленной цели идеи как идеала в идеальном измерении мысли на уме в ученом сознании. Кстати, философский ученый занимается испытанием мысли мыслителя в своем уме, ее исследованием, а вот ученый философ сам уже как философ изучает свои мысли в качестве ученого с точки зрения собственной философии. Учитель же философии учит учеников (студентов) уже изученной ученым философии мыслителя. Есть еще научный философ. Так он занимается философией не как философией (размышлением), а как наукой только в качестве познания ему трансцендентной в качестве вещи, а не имманентной мысли мыслителя. 
        В зависимости от того, в каком виде эти философские люди знают философию, они предлагают ее чуждой философии публике для ознакомления.
        Таким образом, положение философа как мыслителя является положением постороннего. Если же философ представляет себя в качестве философского ученого, то он относится к категории ученых. В этом же качестве функционирует и ученый философ, ибо его не имеют возможности отличить от философского ученого не философские люди. Научные философы занимают положение научных работников. Они отличаются от других научных работников только тем, что занимаются не эмпирическими (опытными) исследованиями, а чисто теоретическими (отвлеченными, абстрактными) рассуждениями (объяснениями и толкованиями) и описаниями.
        Только учителя философии имеют отношение к идеологии, ибо имеют в виду уже готовую философию в качестве средства достижения своих дидактических и прочих (например, экономических или политических) целей.
        Для чего следует быть вежливым? Естественно, для того, чтобы держать на расстоянии людей, не давать им возможности «сесть себе на шею». Вежливость располагает к спокойствию. И никакой человек не заслуживает того, чтобы по его поводу приходить в аффективное состояние души. Ничто в этом мире не стоит того, чтобы относительно него страдать, волноваться и переживать. Сострадание – это моральное преувеличение. Оно не обязательно и относится к категории лишних движений, есть результат недостатка меры. Умеренный человек переживает о том, что лично касается только его. Вежливость есть предохранитель от лишних душевных движений. Она задает определенную, умеренную амплитуду возможных физических движений в человеческих отношениях. Вместе с тем, если в человеке человечности больше, чем ему надо, то этот избыток он может отдать другим людям. Такая отдача и может называться состраданием. От него не убудет. Другое дело, обычный человек, - у него, как правило, этой самой человечности имеется столько, сколько «кот наплакал» или того меньше, то есть, не хватает, поэтому необходимо соблюдать осторожность, чтобы не растерять оную и не «остаться с носом», когда она будет необходима для употребления. Вежливость необходима для оптимизации душевных сил, осуществляемой за счет сил физических.
        Читатель, не жалей быть вежливым, - вежливость сбережет тебя, - больше тебе достанется. Не думай о том, что ты кому-нибудь нужен. Вежливость нужна не другим, а тебе самому для защиты от чужой наглости. Не давай невежам наплевать тебе в душу, - они только этого и ждут, чтобы использовать тебя для издевательства, получения удовольствия от доминирования. Вежливость обезоруживает наглецов.
        История Ницше. История развития мысли Ницше есть история выпутывания его мысли из тисков идеологии, представленной молодым Ницше в виде противостояния и борьбы, спора, столкновения двух культур: креативной культуры Диониса и продуктивной культуры Аполлона. В зрелом возрасте ему становится доступно не идеологическая проповедь, а философское размышление о том, что он называл тем, что находится «по ту сторону добра и зла», что является не идеологическим фантомом, а идеей. По ту сторону добра и зла находится божественное, духовное, которое адаптируется для усвоения в качестве одной (положительной) альтернатив: добра против другой (отрицательной) альтернативы: зла. Такое предпочтение искажает адекватное восприятие божественной (духовной) инстанции. Духовное не делится на то и другое, - для него ни того, ни другого нет. Чистое добро есть уже определенный продукт имманентизации трансцендентного начала. Тварное не есть творец. Творцу присуще творение, но творению не присущ творец. Он ему трансцендентен. К тому же творец не есть только творец. Он больше, чем творец. Прежде всего, он дух.   
        Данность не-данности. Вера есть данность в чувстве того, что принципиально не может быть дано, но только задано, вменено как обязательство, необходимость, между тем, являясь только возможным. 
        Объект влечения и критики русского интеллигента. Русского интеллигента влечет народ, коллектив и пугает одиночество отчужденного индивида. Но его нервирует и опека государства, представляющего себя в качестве власти народа, представления своего (частного) интереса управителя в качестве общего интереса управляемых (народа). Тем большее сопротивление вызывает такое представительство у интеллигенции, чем оно сакрализуется, в пределе являясь папизмом. Тем не менее русский интеллигент не свободен в своем влечении от собственной подмены общим (народом) всеобщего (универсального, мирового или божественного). В этом своем аутолицемерии он сам иллюзорен и лжив. Это про него придумана классиком поговорка: «Меня обмануть не трудно, я сам обманываться рад». 
        Философское чтение.  Философскую литературу следует читать не только по строчкам, но и между строк, потому что не все, что можно подумать, имеет смысл записать. Необходимо дать возможность читателю подумать самому. Иначе он будет намертво привязан к мысли автора.
        Но есть еще трудность, связанная с философским чтением. Писатель может правильно подобрать слова под мысли, но если у читателя нет соответствующего опыта мысли, описанного словами автора текста, то он не поймет автора или превратно его истолкует.
        Иная реальность в поэтическом и прозаическом изображении. Интересно представляется иная реальность поэтическому и прозаическому гению. Взять, для примера, Данте Алигьери. Поэту ближе мир мифа (сказания, описания), нежели мир быта (привычки, ритуала, действия). Он видит словами, тогда как обычный человек видит делами, руками, ногами и прочими частями тела, короче телом, которым орудует. Поэт, как и прозаик, орудует языком, связанным уже не с телом и через него с вещами, а с сознанием, полным представлениями, желаниями, страхами, чувствами, переживаниями и мыслями. Он выражает себя в слове. Он думает о том, что его ждет дальше во времени, которое ведет его на свое место. Так Данте проходит во времени своего сознания, внутри себя места возможного обитания. Он проживает время последовательно, сначала в аду как месте зла, приковавшего к себе попавшего в него и окаменевшего, оцепеневшего от его страшного, отвратительного вовне и ненавистного внутри вида. Время здесь застыло в лед (твердое и тяжкое тело) от постылого зла, оно умерло на самом дне Ада, в его девятом кругу. Для обитателей ада нет будущего. Оно стремительно исчезает, возвращая адского сидельца к прошлому прегрешению и лишая его тем самым не только надежды на спасение от греха, но и благодатной связи с настоящим.
        Но если в аду время бежит вспять, то в чистилище оно изменяет свой бег на противоположный. В нем у кающегося грешника появляется надежда на спасение. В чистилище время не топчется на месте, как в аду, в котором обращение вспять стирает настоящее, но идет и ведет грешника к цели движения – к спасению. Оно стирает прошлое, образом которого было, точнее, стало прегрешение. Но без прошлого нет и будущего. В Чистилище есть настоящее к будущему без самого этого будущего. Вместе с очищением и само место очищения – Чистилище – для чистого от греха должно исчезнуть.
        Что же ждет спасаемого в Чистилище грешника в будущем? Райская вечность, в которой нет уже будущего, как и прошлого, без настоящего. В вечности рая соприсутствует вся полнота времен.
        В дантовом видении иного мира есть поэтическая цельность, находящая в Поэме полную развертку в слове.
        Другое дело прозаическое описание иного мира в творении Даниила Андреева. В «Розе мира», мы находим словесное нагромождение (смешение или эклектику) видений автора, с трудом поддающуюся ясному выражению и осмысленному пониманию. Бьет по глазам и выводит из ума многословность автора, испытывающего гомерические муки построения как рождения, выдавливания из себя по капле уже не иного мира, а иных миров, пересекающих друг друга и многократно наложенных друг на друга. В результате они приходят в столкновение друг с другом. Мировые смыслы смешиваются и не дают привести друг друга в исчислении значений к одному знаменателю. Очень трудно отделить объективное содержание мистических видений автора от превратностей их изложения случайного и субъективного характера, вызванного неволей и отсутствием гения выразительности, которая соответствовала бы масштабу увиденного. Уже хорошо то, что картина иного мира разбудила Андреева от медиумического сна. Она живо, а не автоматически была передана автором. Но в такой словесной передаче она оказалась не свободна от субъективных приписок автора, пытавшегося выдуманными названиями разделить и привести сбивчивые описания в буквальный, а не логический порядок. Итог такого рода усилий говорит сам за себя: получился живой, но «сырой» текст. И все потому, что автор не дал отстояться опыту потустороннего видения в своем сознании и довел только до порога самосознания. Причина такой спешки понятна: автор торопился успеть записать видения под угрозой жизни в темнице.
        Обострение жизни на пределе возможной смерти в нечеловеческих условиях вызвало в нем видение иной жизни. Со стороны такое восприятие жизни с иного угла зрения, с  точки зрения вечности или иной, по ту сторону обычной, жизни, кажется безумным. Да такое восприятие, созерцание жизни безумно с точки зрения здравого смысла. Но где вы видели здравость там, где разум болен? Разум болен в клетке жизни, если эта клетка есть не только ограничение меры вдоха и выдоха, духа свободы, но и выворачивание цели и средства, ведущее к превратному обращению закона и свободы. Подмена закона, ведущего к свободе, свободой, ведущей к закону, приводит к заболеванию разума, ибо последний есть не просто связь одного с другим, но связь низшего с высшим. Высшее уже есть в низшем как стремление низшего к высшему, превосходящему его. Свобода есть в законе как закон свободы, а не свобода закона. Закон, попирающий свободу, приводит разум к болезни смысла. Больной, невнятный смысл проявляется в рассинхронизации настоящего, в умножении времен и их мировых проекций в сознании угнетенного человека. Как раз такое сознание – сознание Даниила Андреева – и пытается прояснить смысл видений в их автоматическом описании. Но невольно сбивается, ибо сами видения живые, состоящие из плоти и крови его самого. Для того, чтобы не сбиться в описании картин видений автор подбирает успокаивающий его сознание ритм буквальных наименований, какими бы надуманными они не были. Подобного увлечения избежал Данте как поэтический гений, к тому же избегнувший мучительного заточения в качестве беглеца, странника, беженца, эмигранта, personae non grata.
        Амплуа актера. Следует различать соответствие актера роли в постановке согласно его натуральному типажу и предпочтение самого актера в выборе персонажа, его желание играть именно этого героя, а не другого. Актерам свойственно устраивать шоу, представлять на сцене не себя самого, а своего другого, воплощаться в любого другого и делать его своим.
        Обращение с историей. Одно дело: заниматься сочинением исторических романов и совсем другое дело: в качестве учителя-специалиста учить учеников-пользователей невыдуманным историям и тем более изучать (исследовать, анализировать) в качестве научного работника исторические документы для вынесения приговора истории, извлечения урока (вывода) из истории. Мне по нутру сочинение исторических вымыслов, нежели обработка исторических данных. Я предпочитаю, желаю заниматься мифической историей, ее мифологизацией и мистификацией в качестве сочинителя, чем исторической документалистикой в качестве ученого. 
        Чиновничья затея. Оптимизация в форме инновации дает о себе знать в народном образовании. Курсы сокращаются и объединяются. В результате появляется уродливое детище упрощения народного образования. Появляется уже не образованный, знающий человек, а человек только грамотный, информированный относительно того, как быть умелым, грамотным пользователем техники, но никак не создателем мира культуры. Хватит культуры. Не хватает техники. Нужен не человек, а пользователь машины - сам как машина. Таким легче управлять при помощи машинных алгоритмов и кодов информации. Закодируешь народ, и он уже машина-исполнитель желаний и капризов властных лиц.
        «Все, что вы скажите, будет использовано против вас». Что означает это так называемое «правило Миранды»? То, что всякое честное слово, будет истолковано в дурную для вас сторону. Тогда стоит ли говорить правду? Может быть, лучше соврать?!
        Глупость Адама. Бог создал Адама человеком. Но человеку стало скучно быть человечным, душевным существом. Он заскучал наедине с Богом. Поэтому Бог, который никогда не обижается, создал ему Еву из него же самого. Она же создала из него мужика, самца, животного став сама его женой, женщиной. Но места нет мужчине и женщины в раю. Там есть место только человеку, но никак не животному. Так, сглупив, Адам утратил человечность, ста просто самцом, мужиком. Кто виноват?  Cherchez la femme.   

МАРТОВСКИЕ РАЗДУМЬЯ
        История Ницше. История развития мысли Ницше есть история выпутывания его мысли из тисков идеологии, представленной молодым Ницше в виде противостояния и борьбы, спора, столкновения двух культур: креативной культуры Диониса и продуктивной культуры Аполлона. В зрелом возрасте ему становится доступно не идеологическая проповедь, а философское размышление о том, что он называл тем, что находится «по ту сторону добра и зла», что является не идеологическим фантомом, а идеей. По ту сторону добра и зла находится божественное, духовное, которое адаптируется для усвоения в качестве одной (положительной) альтернатив: добра против другой (отрицательной) альтернативы: зла. Такое предпочтение искажает адекватное восприятие божественной (духовной) инстанции. Духовное не делится на то и другое, - для него ни того, ни другого нет. Чистое добро есть уже определенный продукт имманентизации трансцендентного начала. Тварное не есть творец. Творцу присуще творение, но творению не присущ творец. Он ему трансцендентен. К тому же творец не есть только творец. Он больше, чем творец. Прежде всего, он дух.   
        Данность не-данности. Вера есть данность в чувстве того, что принципиально не может быть дано, но только задано, вменено как обязательство, необходимость, между тем, являясь только возможным. 
        Объект влечения и критики русского интеллигента. Русского интеллигента влечет народ, коллектив и пугает одиночество отчужденного индивида. Но его нервирует и опека государства, представляющего себя в качестве власти народа, представления своего (частного) интереса управителя в качестве общего интереса управляемых (народа). Тем большее сопротивление вызывает такое представительство у интеллигенции, чем оно сакрализуется, в пределе являясь папизмом. Тем не менее русский интеллигент не свободен в своем влечении от собственной подмены общим (народом) всеобщего (универсального, мирового или божественного). В этом своем аутолицемерии он сам иллюзорен и лжив. Это про него придумана классиком поговорка: «Меня обмануть не трудно, я сам обманываться рад». 
        Философское чтение.  Философскую литературу следует читать не только по строчкам, но и между строк, потому что не все, что можно подумать, имеет смысл записать. Необходимо дать возможность читателю подумать самому. Иначе он будет намертво привязан к мысли автора.
        Но есть еще трудность, связанная с философским чтением. Писатель может правильно подобрать слова под мысли, но если у читателя нет соответствующего опыта мысли, описанного словами автора текста, то он не поймет автора или превратно его истолкует.
        Иная реальность в поэтическом и прозаическом изображении. Интересно представляется иная реальность поэтическому и прозаическому гению. Взять, для примера, Данте Алигьери. Поэту ближе мир мифа (сказания, описания), нежели мир быта (привычки, ритуала, действия). Он видит словами, тогда как обычный человек видит делами, руками, ногами и прочими частями тела, короче телом, которым орудует. Поэт, как и прозаик, орудует языком, связанным уже не с телом и через него с вещами, а с сознанием, полным представлениями, желаниями, страхами, чувствами, переживаниями и мыслями. Он выражает себя в слове. Он думает о том, что его ждет дальше во времени, которое ведет его на свое место. Так Данте проходит во времени своего сознания, внутри себя места возможного обитания. Он проживает время последовательно, сначала в аду как месте зла, приковавшего к себе попавшего в него и окаменевшего, оцепеневшего от его страшного, отвратительного вовне и ненавистного внутри вида. Время здесь застыло в лед (твердое и тяжкое тело) от постылого зла, оно умерло на самом дне Ада, в его девятом кругу. Для обитателей ада нет будущего. Оно стремительно исчезает, возвращая адского сидельца к прошлому прегрешению и лишая его тем самым не только надежды на спасение от греха, но и благодатной связи с настоящим.
        Но если в аду время бежит вспять, то в чистилище оно изменяет свой бег на противоположный. В нем у кающегося грешника появляется надежда на спасение. В чистилище время не топчется на месте, как в аду, в котором обращение вспять стирает настоящее, но идет и ведет грешника к цели движения – к спасению. Оно стирает прошлое, образом которого было, точнее, стало прегрешение. Но без прошлого нет и будущего. В Чистилище есть настоящее к будущему без самого этого будущего. Вместе с очищением и само место очищения – Чистилище – для чистого от греха должно исчезнуть.
        Что же ждет спасаемого в Чистилище грешника в будущем? Райская вечность, в которой нет уже будущего, как и прошлого, без настоящего. В вечности рая соприсутствует вся полнота времен.
        В дантовом видении иного мира есть поэтическая цельность, находящая в Поэме полную развертку в слове.
        Другое дело прозаическое описание иного мира в творении Даниила Андреева. В «Розе мира», мы находим словесное нагромождение (смешение или эклектику) видений автора, с трудом поддающуюся ясному выражению и осмысленному пониманию. Бьет по глазам и выводит из ума многословность автора, испытывающего гомерические муки построения как рождения, выдавливания из себя по капле уже не иного мира, а иных миров, пересекающих друг друга и многократно наложенных друг на друга. В результате они приходят в столкновение друг с другом. Мировые смыслы смешиваются и не дают привести друг друга в исчислении значений к одному знаменателю. Очень трудно отделить объективное содержание мистических видений автора от превратностей их изложения случайного и субъективного характера, вызванного неволей и отсутствием гения выразительности, которая соответствовала бы масштабу увиденного. Уже хорошо то, что картина иного мира разбудила Андреева от медиумического сна. Она живо, а не автоматически была передана автором. Но в такой словесной передаче она оказалась не свободна от субъективных приписок автора, пытавшегося выдуманными названиями разделить и привести сбивчивые описания в буквальный, а не логический порядок. Итог такого рода усилий говорит сам за себя: получился живой, но «сырой» текст. И все потому, что автор не дал отстояться опыту потустороннего видения в своем сознании и довел только до порога самосознания. Причина такой спешки понятна: автор торопился успеть записать видения под угрозой жизни в темнице.
        Обострение жизни на пределе возможной смерти в нечеловеческих условиях вызвало в нем видение иной жизни. Со стороны такое восприятие жизни с иного угла зрения, с  точки зрения вечности или иной, по ту сторону обычной, жизни, кажется безумным. Да такое восприятие, созерцание жизни безумно с точки зрения здравого смысла. Но где вы видели здравость там, где разум болен? Разум болен в клетке жизни, если эта клетка есть не только ограничение меры вдоха и выдоха, духа свободы, но и выворачивание цели и средства, ведущее к превратному обращению закона и свободы. Подмена закона, ведущего к свободе, свободой, ведущей к закону, приводит к заболеванию разума, ибо последний есть не просто связь одного с другим, но связь низшего с высшим. Высшее уже есть в низшем как стремление низшего к высшему, превосходящему его. Свобода есть в законе как закон свободы, а не свобода закона. Закон, попирающий свободу, приводит разум к болезни смысла. Больной, невнятный смысл проявляется в рассинхронизации настоящего, в умножении времен и их мировых проекций в сознании угнетенного человека. Как раз такое сознание – сознание Даниила Андреева – и пытается прояснить смысл видений в их автоматическом описании. Но невольно сбивается, ибо сами видения живые, состоящие из плоти и крови его самого. Для того, чтобы не сбиться в описании картин видений автор подбирает успокаивающий его сознание ритм буквальных наименований, какими бы надуманными они не были. Подобного увлечения избежал Данте как поэтический гений, к тому же избегнувший мучительного заточения в качестве беглеца, странника, беженца, эмигранта, personae non grata.
        Амплуа актера. Следует различать соответствие актера роли в постановке согласно его натуральному типажу и предпочтение самого актера в выборе персонажа, его желание играть именно этого героя, а не другого. Актерам свойственно устраивать шоу, представлять на сцене не себя самого, а своего другого, воплощаться в любого другого и делать его своим.
        Обращение с историей. Одно дело: заниматься сочинением исторических романов и совсем другое дело: в качестве учителя-специалиста учить учеников-пользователей не выдуманным историям и тем более изучать (исследовать, анализировать) в качестве научного работника исторические документы для вынесения приговора истории, извлечения урока (вывода) из истории. Мне по нутру сочинение исторических вымыслов, нежели обработка исторических данных. Я предпочитаю, желаю заниматься мифической историей, ее мифологизацией и мистификацией в качестве сочинителя, чем исторической документалистикой в качестве ученого. 
        Чиновничья затея. Оптимизация в форме инновации дает о себе знать в народном образовании. Курсы сокращаются и объединяются. В результате появляется уродливое детище упрощения народного образования. Появляется уже не образованный, знающий человек, а человек только грамотный, информированный относительно того, как быть умелым, грамотным пользователем техники, но никак не создателем мира культуры. Хватит культуры. Не хватает техники. Нужен не человек, а пользователь машины - сам как машина. Таким легче управлять при помощи машинных алгоритмов и кодов информации. Закодируешь народ и он уже машина-исполнитель желаний и капризов властных лиц.
        «Все, что вы скажите, будет использовано против вас». Что означает это так называемое «правило Миранды»? То, что всякое честное слово, будет истолковано в дурную для вас сторону. Тогда стоит ли говорить правду? Может быть, лучше соврать?!
        Глупость Адама. Бог создал Адама человеком. Но человеку стало скучно быть человечным, душевным существом. Он заскучал наедине с Богом. Поэтому Бог, который никогда не обижается, создал ему Еву из него же самого. Она же создала из него мужика, самца, животного, став сама его женой, женщиной. Но места нет мужчине и женщины в раю. Там есть место только человеку, но никак не животному. Так, сглупив, Адам утратил человечность, став просто самцом, мужиком. Кто виноват?  Cherchez la femme.
        Что такое философское размышление? Философское размышление – это вам не пересказ прочитанного, не изложение собственного или чужого мнения, не реконструкция своего или чужого познания по наличному знанию или факту, но конструкция, вернее, конструирование или, точнее, конституирование в мысли как выражении идеи ее сути, того, что она есть и опознания ее в понятии для понимания. Размышление предполагает предпосылку для собственного развертывания. Оно уже содержится в свернутом виде в качестве идеи. Значит, развернутая идея есть мысль в движении к идее уже не как причине, а как к цели, к идеалу. Мысль в живом виде есть идеализация познания. Свернутая мысль есть идея. В идеале содержится идея как понятие для понимания. Материей движения мысль становится представление, которое овеществляется в слове. Представление выражается словом, в котором содержится идея как смысл. Он опознается мыслью как понятие слова (термина).
        Благоприятный аспект определения понятий дурака, полудурка, полоумного и умного человека. Дурак или кретин – это глупый человек. Такой человек умственно неполноценный. Есть умственно неполноценные от природы, то есть, естественно глупые люди. Это идиот, дебил и имбецил. Полный дурак – это идиот. Идиотия – предел глупости. Дебил находится в шаге от идиота. У него минимум ума, но максимум глупости. Ему еще далеко до совершенства в глупости. Намного дальше от полной глупости находится имбецил. У него ума больше, чем минимума. Но и глупости больше, чем половины. Это все степени натуральной дурости (глупости). Имбецил и дебил есть переменные естественной глупости. Их пределом является идиот или кретин.
        Но есть глупость не от природы, а от лени. Глуп от лени наивный человек. Ему лень делать выводы, извлекать уроки из своих ошибок. И среди благоприобретенных дураков есть своя градация. Полную дурость среди таких дураков демонстрируют простофили (дурачины). В глупости им уступают только простаки. Простак то простак, но он мастак. Он умен как природа, -бессознательно. 
        Следующую категорию глупых людей составляют полудурки. Это уже не умственно неполноценные, а душевно больные. У них все через одно место, потому что они чувствуют этим местом, а не сердцем. В результате у них происходит разлад не между чувством и разумом, сердцем и головой, но между телом и душой. В итоге при болезни души страдает ум. Ум не в состоянии управлять телом. Ведь ум вразумляет душу, а не само тело. Среди полудурков есть своя градация. Пределом полудурости или сумасшествия является раздвоение личности человека. Слабым выражением сумасшествия выступает подавленность человека самим собой, невроз человека. Самокопание становится его навязчивой идеей. Он есть сумасшедший в себе. Другое дело: психопат. Этот не в себе, а во вне, одержимый навязчивой идеей выйти из себя. Двоящийся же человек, шизоид, точнее, шизофреник, есть одновременно в себе и вне себя как для себя.
        Хитрые существа составляют другую уже положительную категорию полоумных. С противной стороны они могут быть охарактеризованы как люди с недостатком глупости. Но недостаток глупости есть прибавка ума. Хотя хитрецам или хитрым людям не хватает ума, они не могут смириться с этим. Поэтому и обращаются к хитрости, чтобы компенсировать свою умственную несостоятельность. Они не столько страдают глупостью, сколько страдают от глупости. Но пробуют преодолеть негативное качество не правдой, но кривдой. Они ищут легких путей в достижении своей цели, пренебрегаю трудным путем обретения истины. В результате полоумные попадают впросак, - обманывая других, они сами обманываются на свой счет. Полагаю себя умными, а на самом деле являются только полоумными.
        Хитрые существа встречаются и среди, казалось бы, умных и даже очень умных, как  их принято считать. Речь идет о философах. Но это не настоящие философы. Это софисты, то есть, философы наполовину. Они философы только в полемике, в споре. В метафизике они не состоятельны, ибо ограничиваются только философским мнением,  а не философским знанием из ума. Есть еще рассудочные философы. Если софисты остроумны, то эти умеют рассуждать. Но для полного ума – разума – этого недостаточно. Рассуждать – не творить мысли из идей.
         И, наконец, сами, собственной персоной, умные люди. Они извлекают знание из самого ума. Среди них водятся метафизики и диалектики. Метафизики или спиритуалисты есть созерцатели идей. Идеи их осеняют мыслями. Диалектики сильны не идеями, а понятиями, которыми они оплетают и сплетают предмет мысли для его понимания.               
        Простые, ясные и понятные истины. Мне надоело врать и лицемерить - говорить сложным языком науки о простых вещах. Бог – это Дух. Все прочее было сказано не Адаму, который был единственным, первым и последним собеседником Бога, свидетелем Его Откровения, но прочим, даже не могу сказать кому (пророкам ли?) и уже не Богом, - ведь Адам оставил Бога. Так кем же было сказано? Врагом рода человеческого.
        Взять хотя бы слово апостола о том, что «Нет власти не от Бога». Как может говорить истину тот, кто не ведал что творил. Но вот вдруг взял и просветился и увидел истину? И это выдается за чудо?! Что за глупость. Это внушение и посвященным известно от кого оно. Бог не от мира сего и власть в миру не от Него, а от князя мира сего. Даже в книге иудеев и христиан ее автор (или авторы) проговаривается, что «мир во зле лежит». Этот мир, жизнь в нем, не благ, а зол. В нем царит господство злых существ. Бог есть Дух. Он не творец зла. Мир испортился после разделения людей. Символом такого разделения стала Ева. В ней, в жизни, происходит борьба на жизнь через смерть. Это не от Бога. Что означает то, что Бог создал для Адама Еву? То, что Адам, как и Люцифер, отступил от Бога, не выдержал беседы с Ним. Оно и понятно близости с Ним не стерпел даже высшее из всех существ, созданное Богом. Бог слишком совершенен. Он не может быть лучше себя. Страшно быть с ним рядом  всем другим существам – существам несовершенным. Они не способны удержаться в совершенстве. По этой причине они и восстают на Бога. Восстал на Него и Адам. Его восстание сказалось в том, что стало ему скучно с Богом. Не было в Адаме любви к Богу.  Смилостивился, сжалился Бог над убогим – даровал ему Еву, дал жизнь в земном раю, а не в Себе. Что же Адам и Ева сделали с собой и друг с другом? Они разрушили земной мир и рай стал, превратился в ад. Как это сделать подсказал, слабой стороне Адама – Еве, «просветил на этот счет»  их враг – Люцифер.
        Коллективное сознание. Есть коллективное бессознательное. Но есть и коллективное сознание. Оно то есть и его можно назвать социальным или общественным сознанием. Но есть ли оно помимо сознания социальных индивидов? Если есть, то уже не как социальное сознание, а как что? Как сознание Бога, мира ангелов (идей)? Можно утверждать сознание Бога как инвариант сознания социальных индивидов в качестве его вариаций для мира людей. Тогда сознание Бога есть предел осознанности, своейственной уже человеку. Причем эта осознанность немыслима без мышления. Иное дело сознание Бога, как, впрочем, и сознание ангела, явленного в сознании человеку в качестве идеи. Ни Бог, ни ангел не думают, ибо они уже знают истину. Ведь люди думать только ввиду незнания истины или собственного заблуждения, пытаясь очиститься от неведения, ошибочности представления и иллюзорности разумения.
        Есть сознание помимо сознания человека, и оно совершеннее человеческого сознания. Это абсолютное сознание Бога, представленное в совершенстве сознанием ангелов. Коллективно ли сознание ангелов. Разумеется, но, в отличие от коллективности и относительности сознания людей, оно совершенно. Люди сознают и думают сами, если пребывают на уровне самосознания. Они и сами заблуждаются на свой и чужой счет, опускаясь ниже на уровень сознания. Вот что они не только не думают сами, но и даже не сознают, находясь на уровне социального (или коллективного) бессознательного. То, что они самостоятельно сознают и думают при полном сознании или самосознании, означает не то, что за них думает общество в целом или в частности другие люди, а то, что они и есть это общественное сознание, представленное особым образом в их отдельно взятом, неповторимом виде. В общем, точнее, всеобще-социальном виде сознание социальных индивидов работает через превращенные формы (фильтры) представленности социальной среды. Оно в той же мере проясняется, в какой затемняется этими самими формами превращений представленности в общем виде той среды (жизни), в какой лично соучаствует. Другими словами, общественная жизнь (или бытие) накладывает свой отпечаток на сознание своих представителей (репрезентанов) в качестве людей. У некоторых из них получается выразить эту жизнь на уровне не только общественного сознания, но и личного самосознания, в адекватной объективной реальности (всеобщего) особой форме. То, каким образом предстает эта реальность в их личностном плане – плане субъективного представления, переживания и понимания -  является неповторимо личным образом, свойственным именно этой личности.
        Философия и искусство. Философия опосредствованна умом, искусство непосредственно созерцательно благодаря чувствам. Поэтому философия возвышенна и глубокомысленна, а искусство прекрасно. Искусство умеет выражаться вплоть до объективной явленности (наличности) в произведении. Искусство позволяет создателю (сочинителю) возвращаться в первоначальное единство сознательного и бессознательного акта творческого начинания. Этот акт до конца непонятен автору не только в начале творческого замысла, но и в конце его исполнения и за(с)вершения.
        Искусство и философия имеют цель в идеале. Только искусство находит его в прекрасном, а философия – в возвышенном. Причем это прекрасное искусство понимает в индивидуальном качестве, а философия понимает в качестве всеобщего. С этим связано то, что искусство занято изготовлением (материализацией, воплощением в материале) прекрасной предметности в виде индивидуализированного (душевного) типа (характера, лица), а философия занята схватыванием умной предметности в виде всеобщего понятия в самом сознании ввиду (в идее) мира сущего в целом.
        Философский треугольник как камера для ума. Чего должен опасаться мыслитель? Грязных мыслей. В мысли следует быть больше мысли, нежели слова, числа и души. Философа сбивают с пути истины три соблазнителя, а порой и совратителя: душа (психика), слово (грамматика) и число (математика). Зачастую начинающий (наивный) или увлекающийся (фанатичный) философ принимает слова, душевную вибрацию (волнение) и числа за свои мысли. Он, если особенно черпал мысли из мутного источника латинских имитаторов оригинальной греческой мысли на Западе, наследниками которых являются современные европейские и американские подражатели мысли, или дальневосточных имитаторов оригинальной индийской мысли, сам разум понимает как вычислитель (измеритель), ведь не зря им используется латинское слово “mens” для обозначения ума, производя его от глагола “mensurere” («измерять»). От него же производна и «мера» как критерий ума. Но, к сведению, вычислителей (ученых) мера предполагает не только параметр количества, но и параметр качества, который оными сводится (редуцируется) к количеству. 
        Интуиция. Что это такое? Это непосредственное усмотрение нечто. Нечто – это истина? Да, если истина есть то, то дано. Но нет, если истина – это то, что задано. Истина-задание предполагает узнавание, которое невозможно без интерпретации. То, что узнается, следует извлечь. Из чего? Из того, что непосредственно дано. Дано чему? Чувствам. Если чувствам, то такая данность есть чувственная интуиция. Если дано уму, то это умная или интеллектуальная интуиция. Есть ли еще какая другая интуиция? Есть, это мистическая интуиция. Что такое мистическая интуиция? Это то, что находит на человека и человек находит себя в этом как в себе самом. Условием того, что но нашел, является то, что его нашло. И теперь мистик узнает себя в том, в чем он есть. Является ли это «что» кем-то? Конечно, является в том смысле, что мистик есть не часть кого-то, кто в нем является им, мистиком, но есть нечто, точнее, некто больше, которого никак нельзя ограничить и точно определить.
        Феминистка. Кто такая феминистка? Это обиженная мужчиной женщина. В свою очередь феминизм есть не философия женщины (фемины), но ее идеология как уже корпорации женщин, репрезентатом (представителем, точнее, представительницей) которой она и является. Феминизм как идеология обиженной мужчиной женщины (феминистки) является органом (членом) дерепрессирования женщины и в пределе обратным репрессированием мужчины для осуществления мщения обиженной женщиной. 
        Система философии. У всякой новой философской системы предшествующие системы мысли исполняют роли второстепенных персонажей, служащих раскрытию характера главной идеи. Эта идея и становится центром систематизации мысли, трансформатором превращения мысли в понятие в качестве развернутой идеи. Тогда сама идея системы мысли есть свернутое в себя понятие, о смысле которого можно только догадываться в замысле, в самой идее.
        Однако всякая идея ограничена сама собой. Поэтому система мысли может страдать тем, что является неполной, то есть, не все идеи предыдущих умных систем включены в нее в качестве составных элементов ее собрания. Затем система мысли может быть не доработана до конца, соблазняя автора своей ложной неисчерпаемостью. В результате философ может заблудиться в своей системе, представив ее в своем воображении пределом развития идейной систематичности. Таким образом он обманет не только самого себя, но и собеседников вкупе с читателями при изложении своей системы как законченного целого в мысли. И даже если он доведет свою мысль до логического конца, то она, став уже определенной мыслью идеей в понятии, будет грешить двусмысленностью хотя бы потому, что идея системы как произведения автора (мыслителя) станет собственным могильщиком в лице системной идеи как понятии, превратится, воплотится в саму систему. Это так же верно и в отношении самого творца системы как субъекта системы (логики), могущего свести самого себя к роли системного (логического) субъекта. Об этом всегда следует помнить, различать идею, мысль и понятие. Из идеи как своего корня растет мысль, чтобы дать, принести плод в виде понятия. Отдав себя для понимания, мысль умирает в понятии. От нее остается только терминологический смысл в системе понятий. А идея системы витает над ней как отлетевший от ее буквы дух мысли. В этом смысле дух остается свободным, развоплощенным. Воплощенным в систему является не сама мысль, а понятие, являющееся в качестве смысловой связки терминов системы. Дух является автору систему мысли в качестве идеи, из которой он извлекает мысли. Читателю изложенной в терминах системы (клетки) мысли является не сама идея, а ее понятие как подставка мысли автора.


АПРЕЛЬСКИЕ ДУМЫ
        Страх безумия. У нормального человека с порядком в голове нет интереса к безумию.  У него есть предохранитель против безумия. Это здравый или умеренный смысл. Но современная эпоха – это эпоха не нормального человека. Она эпоха ненормального, экстремального человека с нарушенным, не нормативным не только словом, но и смыслом. Поэтому обычным состоянием современного человека является не спокойствие, а волнение, вызывающее страх. Ему мерещаться вокруг маньяки. Да, экстремистов теперь пруд-пруди, полным-полно. Это так. Но все равно не все люди маньяки, экстремисты, террористы. Им нужно вернуть уверенность, веру в самих себя.
        Прежде, в прежние времена, при старом режиме, верой людей ведала религия, ими занимались проповедники. Теперь ими занимаются идеологи. Кто они такие? Это проповедники власти, которые агитируют народ за государство, проповедуют патриотизм. Это новая политизированная религия современности. Ей противостоит глобализм мирового правительства.. Есть идеологи и этого глобализма. Идеология глобализации обеспечивается капиталом. Главная идеологема – схема псевдо-мысли – цифровизация. Эта цифровизация есть то же самое, что и недавняя инновационная технология. Технология – это управление. Инновационная технология – это управление содержанием (контентом) путем его оптимизации, то есть, упрощения (редукции), чтобы легче управлять им самим и с помощью его сознанием людей, им манипулировать в интересах управления и, разумеется, самих управляющих (технологов власти, технократов). В результате деятельности технократов, их оптимизации, то бишь, инновации и истины инновации – цифровизации – содержание сознания людей становится бедным, простым, а само управление – богатым и сложным. В результате упрощения в силу обратной пропорциональности содержания и объема сознания убыванисодержания сознания людей обращается в его омассовление. В человеческом сознании набирает массу социальное бессознательное и соответственно падает сопротивлемость сознания управляемых. Люди становятся все более склонными к управляемости, подверженными властному внушению и  идеологической манипуляции. Так человек теряет свою личную свободу, а с ней и свое лицо, перестает быть самим собой. Он обезличивается и обналичивается, превращается в социальную вешь, машину технологической (информационной или цифровой)  социализации.С тановится возможным управлять человеком при помощи машинных алгоритмов бинарного (двузначного) кодирования: «да» (1) - «нет» (0) или ввод  – вывод. Превращение человека в информационную машину есть предел отчуждения его от других людей и от самого себя.      
        Философ – «свой среди чужих, чужой среди своих». Публичным, то есть, на публике, человеком, которого опознают как «своего среди чужих, но чужого среди своих» трудящиейся (народ) называют «интеллигентом». В ответ (из чувства протеста) интеллигенты называют сами себя «интеллектуалами». Но интеллигент – это только маска, явление, которое скрывает, прикрывает собой сущность, показывая только ее личину, но не саму личность. Под маской интеллигента скрывается философ. Это он свой среди чужих. Чужими для него были в разные эпохи разные деятели. На самом деле философ не деятель, а созерцатель. Это прекрасно понимал Маркс, который не хотел быть созерцателем жизни, но хотел быть активистом, агитатором, пропагандистом жизни.
        Так в старинные (древние) времена философ рядился в тогу (хитон, хламиду, хлам) халдея, мага, чародея (чаровника, волшебника). Он был скорее, точнее, не колдун, а ведун, ясновидящий то, что нельзя не увидеть, пробужденный, достигший состояния боддхи, будда или его по-следователь – буддист. Правда, буддист уже следователь, разыскатель, толкователь будды, его ученик, а не учитель разума. Буддист – это не вразумитель, а рассудитель.
        В старые (средневековые) времена философ стал богословом и уже в этом качестве использовал философию в качестве служанки богословия.
        Но вот в Новое время  философ все же показал себя, но только для того, чтобы снова спрятаться уже за фигуру ученого. Пришло время ученой философии как догматической (доказательной) метафизики. Потом, после эпохи Просвещения, в которую философ демонстрировал себя как просветителя,  философия стала считать, сосчитав саму себя, научной. В научном виде она сначала заявила себя как наукоучение (метанаука – учения учения), а потом в качестве натуральной философии или науки логики. Но затем ограничилась только методологией (исследованием самого исследования) уже как вспомогательная (беспредметная, посредственная) наука.
        Сон и безумие. Человек, находящийся во сне, претерпевает изменения, страдает от воздействия подавленных в сознательном состоянии чувств, страхов и желаний. В этом смысле он уподобляется умственно неполноценному, испытывающему недостаток в самостоятельном помышлении, представлении, переживании, выражении и поведении, или психически ненормальному, сумасшедшему, у которого черное – это белое, а белое – это черное, сознание бессознательно, а бессознательное сознательно, предельное беспредельно, а беспредельное предельно, истина ложна, а ложь истинна, добро злое, а зло доброе, красивое безобразно, а безобразное красиво, тоже самое различно, а различенное тождественно. Налицо внутренне противоречие, которое, не стремится разрешиться, а склоняется к преувеличению (гиперболе). Это становится понятно не в сонном, бессознательном или полубессознательном, подсознательном состоянии, а уже в сознательном и тем более самосознательном состоянии. В последнем состоянии понимаешь, что истина есть истина истины и лжи, тождество есть тождество тождества и различия. Но во сне все превратно видится и слышится, - кажется в перевернутом, вывернутом наизнанку виде. Поэтому и понимается в ненормальном, абсурдном смысле. Во сне бессмыслица становится смыслом, а смысл – бессмыслицей.
        Многие (обычные) люди, вновь погружаются в дневное время в бессмысленное, бессознательное или полубессознательное состояние, когда отвлекаются от обычных (привычных, типичных) коллективных представлений в силу отказа автоматики реактивного двигателя внутреннего сгорания (выжигания) энергии (мозга). Порой и «умные люди»  входят в бессмысленное состояние, когда намеренно отказываются от мышления для самоуспокоения. Но это самообман, ведь тогда они просто обессмысливают свое собственное существование. Пустая голова - удобное место для глупости.  Такое занятие практикуется на Востоке так называемыми «мудрецами» в виде медитации «безмыслия». И у нас есть поклонники такой, с позволения сказать, «мудрости». Согласно этой мудрости глупость есть истина мудрости, беспредельное есть истина предела, бессмыслица (нонсенс) есть истина смысла (сенса). И в самом деле, есть ли в бессмыслице смысл? Да, есть, -он заключается в том, что в ней нет смысла. Таков смысл бессмыслицы. Этот смысл состоит в том, чтобы не искать в бессмыслице смысл. И все. То же самое можно сказать о бесконечности и беспредельности. Например, смысл бесконечности заключается в том, что всегда есть то, что где есть конец, для одного, там есть начало для другого. Конечность одного не означает конечность для другого, если конечность есть определенность нечто. Соответственно беспредельность есть отсутствие предела в том смысле, что одно не ограничено другим или самим собой, но оно ограничено самим временем своей неограниченности. Именно в этот момент времени оно еще неограниченно другим или собой. Границу, начало и конец, как, впрочем, и многое другое, следует понимать всегда конкретно в одном или другом смысле. Так же обстоит и дело с мыслью, - дело мысли. Есть немыслимое? Да, есть то, что не дано мысли и в мысли. Ну, и что? Это немыслимое имеет смысл, если превосходит мыслимые возможности мыслящего. Но эта немыслимость снимается для другого мыслящего, способного сделать немылимое для одного, мыслимым для другого. Если же полагать нечто немыслимым, но вполне доступным для веры или для чувства, то это просто безумие, неумение пользоваться умом, ибо как вера, так и чувство могут быть осмысленны, если они являются тем, то есть.
        Политика и экономика. Экономика есть концентрированное выражение политики, только если политика есть властвование в себе, ограниченность самим властвованием, его экономией. Напротив, политика есть концентрированное выражение экономики, если оно уже опосредствовано иным (дано через другого) для себя.
        Мифическое, религиозное, художественное, научное, идеологическое и философское отношение к жизни. Все названные отношения к жизни, за исключением, художественного и философского, носят коллективный, социально-организованный характер. Напротив, художественное и философское отношения к жизни носят индивидуальный характер. Так искусство самостоятельно в субъекте как индивидуальности, вдохновленной изготовлением прекрасной предметности. А вот философия самодеятельна в субъекте как личности, расположенной к выявлению идеи в мысли в качестве понятия.
        Философ занят своей субъективностью, самим собой. Но он объективен в своей субъективности, отдавая себе отчет в том, что есть нечто в нем более осмысленное, чем он сам. Это сущность. И есть некто более важный в нем, чем он сам. Это Я.  ам человек есть только подставка этого Я, его вариация применительно к конкретным обстоятельствам своего место и время нахождения (здесь и теперь).
        Предсмертие, смерть и послесмертие. Всю жизнь до смерти можно назвать предсмертием в общем и в частности непосредственно перед самой смертью как актом жизни уже не в жизни. Человека ждет смерть как конец жизни в качестве умирания. Страшно больно умирать. Но что ждет человека после акта смерти? Ничего? Да, ничего из  того, что было прежде в его жизни. Тогда что будет? Естественно, будет то, чего не было. Мы же знаем только то, что было. То есть, положительно ответить на этот вопрос невозможно.
        Но как тогда помыслить вечную жизнь?  Как находящуюся вне жизни и смерти в том смысле, что для такой жизни нет ограничения ее смертью. 
        Вера в Иисуса Христа. Вера в Иисуса Христа – это христианская вера? Во что верят христиане? Доверяют ли они тому, кого зовут Иисусом Христом? Это зависит от того, кем был исторический Иисус. Был ли он Сыном Бога? Если Иисус есть Сын Бога, то является ли он сыном человека? Разве может быть Сын Бога сыном человека? Если Иисус Сын Бога, то он урожденный Бог? Да, но рожден Богом-Отцом или Девой Марией, а, может быть, Святым Духом? 
        Согласно теологической святоотеческой догматике христианства Дух Святой исходит от Бога-Отца. Богословы поясняют это духовное исхождение на примере человека, который произносит слово, выдыхая его из своего тела (корпуса). В этом примере человек символизирует собой Бога-Отца, выдох – Святой Дух, а слово – Сына Бога в качестве Логоса. Дух Святой исходит от Отца, выпускающего из себя Сына, пребывающего в нем, для спасения мира как своего творения. Сын Бога является в мир, представляя своего Бога-Отца в качестве Творца мира. Иисус Христос выступает как Логос в качестве соединителя Творца с его творением или в виде посредника между Богом и миром. Его посредничество спасительно. В этом смысле Бог-Сын есть Спаситель мира. Он предстоятель мира и человека перед Богом.
         При этом Святой Дух есть не только ипостась (лицо) отношения между Богом-Отцом и Богом-Сыном, но и Утешитель человека, посланный Сыном Бога человеку для укрепления в вере в Бога-Творца и его Сына-Спасителя после вознесения на небо и возвращения Сына Бога к Богу-Отцу для божественного единения в Святом Духе. 
        Благодаря Сыну Бога через Святой Дух человечество приобщается к божественной жизни в качестве детей Бога по его благодати, по дару, по благу (добру).
        Вот в качестве кого христианами понимается Иисус Христос. Таков ли он на самом деле? Кто его знает? Неужели христиане? Они в него верят, представляя так его по своей вере. Но знают ли они его? Достаточно ли веры для такого знания? Они говорят: «да». Почему? Потому что вера есть все для них. Они верят именно Сыну Бога, поэтому то и называются христианами. Это объясняется тем, что Петр в качестве ученика законоучителя Иисуса первым среди его учеников признал в нем Сына Бога, на что Иисус согласился. То есть, вера христиан в то, что Иисус является Сыном Бога, основана на согласии Иисуса с признанием его Сыном Бога. Он уверяет верящих в него апостолов в том, что они становятся через него как Сына Бога тоже детьми Бога только не по рождению, но по благодати, будучи уже его творением. Ведь он есть не только Сын Бога, но и сын Девы Марии как своей матери, а она есть человек. Значит, и он есть не только Сын Божественный, но и Сын Человеческий. В нем Бог сочетался с человеком и поэтому Иисус Христос состоит сразу из двух природ: у него от века (в вечности) природа Бога и от времени природа человека. Они сочетаются в нем как в лице (ипостаси) Бога. Правда, от времени ли у него природа человека? Может быть, она тоже от века? Но тогда человек вечен как Адам, сущий в Боге, в его Уме – Логосе, то есть, в Боге-Сыне.
        Тогда выходит, что Бог-Сын от века есть в Боге-Отце, а в нем уже от века в свою очередь есть вечный человек – Адам. Но если первый явленный Адам согрешил, то Иисус как второй Адам, явленный миру, согрешить не может, ибо он Сын Бога как предела совершенства. Иисус специально явился в мир, чтобы спасти Адама в лице его потомков от Евы от греха. Спасения от греха, ведущего человека к смерти, возможно через веру в Бога.
        Другими словами, если ты будешь верить так, как изложено выше, то ты спасешься от смерти для вечной жизни в Боге. Так ли это? Да, какая разница, - главное, верь. И все. В этом и проявляется феномен (явление) веры. Она определяется не умом, а только самой собой, диктуя ему то, как у-разуметь себя. Остается только сказать: «не хочешь – не верь»!
        Почему имеет смысл верить в то, что Иисус является Сыном Бога? Имеет смысл верить тому, кто не думает, а верит. Причем верит для того, чтобы примириться со смертью ради вечной жизни в таком Боге, который через своего Сына, являющегося одновременно и Сыном Человеческим, является Отцом и верующему по мере его веры (благодати).
        Но имеет ли смысл так думать? В чем заключается философский смысл миссии Иисуса?  Конечно, в том, как было сказано, нет  философского смысла, но есть богословский смысл. Но тогда как следует говорить, чтобы этот философский смысл «увидеть» умом? Смысл появится, если задаться вопросом о том, как Иисус, будучи человеком, нашел в себе Бога в качестве собственного Отца? Что дало ему право претендовать на сыновство Бога? Что значит быть сыном? Не то ли значит, чтобы быть наследником? Но какой может быть наследник у вечного Бога?! Никакой. У Бога нет наследника, ибо его не может быть в принципе (по понятию). Это у существа времени лишь может быть наследник. Ну, тогда, может быть, Иисус имеет право быть тем, кто ведет происхождение от самого Бога? Согласно христианской ортодоксии Иисус в качестве Христа есть не просто «рожден» Богом от вечности, как например, ангелы, которые одной природы с Ним, но Он тоже является Богом, то есть, тождественен, именно тождественен, а не подобен, Своему Отцу по сущности.
        Христианский Бог многолик. У Него три лика – три ипостаси: Отеческая, Сыновья и Духовная. Что же такое ипостась Отца? В чем заключается ее сила, действие, энергия, функция? Значит, у Бога есть природа. В чем она состоит? В том, что он Един. Единым его делает Дух (Святой Дух) как божественная любовь, Любовь Бога к самому себе. Бог как Дух связывает силой святой любви две другие ипостаси в единое божественное целое: Отца с Сыном. То есть, Бог функционирует как Творец, а Сын функционирует как Спаситель. Спаситель нужен для спасения творения, в частности человека (Адама и Евы и их потомков) от греха.
        Следовательно, Бог имеет сущность, которая заключается в том, что он есть вечно и всюду, то есть, никогда и нигде отдельно, но только вместе с самим собой и со своим творением (невидимым, совершенным и видимым, несовершенным). Олицетворенными нетварными энергиями творчества, спасения, любви и выступают соответственно Его ипостаси: Отца Творца, Сына Спасителя (Христа) и Святого Духа Любви.
        Кто нужен Богу религии? Верующий? Какой верующий, похожий, подобный тем, кто ходит к нему в храм. Этот Бог живет только в церкви. Это церковный Бог. Его нет вне церкви. Религиозный Бог есть такой Бог, который присутствует в церкви, в теле (сердце, мозге) и сознании верующего. Его превратными образами являются культовые предметы как предметы поклонения церковному Богу. И поэтому, естественно, к такому Богу можно подойти, Он доступен только в вере и ее практических и теоретических производных, - служений (действий – поклонов, стояний, молитвословий и пр., пр., пр.) и верований. Если хочешь «общаться» с таким Богом, уподобься завсегдатаям церковных молелен. Только имей в виду, что ты таким образом заслужишь такой «вечной жизни», которая будет состоять только из церковных действий, чувств и помыслов, желаний, поминаний и фантазий. Тебе их мало в этой жизни? Тогда получи их на целую вечность. Бессмыслица какая-то. Вот эта бессмыслица и есть смысл церковного быта. Бытовой рай. Как скучно! Где мысль, совесть вкус? Да, нигде, если только это. Главное: поверь и молись, служи. Вот тогда получишь вечную жизнь. И в чем она будет заключаться? Только в этом! А ты как думал, глупый! Мы, попы, можем предложить только это! Скажи нам спасибо, ведь хотя бы так ты будешь жить, а не умрешь. Многие на это покупаются. В этом есть смысл. Только это смысл церковный, философски бессмысленный. «А какой смысл в философии?», - скажет поп-оппонент?  Разумеется, в мысли. Мысль вечна, если она явление идеи из царства идей, которых вы, попы, рядите в ризы и заставляете им кланяться. Я не против, - если хочешь: кланяйся. Но у меня такого желания нет. Во всяком случае, есть нечто иное, - сама мысль, ее желание – желание додуматься до идеи.          
        Сознательное Я и бессознательное. Какую роль играет Я в деятельности бессознательного? Об этом лучше догадаться по содержанию сна как проявления такого рода деятельности. Во сне человек примеривает самого себя к тому, кем не является, но от кого не может отмыслить себя, ибо во сне он бессознателен. То есть, во сне с человеком происходит то, что происходило, происходит или будет происходить с кем-то другим в этом или ином мире. Следовательно, бессознательное является не личным, индивидуальным, а коллективным состоянием сознания без сознания всех живых и, по возможности, душевных существ. Разумное существо после сна, естественно, начинает анализировать своим умом то, что с ним происходило во сне, когда оно было не собой, а кем-то другим. Но кем другим? Другим человеком. Во всяком случае, я ощущал себя во сне человеком.
        Реальность и иллюзия. Все чаще и чаще приходит в голову идея, что тот мир, в котором я живу, как и все прочие душевные существа, есть мир не реальный, а иллюзорный. Иллюзорно не только наше сознание, включая и мое, но и то, что подает пищу для него. Однако если есть иллюзия, то есть и истина как то, что есть, есть подлинная реальность, которая является реальностью, истиной в качестве мерила и иллюззии. Наша иллюзия, наша иллюзорная жизнь в ней реальна. Но что это за реальность? Это реальность иллюзии как того, что мы имеем в виду. Иллюзорен не только мир вещей, иллюзорно и их представление в нашем сознании, иллюзорно само отношение нас к реальности вместе с нашим сознанием и нами.   
        Линька. Не заметил, как за эти два года все слиняло. Стало пресно, скучно, вяло жить. Человек стал импотентом. Говорят: упал иммунитет. Я бы сказал, что упало. Но не поймут-с: Земля-с. 
        «Горбатого могила исправит». Человек, каким уродился, таким и пригодился. То есть, он каким явился на этот свет, таким и скрылся из него. Достоевский не прав. Человек не страшно широк, а смешно узок. Широк не человек, а то существо, которое мы принимаем за человека. Он может быть и часто бывает не человеком. При этом он остается самим собой, точнее, тем характером, которым является в этот мир. С возрастом его характер только портится. Самим же собой, если под «самим собой» понимать человеческую личность, человек бывает крайне редко, да и то не всякий. Поэтому жалко человека, когда он умирает, но никак не  существо, в котором он живет намного короче жизни оного существа. Причем человек может умереть довольно рано, а его носитель будет жить больше, чем надо для воспроизводства подобного ему носителя. И не надо ждать с моря погоды и обнадеживать себя тем, что в носителе проснется, пробудится человек (будда). Смерть возвращает в исток жизни всех «людей», независимо от того, смогли ли они состояться как люди. Поэтому лучше ждать рождения нового человека, чем ждать проявления человечности в ветхом человеке, неспособном очеловечиться. Вот как он родится, так будет сразу видно, кем он будет. Есть люди, которые это сразу, прямо видят.
        Работники Мельпомены. Кто это такие? Это слуги и служанки театра, работники рампы. Чем они заняты? Изображением и представлением страстей. Актеры представляют фантазии сценаристов, а режиссеры как кукловоды водят актеров как кукол за руку по сцене. Зрители же за них переживают, смешивая персонажей с их исполнителями. Тем самым производится театральный (лицемерный, лицедейный) эффект – эстетический катарсис. Актеры лечат своим талантом перевоплощения его поклонников от порочных страстей, очищая их от этого самого порока путем превращения в добродетель, в прекрасное человеческое чувство. Это внутри, а что снаружи? Мажорное пижонство. 
        Сексуальные авантюристы. Сексуальные авантюристы или герои-любовники – приятные люди. Чем же они приятны дамам? Естественно, своим мужским обаянием. Мы их знаем под историческими именами Дон-Жуана (или дон Хуана), Казановы, ну, и прочих проходимцев коридора любви. Так Дон-Жуан, как сказал классик, «шел в комнату, попал в другую», точнее, вышел в коридор. Сексуальные авантюристы как соблазнители, а тем более совратители, вроде маркиза де Сада, являются классическими психопатами. Довольно смелое предположение. Но для него есть основания. И что это за основания или основание. Таким основанием, если не основаниями, является то, что сами соблазнители не соблазняются. Иначе они не смогут соблазнить, будучи сами соблазненными, объектами влечения заинтересованных женщин. Тогда зачем они соблазняют? Чтобы удовлетворить свою чувственность. Богатая телесная чувственность оборачивается бедной душевной чувствительностью. У Казановы физиологическая чувственность носила чрезмерный, поистине гомерический характер. Ему важна была не сама женщина, ее душа, но только ее тело. Причем он не довольствовался только одним телом. Ему нужно было множество женских тел, чтобы удовлетворить вполне собственную чувственность.
        Другое дело, Дон-Жуан, он не мог увлекаться другой женщиной, не опустошив тела первой женщины, соблазненной им. Опустошая тело женщины, он  завораживал ее душу.  Однако Дон-Жуан бросал ее ввиду личной эмоциональной холодности, свойственной ему как психопату. Если Казанову привлекало любое женское тело, то Дон-Жуана только то, которое всецело владело его, нет, не фантазией, - как и многие мужчин он был эмоционально туп и потому имел бедное воображение, - а половым инстинктом. Казанова – темпераментный мужчина, то есть, существо с воспаленной чувственностью, которая вспыхивает от малейшего соприкосновения с противоположным полом. Дон-Жуан, напротив, холодный мужчина. Своей холодностью он обжигал горячее сердце соблазненной женщины и сам от него зажигался. Но был не в состоянии ответить на ответное чувство влюбленной женщины.
        Но это чистые типы сексуальных авантюристов. Есть и смешанные типы, вроде, героев фривольного романа Шодерло де Лакло «Опасные связи» - виконта де Вальмона и маркизы де Мертей. Они путают, смешивают свою чувственность с той долей вредности, которая заключается уже не в эмоциональной и душевной нищете, а в склонности к пороку, находящему выражение в стремлении к совращению либо неопытного юноши, либо добродетельной дамы. Еще большей порочностью отличается идейный злодей - маркиз де Сад. Этот сочинитель непристойных романов не просто совращает неопытных девиц своим непотребством, но прививает пагубную страсть к удовольствию истязать человеческую плоть и провоцировать душевное мучение.
         Даже в лучших образцах авантюрной любви мы не находим ее самой – этой любви. Есть только ее превращенное, а порой и превратное представление в виде сексуальной страсти. Душа здесь излишня и только мешает получать приятное впечатление от телесной близости. Настоящая же любовь предполагает лучшее: получение приятного от полезного - от настоящего человеческого чувства – душевной близости, которую даже сексуальное желание не может испортить.   

МАЙСКИЕ ОТКРОВЕНИЯ
        Экзистенциальная бессмыслица. Скажи на милость, читатель, как покончить с этой никчемной жизнью без всякого эксцесса, чтобы тело продолжало жить. Нет ни малейшего желания причинять неудобство жизни собственным самоубийством. Когда жизнь потеряла всяческий смысл, то не имеет смысла и само самоубийство.
        Когда жизнь не имеет смысла? Когда понимаешь, что она никому не нужна, когда ты мешаешь другим жить, когда ты одинок среди множества людей вокруг тебя. Ты понимаешь, что в этой жизни ты полное ничтожества, о чем тебе не устают напоминать окружающие, ругающие тебя за то, что ты все делаешь не так, да и, вообще, ты ничего не делаешь.
        И, действительно, все, что ты не делаешь, проходит мимо других. Им не интересно это, да и сам ты не интересен. Смысл твоего существования для других заключается в том, чтобы использовать тебя по мелочи. Вот ты и ждешь, не дождешься, когда смерть приберет тебя и останется от тебя пустое место, которое тут же займет кто-нибудь другой, более ценный, важный для них кадр. Так тебе и надо. Ты не достоин даже смерти. Другим будет лень даже похоронить тебя. И это правильно, потому что честно. Ты в этом мире лишний. Но почему? Просто потому что. Нет объяснения. Поэтому и приходится ждать на берегу реки, когда мимо тебя проплывет твой труп – труп твоего врага. Ведь кто для меня больший враг, чем я сам?! Но я сам могу ли существовать, когда меня как тела, как человека уже не будет? Вот в чем заключается  вопрос убийцы. Кто себя убивает, уничтожает, унижает, как не сам я? Есть ли в этом смысл? Если смысла нет, то зачем я делаю это? Само заявление о бессмыслице имеет ли смысл? Если нет, то не следует этим заниматься и нужно переключиться на то, что имеет смысл. Например, подумать о том, что я еще живой, и, пока жив, могу искать смысл в жизни, а не в ее прекращении, что обессмысливает смысл жизни. Но таким образом обессмысливается и смысл смерти, ибо смысл смерти заключается в том, чтобы избегать ее при жизни.    
        Молодой, взрослый и пожилой человек. Молодой человек, только еще вступающий в жизнь, живет легко, ребячливо, с затеями. Он переживает пору становления чувств. Они его еще радуют. Он часто влюбляется, ему нравится сам процесс получению удовольствия, нравится то, что его вызывает, а вызывает, как правило, женщина в качестве собирательного явления. Ему нравится само разнообразие удовольствия, волнительна сама смена его форм. Он очаровывается любой приятной женщиной и его увлекает количество интимных связей.
        Становление взрослым упорядочивает личную жизнь. Взрослый выбирает себе спутницу жизни по характеру или удобную для быта, здоровья и детей, продолжения рода. Поэтому он часто заводит женщину для интрижки, для развлечения, что может обернуться вероятным разводом.
        В пожилом возрасте человек сначала переживает «вторую молодость», что находит выражение в народной поговорке: «седина в бороду, бес в ребро». Видимо, чует, - грядет импотенция. Но «перед смертью не надышишься». Затем теряет всякий интерес не только к любострастию, но и ко всему на свете: еде, выпивке, охоте и пр. Значит, пришла пора околеть.            
        Примитивный, развитый и совершенный человек. В примитивном человеке, который является пределом совершенства бытового (традиционного, обычного, безыдейного) человека, представленного в виде мужчины или женщины, все слито в одно, так что видно, что его индивидуальные черты становятся естественным (особым) выражением народного (родового) характера. Напротив, в развитом человеке лоя внимательного наблюдателя порой бывает заметно разделение между индивидуальным и общим выражением, что вульгарно описывается «лица не общим выражением». Это разделение является особым, уже личным, точнее, личностным маркером (символом), этичным именно для этого человека, преодолевшего в себе, конечно, на время действия самосознания (идеи личности), свою животную спецификацию, имеющую как чисто половой (субстратный, анатомо-физиологический, темпераментный) аспект, так и поведенческий (социальный, гендерный) характер и выражаемую в серии интонаций, гримас, ужимок, жестов, поз и пр. 
        И, наконец, возможен уже вариант, так сказать, «совершенного» человека. Совершенный человек является великодушным существом, чья душа не обусловлена, точнее, не детерминирована в своей личностной содержательности характером той телесной оболочки, в которой существует в любой материальной среде, будь то органическая или какая-то другая оболочка. Человек не есть мыслящее тело, он есть душа, непосредственно связанная с телом. Но она связана и с духом. Эта связь делает человека как душу в теле одновременно волевой и интеллектуальной силой. Как сила воли душа стремится сознавать себя как сущая цель осознания – Я. Путем, ведущим к такому осознанию, методом является интеллект, мышление. В мысли человек узнает себя как мыслящий, представляющий  себя в теле и чувствующий, переживающий себя как тело.
        Уже в развитом, а тем более совершенном состоянии, человек отличает себя как от тела, животного (мужского или женского) происхождения, так и той факсимильной (именной) маски, которую ему навязало общество. Заблуждаются те, кто отождествляют или не различают душу и пол с гендером. Еще более глупы те из человечьих, кто полагает, что у женщин тонкая, а у мужчин грубая душа. Они путают слабость или силу тела с душевной тонкостью или грубостью. Но, к сожалению, душа не может найти себе естественного воплощения в этом материальном мире ни в чем другом, как в мужском или женском теле. Современные попытки найти себя в третьем или в измененном, искусственном поле являются смешными и жалкими.
        Как правило, те люди, которых зовут «духовными лицами», становятся бесчувственными, ибо они практикуют эмоциональную сдержанность, чтобы не показывать свою душевность, превратно толкуемую как физическую слабость. Поэтому «духовные лица» представляют себя в качестве жестких, если не жестоких, ригористов (строгачей). Как они противны. Они похожи на злобных неудачников, которые хотят, но не могут позволить себе то, что позволяют прочие человеческие существа. Это «злые ангелы».            
        Проблема самосознания. Что такое самосознание? Это сознание меня самого? Если это так, то это не столько мое сознание, сколько Я сам, точнее, у меня есть самосознание, если я сознаю самого себя. Здесь «сознаю» значит имею сознание, а не есть сознание. Я есть сущий (субъект), который имеет сознание. Является ли моей сущностью быть не самосознанием, а самосознающимся субъектом. Верее будет сказать, что для меня имеет смысл полагать моей сущностью самосознание, которому я причастен как его явление в этом мире. Но тогда самосознание есть тот метод, тот путь, который ведет меня к абсолютному Я. Самосознание есть способ проявления этого Я во мне.
        Тут, в этом размышлении не лишне вспомнить работу Томаса Нагеля «Каково быть летучей мышью?», в которой речь идет о том, как понять, что значит быть похожим на летуую мышь. Можно ли нам, людям, знать, что означает быть летучей мышью, на что это похоже? Доступно ли нам знание и ощущение себя летучей мышью, имея иную природу, чем у летучей мыши. Можно, конечно, попытаться стать Бэтменом или вампиром, чтобы пережить опыт бытия летучей мыши. Но способность летать и висеть вверх ногами, а также пить кровь своих жертв, не главное качество быть летучей мышью. Ее главное качество - иметь сонар в качестве органа эхо-восприятия и соответствующего поведения. А уже потом полет в поисках искомой крови для обмена веществ и ее переваривания вверх ногами.
        Но также или почти также немыслим и непостижим для человека без самосознания я или вы,  мыслящий читатель, сознающий себя читателем, как существо самосознания. Для этого следует не просто иметь сознание, но быть «в» и «для» сознания. Кстати, имеет ли само сознание себя  в виду, то есть, является ли сознанию оно само или оно является феноменом только для нас, субъектов, располагающих сознанием? Другими словами, доступно ли сознание самому себе вне субъективной формы опыта? Имеет ли оно иную форму своего существования, чем «Я=Я» (самотождество) или «Я есть Я»? Вряд ли. Почему? Потому что тогда, когда сознание не равно, не тождественно себе, то оно есть уже не самосознание, а бессознательное. Самосознательное или самосознательное есть чувство реальности сознания, тогда как сознание есть чувство реальности самой реальности. Простой человек или человек без самосознания имеет чувство реальности, но он не имеет чувства реальности своего сознания, ибо для него оно полностью тождественно с тем, что в нем есть от реальности, сливается с реальностью.
        Напротив, самосознающий субъект способен различать и отличать сознание от самосознания благодаря тому, что делает сам акт наблюдения реальности своим объектом представления и переживает его как самого себя, отличая себя от предмета естественной установки сознания на вещь. В результате ему становится феноменально, точнее, феноменологически через рефлексию (самоотражение или спекуляцию) доступен внутренний субъект – абсолютное Я. Он внутренний для него, обращенного на себя. Именно самосознание, несмотря на свою уникальность, может сделать причастным нас абсолютному Я, а через него и всем остальным душевным (чувствительным и мыслящим) существам. Например, летучая мышь вполне может быть чувствительной. Мы можем почувствовать, что она чувствует, и поэтому можем посочувствовать, симпатизировать ей. Вместе с тем мы не можем знать, как она чувствует это. Вот если бы она была разумной, то мы могли бы понять, как она думает, ибо мышление является всеобщим, а не общим, типичным, как чувство. Но в любом случае мы не смогли бы понять ее лично, как понимаем себя. Естественно возникает вопрос: «Способны ли мы понимать лично других людей»? Да, если они имеют самосознание. Как же появляется самосознание? В общении. Как только люди начинают общаться, так они рано или поздно находят общий язык. Таким языком является сознание.
        Сущность сознания – мысль, явление сознания – слово. В слове мы осознаем не только ощущение, представление и переживание, восприятие, но и мысль как смысл слова – выражения жизни. Кто полностью владеет языком, тот имеет самосознание. Самосознание является внутренней речью человека. Уже не мысль, а идея есть сущность такой речи. Идеей же идеи является Я. То, что человек зовет Я есть только чувство Я, а не само Я. Само Я есть бытие, которому присущи самосознающие субъекты как экзистенциалы. Но как только субъекты являются точками экзистенции, так само Я становится им трансцендентным, ибо они выходят из себя. Абсолютное Я доступно им только в них самих, но не как Оно само, а как они сами. Когда субъекты выходят из себя? Когда находят себя не в себе, а в мире, включая и мир в самих  себе. Они являются Я не вне себя, а в себе, но не для Я, а для себя. Я доступен субъекту только в нем, но как не имманентный, а лишь трансцендентальный исток экзистирования, граница его экзистенции. На миру абсолютное Я полностью трансцендентно нам. Как это понять?
        Только в случае экзистенции не вне себя, а в себя как в другого, в другое (alter) Я, в инзистенции нам является абсолютное Я как граница экзиста (экзистирования). Вне себя, в других людях, в мире абсолютное Я является абсолютно Иным.
        Три гения подозрения. В XIX веке появилось три гения подозрительности как обострения любопытства или познания: Маркс, Ницше и Фрейд. Подозрительность заставила их быть наблюдательными и присматриваться к очевидным вещам, за которыми они увидели скрытые силы – соответственно потребности, стремления и желания со страхами. Указанные лица выступают в качестве интерпретаторов, представляющих тайное (сущность) явным (явлением). Один занят археологией богатства, находя тайный смысл богатства в труде, другой одержим генеалогией власти, представляя власть в качестве жизненной ценности, нацеленной на личную переоценку прежних признанных обществом ценностей, основанную на воле к жизни, то есть, к самой воле, ввиду того, что воля как власть есть главная ценность (смысл) жизни. Тогда как третий геологией души, раскапывая тайные пружины оной в области бессознательно желаемого, то есть, вытесненного самим же сознанием из себя.
        Абсолютный максимум и абсолютный минимум. Обыкновенно мы представляем Бога в качестве того, больше кого просто нет. Поэтому человек полагает Бога максимум в абсолюте. Но нельзя забывать и о том, что Бог есть одновременно и абсолютный минимум. Что же такое абсолютный минимум, если абсолютный максимум есть полная или совершенная полнота (плерома)? Это не что, а само ничто. Именно из себя как ничто Бог сотворил все.
        Человек же стремится уподобиться Богу максимально. Но равным образом ему следует уподобиться Богу и минимально, ничтожно мало.
        Бог есть сущее или бытие?  Если Бог есть сущее, то, как минимум, Он есть Сверхсущее. Но так понимая Бога, а именно так его понимает ортодоксальная (догматическая) теология, мы остаемся в пространстве мира, а не его бытия. Просто Богом объявляется верховное сущее в мире в целом. Это то сущее, которое превосходит всех в их существовании в качестве существующего лично (ипостасно) таким образом, что Оно является их Творцом из самого себя как ничто или абсолютного минимума бытия, а также и абсолютного минимума ума, сознания, то есть, бессознательного. В качестве Духа Святого Бог является абсолютным максимумом, ибо именно в Духе его сущность. Бог как Спас (спаситель) Он есть уже не Начало всему, но счастливый Конец всему вне Его для того, чтобы быть в Нем  как в Бытии.
        Но не является ли Бог не Сверхсущим, а самим Бытием, которому присуще любое сущее, в том числе и Сверх всякого сущего?   
        Злодей. Кто такой злодей? Это тот, кто творит зло. Почему он творит его? Потому что психует в ответ на то, что не может принять наказание за еще большее зло, послужившее причиной того, что теперь он злой по рождению. Он должен испить чашу зла до конца – зла уже по отношению к нему самому. Но в силу этого же самого зла он не может, просто не способен причинить себе зло, не причиняя его другому или другим, так сказать «перекладывая (это зло) с больной головы на здоровую». 
        Истина – избавление от иллюзии и ошибки. Есть люди, которым открывается истина прямо и непосредственно. Потом они просто уточняют путь, ведущий к ней по ходу движения в жизни во времени, ориентируясь не столько по этому времени своей личной и родовой (космической и общественной, семейной) истории, сколько по ее, этой истины, представленности в ней, в жизни.
        Есть и другие люди, к ним отношусь и я, которые идут к истине во тьме, заблуждаясь и ошибаясь, пока не нащупают твердую почву (grund, основу) истины под ногами. А до этого вступления в истину и на нее, сколько раз еще они провалятся и упадут или наломают ноги, находясь в поисках истины, пока не найдут ее. Сама ошибка наводит их на размышления, заставляет ее осознать. Для такого осознания собственной ошибочности и поиска истины необходимо состояние ошибочности как душевного страдания, из которого выделяется, выводится или в котором прозревается пробуждение сознания к истине. Но его невозможно без совершения ошибки, ведь «свет светит во тьме, но тьма не объяла его». Поэтому нельзя терять присутствия духа, унывать и фиксироваться на ошибке. Следует ее преодолеть. Напоминанием о ней должна стать не она, а выработанная в борьбе с ней воля (решимость) к экзистенциальной предусмотрительности, рациональной осмотрительности, эмпирической наблюдательности, к философской внимательности, к интенции сознания.
        К сожалению, без ошибки не будет ее исправления и превращения человека из того, кому свойственно ошибаться, грешить в непогрешимое существо. Казалось бы здесь в этом месте текста нужно его закончить сакраментальной фразой: «Не согрешишь – не покаешься, не покаешься – не спасешься», но важно понять истинный смысл этой фразы. Он трагичен. И еще: Главная ошибка скрывается в самом человеке. Иллюзорность отдельно взятого Я, нацеленность (обращенность) на него и фиксированность (зацикленность) на нем, заставляет очарованного своим Я, отвлечься от мира, забыться, забыть на время то, что он находится не только в себе, но и в мире. В результате он оступается, делает неверный, ложный шаг и совершает ошибку.
        Жизнь дана человеку не для жизни в смерти (для такой жизни она дана социальному животному), а для испытания, для опыта («опыт – сын ошибок трудных», как сказал поэт) как подготовки к жизни вне жизни и смерти. Человек должен привыкнуть не к тому, что ему свойственно ошибаться, а к тому, что есть утопическая возможность жизни вне греха. Она утопична, так как в этой жизни, то есть, в той жизни, которую мы ведем, ее не найти. Жизнь такая, какая и как мы ее ведем. Мы можем найти Я в самих себе, но не можем Его найти вне себя. В этом соль проблемы. Неспособность ее разрешить делает ее тайной нашего удела, двойниками самих себя. Трудно человеку увидеть Я в не-Я. Дело в том, что видение не может быть абстрактным, оно только конкретно, таково. 
        Экзистенция – начало, трансценденция – конец. Экзистенция – исходный пункт. Ее путь пунктирно историчен и есть путь жизни, а цель - трансценденция. Результатом экзистирования является трансцендирование. Экзистируя, человек выходит из себя, но не во вне, а внутрь себя. Таким образом он инзистирует и внутри себя находит, нащупывает путь, тропу, дорогу к освобождению. Это освобождение есть трансценденция. Но к чему он трансцендирует? К трансцендентному, к Богу, к его Царству в качестве Духа? Человек вкручивает в мир, зацикливается на нем, прежде всего на своем, человеческом и социальном мире - мире людей. Вкручиваться в космос, в его циклическое, календарное, хронологическое время, он начинает в себе. Чтобы сделать свое бытие в мире своим, освоить его, не теряя себя, растворяясь в космосе, человек пытается раскрутить его во времени истории в линию, уводящую его вдаль от прошлого в будущее через момент настоящего. Причем он пробует развертывать линию своей судьбы, собственной жизненной истории так, чтобы она была как можно более прямая, чем кривая. В нем сидит идея прямоты как явления правды, истины. Кривое толкуется им как ложное, неистинное следование к цели. В результате кривого измерение трансценденции для него закрывается имманенцией, приданностью миру, спрессованностью мировой складкой. В кривом измерении обмирщенного времени человек полностью овеществляется, становится вещью среди вещей, объектом среди объектов объективированного им же, его ложным сознанием мира.
        Но как не потеряться в этом огромном мире, не исчезнуть в смерти, успев найти себя как Я в не-Я? Можно, конечно, утешить себя тем, что потеряв как зерно (семя) Я в почве мира, можно, трансцендировав к иному миру, найти там себя среди других Я. Но даже если это возможно, то будет ли то Я человеческим? Уйдя в центр человеческой самости – точку экзистенции, можно ли выйти на трансценденцию, на коммуникацию с ней или, тем более, оказаться уже в ней? Ведь для конкретного (в данном случае личного) Я индивидуума (человека) смерть есть конец его жизни, земного пути. Есть ли другой путь? Он есть, если это Я есть лишь одна версия или вариант из многих других версий или вариантов Я. Но само Я, что Оно такое? Инверсия или инвариант Я? Если «да», то Я есть основа многих «я», то, что лежит «в» их основе. Это Grund Ego. Постоянство множества «я» есть их единство и преемственность, их отношение друг к другу. Их относительность, сообщительность абсолютна. Но само это постоянство Я, яйность, сущность Я есть сущность только множества сущих Я или она есть сущность Я как такового как Сверхсущего (Абсолютного) Я, стоящего на порядок качества выше, чем все прочие «я»? Несомненно. Но что тогда такое сама сущность (самость) Я? Это Духовность как Божественность?  Да. Я есть ипостась Бога как Духа. Духовность и немыслима, и несуща без Я. Я есть Личность, Лицо Духа. Но тогда Бог-Дух есть Существо, Субъект.
        Бог как Дух творит Себя и есть Творец. Он Начало, но Он и Конец всего. Бог есть пространство сосуществующих «я». Он есть и время следующих друг за другом «я». В этом смысле Я есть круг (период, цикл) обращения «я», одним из которых на периферии кривой (окружности круга) является в виде точки движущейся по кругу. Это круг жизни индивидуального «я». Следование по кругу является для «я» индивида прерывным, экзистенциальным. Экзистенция позволяет спрямлять путь жизни. Сделав полный круг, индивидуальное «я» может выйти из своего круга. Оно может сделать этот выход, как только станет прямым, правдивым, истинным,  вертикальным по отношению к горизонту жизни индивида. Жизнь дается индивиду для того, чтобы он, используя ресурс жизни, достиг самосознания, инзистенции, состояния «я». В инзистенции «я» становится наиболее сопричастным Я в своей (в данном случае земной) жизни. Можно ускорить бег по кругу жизни, интенсивно сократив время и выйти на прямую, касательную к жизненному кругу, выскочив из него, и перейти на другой, ближний к Я как центру кругов жизни. Переход с одного уровня жизни на другой уровень есть конверсия (обращение) Я. Она невозможна без инзистенции и экзистенции. Человек уходит в себя и выходит на Я. Но этот выход есть метаморфоза, преображение, которое имеет свое начало, являющееся для смертного «я» концом, и свой конец, который становится началом новой жизни для «я», его рождением в новом мире. Насколько он будет новым, иным зависит от того, как близко он находится к трансцендентному центру вечной жизни Я.
        Но можно стать и дальше от трансцендентного центра духовной жизни (Я как Не-Иного для «я», достигших зрелости, полноты им присущей меры Я). Удаленность таких «я» от Я, их отчужденность от Него обусловлена тем, что путь их своему «колесу жизни» становится кривым, полностью вписанным в этот круг, который неимоверно трудно пройти, чтобы успеть за их короткий век, ибо они кружат по нему, бегут как белка в колесе. Чем дальше от центра, тем оборот колеса все длиннее,  и уже одной жизни не хватит для того, чтобы выйти на прямую линию. Так люди и застревают в этой жизни, постоянно к ней возвращаясь все в новом виде. Адам был один, а теперь как много этих несчастных людей, далеких от спасения их «я». Большинство живет в состоянии не самосознания, а бессознательной стихийности. Лишь некоторые из них выходят с помощью экзистенции на уровень сознания реальности. Что уж говорить о самосознании. Самосознание должно быть не только фактом самосознания, событием узнавания себя в качестве самосознания, но и сутью личной жизни, что возможно только в состоянии постоянной инзистенции. А это, согласись, буржуазный читатель, как до этого был советским (какая, в принципе, разница?), почти невозможно в этой «падшей жизни», где есть место для выживания наиболее приспособленных к ней, как утверждал твой пресловутый Дарвин. Ведь ты с ним сверяешь свои часы жизни?   
        Миф, богословие, философия, наука, идеология.  Если философия есть рационализация, осмысление мифа как мифология, то она же, философия, есть предпосылка богословия как возможность не верить, но думать о смысле веры. Но философия является и предпосылкой возможности научного познания и знания. В то же время она, эта философия, при инструментальном использовании государственной и иной властью, как это уже было в случае с богословием в лице теократии, превращается уже не в служанку богословия, а в служанку сугубой политики в качестве идеологии как власти идей, вернее и точнее, идеи власти или власти над идеями ради господства или экономической прибыли, материального благополучия. Прочие идеи в идеологии используются в качестве ширмы, маскировки идеи идей – идеи власти. В результате власть в идее подменяет саму идею, представляет власть в идеальном виде как народную власть.
        Незрелая демократия и зрелая автократия (деспотия). Неевропейские страны, а они расположены на политической карте восточнее Германии переживают в своей истории следующий ритм своей государственной жизни: вдох-выдох. Их вдохновляет сама власть. На вдохе они становятся авторитарными, самодержавными, самоуправляемыми («сам управлюсь», «ручное управление»), Правление авторитета, личности правителя, его культ, век, долог, около двадцати-двадцати пяти лет и больше. Поэтому со временем перегружается, он выдыхается, политический режим ослабляется и начинается демократия как власть толпы (охлоса). Но стихийная, незрелая демократия ненадежна, она сама себе противоречит и после перезагрузки политического режима опять возвращается к своей устоявшейся форме, когда власть набирается новых сил.
        На Западе дело обстоит иначе. Так как там развитая демократия, то тирания недолговечна. Там правит, конечно, не народ, а класс, сейчас буржуазии. Это буржуазная демократия. Она представлена системой развитых институтов, обеспечивающих наилучшие условия не для правителя, а для тех людей, которые находятся в борьбе (конкуренции) друг с другом. В результате выживают и дают плодовитое потомство наиболее приспособленные из них. Там царствует эволюционная демократия в духе Дарвина (социал-дарвинизм).  Для нее характерен невротический, стрессовый характер. Требуется снять стресс. Он снимается вообще инструментами массовой культуры с культом грубой силы и сексуальной распущенности, а в частности услугами психоаналитиков.
        Напротив на Востоке царствует азиатская деспотия. При ней демократия может носить только случайный, взрывной, революционный, реактивный, тревожный, психопатический  характер. Тревога, страх «снимается» насилием и ложью (пропагандой), «ура-патриотизмом».
        Вечность и время. Что такое вечность? Это все то же самое, то есть, одно. Что одно? Одно на все времена или все времена сразу: и прошлое, и настоящее, и будущее одновременно. Время же есть не то же самое, но разное, непостоянное (переменное), в отлчие от постоянной (константной) вечности. Время непостоянно, но что тогда в нем сохраняется? Настоящее как связь прошлого с будущим, потому что именно в настоящем, мы имеем дело с прошлым как воспоминанием и с будущим как фантазмом (фантазией). Прошлое для нас материально, дано во впечатлении, а будущее идеально, дано в идее.
        Но как быть с вечностью? Явлена ли она нам во времени? Да, явлена в виде мгновения. Вечность как полнота всех времен, время в целом, свернута в мгновение. Это мгновение соотносится с потоком времени в качестве одного из его событий-моментов. То есть, мгновение как явление вечности во времени в свернутом виде, объективируется уже в виде одной из вех, составных частей развертки ее во временную последовательность (длительность), Эта последовательность может интерпретироваться как без настоящего от прошлого к будущему.
        Естественно, возникает вопрос о том, как войти в вечность, находясь во времени? На него есть такой же естественный ответ: ты находишься уже в вечности, но на мгновение. К сожалению, мгновение не длится, то есть, из одного мгновения нельзя прямо попасть в другое мгновение, - нельзя реально связать их вместе: этому мешает время, которое их разрывает из-за своего непостоянства,  изменчивости. 
        С чего начинается философия и чем она заканчивается? Разумеется, философия начинается с бытия философствующего. Для того, чтобы философствовать, следует уже быть. Быть в чем? Естественно, в естестве, в мире. Быть в качестве кого? Человека как существа, способного найти себя в нем. Как можно найти себя в мире? Медитируя, размышляя. Что заставляет задуматься, сосредоточиться на своем существовании?  Удивление. Медитирующий удивляется тому, почему, вообще, возможно такое уже осмысленное существование, хотя, казалось, бы для него нет никаких оснований. Дело в том, что человек уже думает, когда догадывается о том, что существует. Человеческое существование является осмысленным существованием, ибо человек вынужден ставить вопрос о том, кто он такой. Он может, конечно, отвязаться от вопрошания. Но тогда он откажется от возможности осмысленно быть. Но на этом вопрошание не заканчивается. Уже думая, он задается новым вопросом: «Зачем он спрашивает о том, кто он есть»?  Затем, чтобы быть тем, кто он есть.
        Но кто он есть? Вопрошающий. Почему он, вообще спрашивает? Потому что его бытие является неопределенным, не готовым, а возможным. Сама возможность быть, являясь в виде загадки, требует реализации, разгадки. Для собственной состоятельности человек спрашивает, пытаясь вывести себя из-под вопроса. Неопределенное, меональное состояние его сознания тревожит его и пугает. Ставя вопрос о своем собственном существовании: «Быть или не быть?», он настраивается на ответ, стремясь снять тревогу поиска находкой себя в мысли о личном бытии. Его интенция, внимание, сосредоточенность на вопросе не может не привести его к сомнению в том, существует ли он вообще или ему только кажется, мнится, что он есть и есть Я.
        И только выйдя на это Я, то есть, найдя свое место в бытии, с которого можно спрашивать с себя о смысле быть собой, человек начнет понимать смысл своей жизни. Но такое начинание не свободно от отчаяния, которого нельзя избежать, если человек задумается над тем, что дальше. Ну, хорошо, я понял смысл жизни, ради чего я живу, к чему стремлюсь. В этой цели и заключается смысл жизни. И это все? Неужели это все?! И только? Вот когда человека посещает уже не страх, заставлявший его искать смысл жизни, чтобы избыть страх перед жизнью, а отчаяние, что все потеряно и вместе с со всем и он сам. Что же остается страх перед смертью? Нет, конечно. Смерть как забвение была бы спасением от отчаяния. Но отчаянный человек в мысли и в ее переживании идет дальше смерти. Есть то, что открывается за ничто, к которому приводит отчаяние. Что это? Что нельзя высказать словами и понять мыслями. Это немыслимое, абсурдное, бессмысленное? Если бы это было так, то пришло бы избавление от ума, от мысли, от смысла. Но нет. Мысль колеблется, вибрирует на пределе возможного, экзистенция ищет трансценденцию, человек стремится постичь непостижимое, объять необъятное, определить беспредельное. 

ЛЕТНИЕ МЫСЛИ
        Я-Не-Я. Я есть Я или не-Я? Наверное, я есть Я, точнее, у меня есть чувство, сознание и понятие Я. Есть такое место, на которое можно встать, не стать. Это место Я. Многие люди стоят на этом месте и привыкают к нему. Поэтому они начинают отождествлять себя с ним, с этим Я. Но что это такое, это Я? Это критерий определения себя как себя, или маркер обозначения сознательного отношения существа к самому себе.
        Напротив, бессознательное отношение к себе делает человека причастным к инстанции не-Я.
        Вместе с тем, есть еще представление себя Я в сознании и вне сознания, например, в зеркальном отражении человека, который узнает себя как Я («Это Я»). Но он понимает, - для этого ему хватает ума, - что это не он сам, а только его отражение на внешней поверхности предмета. То есть, внутреннее зеркало человека или его сознание отражается во внешнем зеркале природы и рефлексивно возвращается к самому себе в виде образа тела, сознанием которого является.   
        Бог – Господь. Если Бог, как это заведено в религиозном культе и в массовом сознании верующих, предполагает к себе классовое, социальное отношение в качестве Господина всех существ, которые для него являются рабами, то какое освобождение он может дать человеку? Разумеется не от рабства, служения Господину. Человек как раб осужден служить в таком образе (звании) целую вечность, всю вечную (бессмертную) жизнь. Атеисты милосерднее, ибо они говорят о рабском служении человека власти только один срок земной (смертной) жизни. Религиозный Бог освобождает человека не от своей власти, а от власти греха при условии, что сам человек будет бесспорно верить в Него. Зачем это нужно Богу? Это нужно Богу только для того, чтобы фигурировать в религиозном дискурсе (проповеди, церковной службе) в качестве инстанции веры. Причем это вера в превосходной степени вплоть до предела веры, на которую она способна, точнее, способен, сказать ради справедливости, сам верующий. Так что, вот так получается.
        В итоге, так как, по слову христианской веры, человек есть образ и подобие Бога как образца, господа берут на себя образ Бога как Господа и относятся к другим людям как к своим слугам, рабам, если они позволяют им так по-скотски с собой обращаться. Такой Бог, то есть, бог в представлении верующих рабов оправдывает существующий социальной порядок, в котором одни господствуют над другими, а те служат им в качестве рабов или слуг. Естественно, возникает  вопрос: «Почему же они пресмыкаются перед себе же подобными людьми»? Потому что так поступать внушает церковь, проповедующая, что «Нет власти, аще не от Бога». Конечно, она это называет ханжески смирением, смиренномудрием. Положено иметь человеческое достоинство господам, а не их слугам, - «положение (status quo) обязывает», которое оправдывается традиционной религией.
        Медитация. Что такое медитация и для чего она нужна? Медитация – это размышление. Для чего необходимо размышление? Для того, чтобы привести свои мысли в порядок, в гармонию, чтобы быть цельным в помыслах. Если в помыслах порядок, то и в чувствах может сложиться порядок при условии, что разум станет наилучшим чувством, чувством любви к познанию. На Востоке этот порядок в мыслях иногда некоторыми школами медитации (дхьяны) сводится к их опустошению, точнее, к нейтрализации мыслей ими же самими, к безмыслию как условию не сознательного, а витального гомеостаза. Здесь налицо непонимание самой сущности мышления, психологического сведения его лишь к душевному беспокойству, либо чисто рассудочного (абстрактного) применения. Но можно практиковать медитацию не для того, чтобы не думать, а, напротив, подумать. Для чего человек думает? Для того, чтобы быть самим собой. Именно мысли как явления идей формируют человека как личность, позволяют узнать себя, стать Я, точнее, становиться Я. 
        Эволюция.  Сначала я думал, потом говорил. Наконец, пришло время записать надуманное и наговоренное. Записав свои мысли и слова, я нашел место для них в тексте. Со временем я привык к такой манере исполнения жизни в мыслях и словах. Я стал писателем, то есть, таким человеком, который живет письмом, как дышит. Может быть, я неровно душу на текст, но он естественно выходит из-под моей руки, приобретая свою, свойственную только ему форму выражения. У меня появился свой стиль.
        Что это за стиль? Во-первых, это стиль выразительного, нет, не чтения, а размышления в лицах. Чтобы лучше понимать, что я думаю о чем-то, я стал выражаться. Но выражаться можно только тогда, когда ты переживаешь то, что думаешь и представляешь, имеешь в качестве опыта представленность воображаемого.
        И, во-вторых, такой стиль предполагает альтернативность не только образов выражения от лица персонажей, но и способов их мышления. 
        Воля к власти с педагогической точки зрения.  Что думает учитель о власти? Он думает то, что во власти находятся люди власти – властные люди. Идеальный (максимальный) вариант формы правления – это правление отличников или лучших (аристократов) из хороших. Идеал во власти – это  максимум власти. Власти чего? Силы или ума? Ни то, ни другого. Так чего же? Хитрости не как силу ума, а как ума силы. Выживают наиболее приспособленные к силе, умеющие ей управлять, способные управиться не только с другими, но и с самими собой. У них есть сила не только силы, но и силы против силы.  Но таких отличников немного, их меньшинство, ибо по понятию они отличны от других. Они правят в своих интересах, в интересах силы. Максимальная власть – это власть натуры, натуральная власть, которая есть власть не только самой власти, но власти над властью. С этой стороны власть слушается ума. Но не всякого, а только такого, который ее достоин, одного с ней происхождения. Такой ум хитер, он хитрый. Хитроумие – это компенсация для глупых людей, которые благодаря хитрости преодолевают свою глупость. Власть нужна для того, чтобы компенсировать недостаток ума. настоящий ум бесхитростен. Наиболее далека от такого ума обманчивая (софистическая) хитрость. Близка же уму диалектическая хитрость, так называемое остроумие. Диалектическая хитрость остроумна. Но и она ущербна. В ней нет полноты ума идей. Полнота ума не предполагает власть ума. О власти ума говорят властители дум. Это диалектики, ловцы понятий, выдающих их за идеи. Такая выдача может их довести до безумия власти не идей, а над идеями, их использования в идеологических целях. Идеологическая цель – это цель служения не идее, а, напротив, служение идеи человеческому интересу. Идеологический выверт, превращенная форма идеи, не власть идеи, а власть над идеей – наибольшая опасность для аристократов.  Им не хватает полноты, полноценности ума для того, чтобы быть мыслителями. Максималист – ироник.
        Более уместны не они, а другие, которые держатся не максимума, а оптимума. Оптимальный вариант правления – это правление хорошистов как хороших среди плохих людей. Они хороши не тем, что лучше остальных, а тем не так плохи, как другие. Власть хороших людей – есть власть по правилам, а не понятиям, как это заведено у избранных (отличников). Правила едины для всех. Хорошисты – законники. Они меритократы. Прежде всего, они сами соблюдают закон и требуют его соблюдения от всех, показывая им пример служения закону. Они хороши не сами по себе, по природе, а по поступкам, по заслугам.  Оптимальная власть – это власть заслуг. У оптималистов отсутствует самокритика. У них нет той иронии, которая есть у аристократов. Но их спасает юмор. Их веселит собственное служение правилам ради заслуг. Оптималист – юморист.
        Наихудший вариант представляет реальное правление, каким оно бывает в действительности. Реально управляют не отличники и хорошисты, а троечники. Это и есть демократическое правление, то есть, управление худших из всех, кто есть в реальности.  Это власть толпы. Такое правление плохое. Чтобы выправить его, толпу следует организовать. Она организуется только при условии ее удовлетворения. Как ее удовлетворить? Просто: следует возглавить толпу, поставить во главе ее человека из толпы. Он вынужден будет следовать уже не своим желаниям, а желаниям всех прочих, чтобы ими управлять, сделает желания их своими желаниями. Это сделать просто, ибо он один из них, их желания – это его желания, правда, не все, а только витальные, общие для всех, для их выживания.  Такое демократическое правление есть правление не по понятиям и не по правилам, а по типам («типа, это…») или архе-типам (инстинктам). Забавой демократа является не ирония и не юмор, а сатира. Демократ есть минималист власти. Он, конечно, не анархист, как мыслитель. Но он боится власти, а не внушает страх как властитель.  Минималист  - сатир(ик). Он критик власти с точки зрения власти. Так новая власть выставляет в сатирическом свете старую власть. Но эта критика есть критика не от силы власти, а от ее слабости, то, что это власть на время, ситуативная власть, власть не как бытие, а власть как случай, событие. Это уже не мистерия власти аристократа, не спектакль власти оптималиста, а ее балаган, перформанс минималиста.   
        Историческая типология артистов. Есть народные, вернее, были народные артисты при модерне. До них в традиционное, стародавнее время были крепостные артисты. Потом уже в наше (советское) время пришло целое поколение так называемых интеллигентных, то есть, культурных артистов. Но вот сейчас кого мы находим среди них, какую новую генерацию? Кто они? Пародийные артисты или бесталанные артисты? Нет, они не бесталанны. Но весь их талант сводится к тому, чтобы вторичными, повторимыми артистами, артистами-подражателями. Да, они талантливы, но на что они тратят свой талант? На потворство публике, которая ждет предсказуемо ожидаемого повтора. Единственно на что они еще осмеливаются так это на неверное толкование уже готового, его сниженное исполнение.
        Выбор и отбор. Мы живем в век эволюции. Он еще не сменился веком революции. Правда, если революцию понимать не в качестве бунта как переворачивания и выворачивания  наизнанку того, что шло своей дорогой, шло, шло, но так и не дошло до цели и оказалось в тупике. Революция, в отличие от бунта, есть скачок в новое качественное состояние.  Причем новое качество жизни может быть не лучше, но хуже прежнего качества жизни. Нечто подобное революции напоминает выбор. Если ты не выбираешь, то уже тебя отбирают или чаще исключают, как это бывает сплошь и рядом в жизни.
        Лев Толстой об искусстве. Лев Николаевич пишет в своей работе «Что такое искусство?» о том, что красота не является сущностью искусства. Да, и как понятие она не достаточно определена. Как так? Неужели красота не является сущностью искусства?
        Мало того, Толстой спорит с Кантом относительно и эстетического чувства удовольствия. Видите ли, оно не является незаинтересованным, как полагал Кант. Нравится Толстому опровергать авторитеты в области мысли.
        Он полагает, что искусство нужно для выражения чувства, заражения им читателя или зрителя, как язык нужен для выражения мысли. Да, как писатель он не мог сказать ничего другого, кроме того, что мысль дается нам в слове. Но дается ли нам красота в чувстве? Несомненно, ибо мы же говорим о прекрасных чувствах. Искусство недоступно бесчувственному человеку. Это факт. Но фактом является и то, что эстетическое чувство или чувство прекрасного доставляет нам удовольствие, и это тот случай, когда мы не ищем добра от добра, не имеем иного интереса, чем удовольствие от красоты. В прекрасном произведении есть смысл, который нам является без ясного представления о цели, ибо он самодостаточен. Человеку так же нужна нежность любви, как совершенство красоты. Идеальность формы красоты является и понимается непосредственно, интуитивно, без понятия и рассуждения.   
        Иисус и Будда. Кто из них – Иисуса и Будды – человек, а кто не человек? Это интересный вопрос. Может так статься, что они оба человеки, а может нет. Попробуем, попытаемся разобраться: договорились, пытливый читатель?!
        Известно древнее изречение: «человеку свойственно ошибаться». Оно верно: знаю на своем личном опыте и на опыте других людей, - фактов достаточно. Ошибались ли Иисус и Будда? Видимо, да, если они были людьми. Возьмем Иисуса. Он был плотником, как его названный отец. Мы не знаем, - до нас не донесло предание, каким он был плотником. Но если бы Иисус был хорошим плотником, то плотником бы и умер. Но он умер не плотником, а раввином, проповедником. Значит, как плотник он был никудышный. Косвенный, слабый, но аргумент в пользу того, что Иисус был человеком. Хорошо, Иисус – проповедник. Но священник ли он? Нет, он пророк, причем такой, которому нет места в своем отечестве. Он не признан настоящим пророком своим народом. Он сектант и у него есть последователи. Один из последователей даже признал в нем не то что пророка, но самого Сына Бога. Другим не оставалось ничего делать, как с тем согласиться.
          Но как быть одновременно рожденным от Бога, то есть, быть из самого Бога, следовательно быть  по природе, Духом, Богом, так как Бог есть Дух, и стать человеком? Не будет ли Бог мешать ему быть человеком? Как можно совместить две природы: духовную с материальной? И что в результате такого совмещения, если, вообще, оно возможно, получится на практике, в поведении Бога, ставшего человеком?  Разве такое духовно-материальное существо способно ошибаться, болеть, страдать? Возможно, оно будет ошибаться, болеть, страдать, но только понарошку или в малой, минимальной мере? И тогда Иисус будет совершенным человеком, лучшим из людей, ибо он есть еще и Бог?
        И все же может ли Бог быть человеком? Разумеется, ибо он может быть чем и кем угодно. Но может ли человек быть Богом? Вот в чем вопрос! И каков ответ? Нет, не может. Тогда о чем говорить?! Не о том, что хочется, а о том, что можется? Что же можется? Можется то, что ограничивается самим человеком. Человек не способен стать Богом. Даже ангелом он быть не может. Да, что ангелом, он и разумным существом быть не способен. Человек есть душевное существо. Поэтому ему важно быть вполне душевным существом. Таковым он может быть, если разовьет свою душу до разумного предела. Это возможно только при условии личного самосовершенствования. Целью такого самосовершенствования является достижения состояния великодушия. Средством на пути к великодушию является личный рост. Рост кого? Разумеется, Я человека как личности. Вот такой личностью и стал Иисус. Он был махатмой. Поэтому его не случайно стали звать не Сыном Бога, а сыном человеческим. Он является сыном человечества, то есть, человеком достигшим совершенства для всех людей как образец человечности. Иисус есть носитель человечности. Человечность – это великодушие. Запомним это, любезный читатель. И все же есть у нас, с вами, читатель, сомнение в том, является ли Иисус только человеком. Ведь может так статься, что он больше, чем человек. Нет, не ангел и тем более не Бог, но, может быть, разумное существо, посетившее нас. Но с какой целью? Сразу трудно ответить на этот вопрос. Пока обратимся к тому, кто пришел на Землю прежде Иисуса. Кто это? Не кто иной, как Будда.
        Кто такой Будда? Многие полагают именно его тем великодушным, который проявляет сострадание не только к людям, как Иисус, называвший это сострадание любовью, но и ко всем живущим. Сострадание Будды более общее, чем сострадание Иисуса. Оно всеобщее. Буддийское сострадание более широкое, более объемное,  по понятию, чем христианское сострадание. Но сострадание Иисуса более содержательное, более глубокое и высокое, ибо предполагает такую терпимость к нетерпимому и нетерпимым, которая может ее и их перетерпеть и перетереть, преобразить. На такое способна только любовь. Эта любовь не стирает все перед пустотой, а признает каждого не пустым, а полным той мерой, какой Бог из-меряет каждого смертного с точки зрения вечности. 
       И Будда, и Иисус прошли испытание, как сейчас говорят, «тест» на человечество. Были ли они людьми? Может быть, и были, а может нет, но они стали людьми. Это главное для нас. Если они не были людьми, то были кем? По крайней мере, были разумными существами. Думаю: когда они стали развиваться, то обнаружили, что не вполне являются людьми. Однако они были обречены жить среди людей и поэтому приняли человеческий образ. Причем приняли так, что его уже нельзя было отодрать от их лица. Маска человека стала человеческим лицом, срослась с образом человека. Но они больше, чем люди. Правда, и люди тоже, но не по рождению, а по благодати, точнее, по заслуге и по образу жизни.
        Принять религиозную, поклонную (или коленопреклонную) версию истолкования и понимания фигур Иисуса и Будды мешает принять то, что мыслительная и познавательная работа замещается служебным (чувственно-поведенческим или культово-практическим) занятием. В то, что Иисус или Будда были больше, чем разумными существами, - были духами, надо верить. Мы же, дорогой читатель, занимаемся на этих страницах размышлением и познанием, а не молением.  Да, и зачем им быть ангелами, духами и одновременно являться в виде людей? Затем, чтобы их спасти? От чего? От смерти?
        Для чего, вообще, нужна фигура Иисуса в христианстве? Естественно, для того, чтобы исправить первородный грех Адама и Евы. Поэтому не случайно Иисуса называют «вторым Адамом», который уже не может не грешить, ибо есть Бог, то есть, Безгрешный, Совершенный. Он явился как Спас, чтобы спасти потомство Адама и Евы от их греха и вернуть обратно в рай, но не потерянный на земле, а обретенный на небе в Царстве Духа. Вот и вся сказка.
        Будда же нужен своим последователям как первым среди них достигшим состояния боддхи, то есть состояния пробуждения от сна сансары – колеса перерождения, в котором крутится всякий смертный.         
        Хорошист и отличник. То, что ты отличник, - это случайность, а не закономерность, дорогой читатель. Быть отличником – это значит быть лучше всех. Не хорошо: лучшее враг хорошего. Как правило, сегодня ты лучше, а завтра – другой. Не придавай этому значение. Если будешь придавать, то это станет твоим именным, личным пороком – порок гордыни праведника. Горе тебе – тебя обскачет другой и отличится. Так один порок вызовет другой порок – уныние. Гордыня приводит к падению: станешь падший духом. Трудно быть отличником – одиноко.
        Другое дело, быть хорошистом. Нас много, хороших людей. Нам больше других не надо. Мы не одиноки и в меру довольны, как и в меру недовольны, но не другими, а собой. 
        Горе – отличникам и слава – хорошим людям. Звучит как то мажорно, фальшиво. Так может выражаться только неудавшийся отличник. Надо еще работать, изживать из себя этого отличного подлеца, ведь отличник – это натуральный подлец. Как он может быть отличником, когда вокруг не то что хорошисты, а посредственные люди. Не хорошо, просто не по человечески, - не быть тебе великодушным, махатмой, не быть тебе, милосердным, боддхисаттвой.    
        Закон  бумеранга или закон сообщающихся сосудов: ты мне – я тебе. Жизнь так устроена: ты ей – она тебе. Все, буквально все, обратно возвращается. Причем как возвращается? Ты на кого-то обиделся. В ответ получишь не только то, что обидится обидчик на тебя за твою обиду, но и то, что обидится на тебя другой, не имеющий отношения к твоему обидчику. В результате разыгрывается сценарий обиды. Кто виноват? Разумеется, ты, ибо ты открыл «ящик Пандоры» – ящик обиды, ты создал прецедент и феномен обиды и оказался в нем как в атмосфере, в пузыре, в бытии обиды. Трудно бывает изжить такую обиду внутри себя, когда она уже вокруг тебя. Кому от этого хуже? Естественно тебе. Вывод: не обижайся!  Не настраивай против себя весь мир, - тебе же будет хуже. Не занимайся рефлексивным переживанием, не думай, - лучше больше не делай, - не обижайся. 
        Философия как любовь к мудрости. Философия – это дословно «любовь мудрости», как принято считать. Но так ли это?  Это так, при условии, что имеется в виду обычное словоупотребление философии. Но что означает «любовь к мудрости»? Это то же самое, что «любовь к знанию», любознательность или нечто иное? Да, знание и мудрость не одно и то же, хотя близкие по роду «вещи»,  сущие. Они существуют в роде познания. И все же философия не покрывается полностью познанием, потому что в философии мысль не служит знанию, как в науке, но достаточна сама по себе.
        Философия есть, прежде всего, мышление. Как мышление она строит себя по собственным правилам, которые появляются вместе с ней самой, с тем, какую форму она приобретает, наполняясь материалом, отбираемым сообразно форме построения. Здесь не содержание определяет форму, а, напротив, форма мысли ее содержание. Первоначально формой выступает идея, которая уже в содержание становится понятием, то есть, она становится понятной по мере того понятием чего, какого содержания является. Таким обратным образом уже содержание оказывает влияние на форму, которая его держит в рамках (в меру) разумности (рациональности). Каким образом человек философствует определяет то, что он думает о том, что является в смысле (концепте, понятии) по идее (интуиции). Форма проясняет содержание мысли. Философское мышление действует как логика (правило) мысли, наполняясь содержанием. В результате логика превращается из формальной в содержательную. Так идея (интуиция) становится рациональной, а рацио понимает, осознает себя, понимая иное. 
        Философия раскрывается как любовь к мудрости только при условии, что мудростью для мыслителя является сама мысль, ее реализация в качестве мышления как действия мысли, без которого становится невозможным его существование. Мышление для мыслителя (философа) становится любовным действием или действием любви, ибо в мышлении он находит себя, сливается с ним, отождествляет себя как Я с мыслящим Я. Об этом ясно и отчетливо, недвусмысленно и очевидно высказывается Рене Декарт своим известным утверждением: “Ego cogito – ego sum (Cogito ergo sum)”.
        Таково понимание определение философии как любви к мудрости. Мудрость философии заключается в том, что она как занятие есть любовь к мысли, а ее адепт любит мысль, влечется к ней и жить без нее не может. Он находится в стихии чистой мысли. Философ узнает, знает из мысли. Сам факт, данность для него есть факт мысли. Он настолько мудр, насколько смыслит, понимает. Для философа любить – значит понимать, что невозможно без мысли. Знать можно из факта, но понимать только из мысли.
        Выходит, что мышление приводит к пониманию. Мотивом понимания становится любовь, любовь к мысли. Целью мышления является понимание. Если есть понимание, то есть мудрость по мере понимания.
        Таким образом, мудрость является мерой понимания. В мыслящем, философствующем человеке она имеет меру, размер, ограничение, сообразное его любви к ней. В человеке мудрость имеет меру. В Боге же мудрость безмерна, а потому непонятна человеку и является для него уже Премудростью Божией (Софией). Но Мудрость Бога, София недоступна человеку, а посему никакая софиология как сиречь теософия просто невозможна. Бог знает себя не потому, что он думает, а потому что он есть. Только в нем сущность, знание совпадает с бытием. Его мышление есть уже реальность. Тогда реальность есть мысль Бога. Мысль Его неотлична от Бытия Бога. Неужели Бог не думает как человек, отличая свою мысль от собственного существования? Нет, Бог думает отлично от собственного существования, но не о Себе, а о Своем творении, о человеке, природа, существование и мышление которого отлично от Его Природы и Бытия. Поэтому мысль Бога есть Иное для мысли человека. Этим иным, представленным в человеческом уме и является идея, которая понятна до тех пор, пока не становится предметом разумения, мышления человека.   
        Философия не-философа. Что такое философия с точки зрения не-философа и какая идет о философии молва? Имеет ли не философский взгляд на саму философию место в ней и влияет ли на нее то мнение, которое складывается о философии и философах вокруг, в общественной среде? Попробуем последовательно, по возможности, философски, ответить на эти околофилософские вопросы.
        Как смотрит на философию человек, не имеющий к ней отношение? Он просто не смотрит в ее сторону, а если случайно наткнуться на нее, то в ужасе от нее отшатывается. Наткнуться и наступить на философию сродни наступить на змею или, пардон, вляпаться в г… Так обыкновенно воспринимает контакт с ней обычный человек. Поэтому он предусмотрительно обходит ее стороной. Ведь философия потрясает человека, выводит его из себя, из обычного состояния самоудовлетворения, привычного образа мысли, осознания себя центром Вселенной, вокруг которого все и вся крутится, вертится. («… крутится, вертится шар голубой»).
        Занимаясь философией, человек находит себя в себе, но тем самым выделенным из мира, разделенным с ним. Вместе с тем он находит в себе целый мир, который отличается от мира снаружи. Он тот, да не тот. Вот именно эта двойственность мира внутри и снаружи человека заставляет человека задуматься, понять в чем тут дело, в чем заключается проблема такой существующей и существенной двойственности, и попытаться преодолеть, «снять», разрешить ее, чтобы восстановить мир, единство в душе, в сознании и в самом мире. Размышление об этом и есть философия в работе, философствование. Однако обычного человека такая двойственность философского взгляда раздражает и выводит из себя; она мешает ему приспосабливаться в миру, чтобы выжить в нем и удобно устроиться с пользой для укоренения и продолжения жизни в потомках.
        Не философский человек, казалось, бы тяготеет к натуральной философии, то есть, такой философии, которую он специально не изучает, не учит, а имеет по факту рождения как разумное существо. Однако разумным существом является только один человек – человек собирательный или родовой, то есть, все человечество, включающее в себя не только настоящее, но и все уже бывшие и еще не бывшие, но будущие поколения.
        Другими словами, врожденных философов не бывает, а бывают только благоприобретенные. Но каким образом они приобретаются? Двойственным: либо они учатся философии, философствовать у других, либо у себя в смысле их учит философии сама их личная жизнь. Философская мысль есть плод сладкого опыта учителей или горького опыта собственной жизни. При этом вполне философским человеком можно стать только, если ты сумел думать о том, о чем думают чистые философы, а не ученые философы, которые учатся не у себя, а у философов, то, что они думают и, наконец, как думают. Знать как думать – это знать грамматику философии или ее логику - логику идеи, путь мысли от смысла (концепта) к понятию. Знать «что» думать – это знать философию как ноумен, сущность мысли как понятие. Знать «о чем» думать – это знать феномен, явление мысли в слове. 
        Геополитика. Есть политическая идеология как как власть над умами управляемых. Есть политическая мифология как власть над сердцами управляемых. Идеология и мифологии политики составляет политическое небо. Геополитика же является политической землей, фундаментом политики. Она есть мировая (космическая или пространственная) политика. Вместе с тем она есть реализации политики или власти времени в пространстве. Время властвует над пространством либо в измерении прошлого. Тогда это традиционная, консервативная политика. Но оно может властвовать над пространством и в измерении настоящего. Тогда это политика новаторская или либеральная. Однако есть и еще одно измерение – измерение будущего. В этом измерении строится утопическая политика.
        Грамотный философ. Кого можно назвать «грамотным философом»? Как минимум, то есть, в общем, абстрактно, того, кто может думать так, как думает тот, кого понимают другие философы, а понимают они того, кто думает не только о том, о чем они думают, но думает то, что они сами думают об этом, «о чем».
        Но что означает быть «грамотным философом» как максимум, то есть, конкретно, в целом? Означает то, что он думает так, как думают настоящие философы, или мыслители. Он знает философскую грамматику, - Логику, - так ее знают корифеи философии – мыслители. Откуда знает? Либо от них самих. Это хорошо, если так. Но плохо, если от их учеников. И хуже всего по мере увеличения «колен» (поколений) ученичества. Такие грамотные философы уже узком, чисто философском, а не научном и тем более обыденном смысле, являются культурными философами.
        Однако есть и такие грамотные философы, которые думают так, как мыслители, уже не по культуре, по обучению, то есть, от других, а от себя лично, - в пределе – по рождению. Это значит, что они знают философию не со слов других людей, а из опыта (испытания) собственных мыслей, знают не по благодати, а по рождению в красоте, в явлении идеи в их сознании в качестве мысли, понятой в понятии.
       Шамбала. Шамбала – это рай? Что, вообще, люди обыкновенные понимают под раем? Место, где исполняются все мечты? Или место, где не страдают? Это счастливое место? Что такое счастье? Как его понять: через то, что ему противоположно? Если так, то противоположно счастью несчастье, не радость, а горе. Значит, в раю не горюют, а радуются жизни – вечной, полной,  полноценной, совершенной жизни. О такой жизни мечтают смертные и несчастные, которые страдают.
        Или Шамбала есть не место на Востоке, а состояние остановленной во времени жизни, которая в движении времени является мгновением? Ведь в обычной жизни счастье не бывает продолжительным, - оно мгновенно. Есть и его уже нет, а есть мечта о нем. Но если счастья нет, то есть несчастье. Многие люди, которые интересуются на Западе культурой, культом и оккультом Востока, понимают Шамбалу как место исполнения человеческих желаний. Но так ли это на самом деле? Конечно, нет. Шамбала – это место, которому нет места в нашем месте, а, следовательно, и нам нет места в Шамбале. Шамбала – это место, где не было, нет и не будет никогда людей. Она не место удовлетворения человеческих желаний. Это, вообще не место желаний. Это место освобождения от желаний, включая и желание освобождения от желания. В Шамбале есть место для человека, который перестал быть человеком, как и, вообще, быть кем-то или чем-то, например, быть Шамбалой. Шамбала – это место ничто, где нет ничего, в том числе и самого этого места. Это место не места. Шамбала – это намеренная иллюзия, уловка хитрых людей, ловящих суеверных людей на их вере. Любая вера суетна, ибо все есть суета для тех, кто верит в исполнение своих желаний. Люди веры – это, прежде всего, люди своих желаний. Вера и есть желание, которое волит, управляет человеком.
        Кем был Иисус? Он был разумным существом, которое воспринималось людьми как существо, похожее на них, - душевных людей. Он был в их представлении человек-душа, великодушный. Так воспринимают люди разумных существ.
        Популярный и настоящий талант. Не будем заноситься и вещать о гениях. Поговорим и талантах и их поклонниках. Казалось бы, талантливый человек талантлив как раз в том, чтобы сложное – творение – делать простым – полезным, использованным. В этом кроется секрет популярности талантливых людей. Другие – бесталанные – люди являются благодарными поклонниками их талантов, ибо они пользуются произведениями их даров. Талантливый человек только тогда талантлив, когда умеет то, что ему даровано, сделать своим, оставить на нем печать самого себя. Сам дар природы или Бога талантливый человек не может подарить другим людям, но может подарить то, во что он его превратил, превратившись сам  в себя и для себя. Талантливый человек творит, прежде всего, для себя с целью стать состоятельным в себе, стать самим собой. Но становясь самим собой, он стремится к признанию не только самим собой, но и другими. Он пытается превратить их в своих поклонников. Таким образом, он пытается реализовать свой фундаментальный, экзистенциальный проект стать и быть Богом, желает, чтобы ему поклонялись. Получая признание, он становится гедонистом, наслажденцем. Поэтому все талантливые люди тщеславны, то есть, они не только себялюбцы, но и  славолюбцы, и, соответственно, сластолюбцы.
        Но то, что талантливый человек популярен, не означает еще, что он является настоящим талантом. Почему? Потому что  настоящий талант развивает свой талант, а потом, когда он развился до предела, его совершенствует, пробуя добиться предела в самом пределе, на пределе. Кстати, запредельность таланта обнаруживает себя уже в гении. Популярный же талантливый человек, достигнув популярности, уже не развивает и, тем более, не совершенствует свой талант, а использует его для еще большей популярности и материального обеспечения и стимулирования ее в будущем.
        Идеальное государство Платона. Кто живет, обитает в идеальном государстве Платона? Естественно, только разумные, идейные люди. Большинство жителей такого государства – работники, характеризующиеся Платоном такой добродетелью, как умеренность. Они знаю меру вещей потому, что разумны (умеренны), рассудительны. Работа делает их такими.
        Средний класс составляют воины, то есть, люди сильные не только умом, но и волей. Другими словами, они могут справиться не только со своей работой, но и с самими собой, со своими как заботами и желаниями, так и страхами.
        И, наконец, вершину государства увенчивает монарх как мудрый человек. Он не только может справиться с работой или с самим собой, но и со всеми другими людьми, ибо знает их, то есть, может поставить себя на место каждого из них.
        Званные и избранные. Как известно грамотным людям, в Евангелии говорится: «Много званных, но мало избранных». Кто является званным? Любой, темный человек. Избранный – этот тот, кто просветился. Он и есть адепт культа – служения свету, знанию, истине. Он уже удовлетворен. Это ученик, служитель. Удовлетворенный не просто делает, он стремиться сделать хорошо. Когда сделает хорошо, то говорит: «Либо делай хорошо, либо, вообще не делай». Этот уже хорошист. Он мастер.
        Но есть и махатма. Махатма – это отличник. Он отличен от всех прочих. Поэтому скрыт. Махатма открыт только посвященным: прямо – мастерам (учителям человечества, магистрам), косвенно, через мастеров – адептам (ученикам). 
        Научите меня философии! Приходи – научим. Вранье. Философии нельзя научить, но ей можно научиться. Двусмысленное утверждение. Кому можно научиться ученику философии или самой философии? Интересно, кстати, а она сама себя знает? Трудно ответить на этот вопрос. Не менее интересно знать, кто-нибудь прежде задавал этот вопрос?
        Философия существует в живом виде только как состояние ума мыслителя. Вне его состояния она мертва есть. То есть, она есть, но только в мертвом виде. Правда, ее пробуют реанимировать ученые философы и учителя философии, но у них это получается сделать, если только они сами мыслители. Вот тогда она оживает в их лице как мыслителей, но никак не ученых (исследователей) или учителей мысли. Но тогда итогом философской работы является становление человека мыслителем. Однако не у всех это получается сделать.
        Можно ли научить философии как образу жизни и образу мысли, то есть, тому, что позволит образу мысли стать образом жизни?  Другими словами, можно научить философскому отношению к жизни? Вряд ли, ибо такому отношению к жизни учит сама жизнь.
        Философская жизнь находит своих героев сообразно их природе. Иначе говоря, нужно родиться им. Настоящий философ  уже есть философ по своей природе. Что это за природа такая? Разумеется, не плотская и не душевная, а духовная. Именно такая природа располагает к интеллектуальной деятельности по преимуществу.
        Теология, антропология, демонология. Предметом теологии является Бог. Кто он и что он? Он есть Творец, Спаситель и Дух. Мы, его творение в Него верим, находя в нем Веру, надеемся на то, что он нас Спасет и любим Его, вдохновлены Им. Он в нас как Дух в душе и мы в Нем, но есть как отличные от Него, иной природы, - не идеальной, как Он, но, напротив, материальной. Наша природа материальная, потенциальная, несовершенная. Божественная же природа идеальная, актуальная, совершенная. Поэтому он Творец, а мы его творение. Однако и Он тоже творение – творение Самого Себя. Он Сам сотворил Себя как Спасителя. Он есть Сущий – тот Сущий, Существующий, который существует благодаря Себе. Мы же существуем благодаря не себе, но благодаря Ему как творение благодаря Творцу. В Нем природа, бытие совпадает с сущностью, с Духом, ибо сущностью Бога является Дух.
        У Него духовная природа – природа идеальная. Дух является Идеей. Бог – идеальное Сущее, идеальное Существо. Идея Бога – это явление Его Себе. Он является Себе как Спаситель. Само явление Его Себе есть Дух. Дух есть феномен Бога и Его природа. Эта природа есть Любовь. Он любит Себя. В Себе, в Духе он совпадает, тождественен одновременно как Творец и Спаситель. Он спасает Себя для Себя. Спаситель – это его второе Я. Как Сущий как Кто Он есть Я. Чем он существует? Существованием, бытием. Он существует Спасением. Идеей Спасения является Дух, Его Духовность. От чего Он как Творец спасается? От одиночества, эгоизма. Он не один, Он Един с Самим Собой. В Нем Кто (Сущий) есть Что (Сущность). Но в нем и Сущий совпадает, тождественен с существованием, бытием.
        Выходит, что Бог как Сущий есть Творец. Из чего творит Бог? Из Себя как Духа, из Своей Духовной Природы. Природа Бога совершенна, актуальна, свободна. Но Он есть и Спаситель. Как Спаситель Он есть. Он спасается Своим Существованием, является Основой, Основанием Самого Себя. Он существует благодаря Духу как Любви, является Себе как второе, альтернативное Я – Спаситель.
        Как Дух Бог есть Идея в идее, Идея идей. Идеей Он Творит Себя. Он творит в Любви. Что есть Любовное Существование Бога? Разум. Ведь Дух есть Идея. Сила Идеи в Уме. В Ком находит Себя Бог в Своем втором Я. В Нем Он видит Себя. Его видение есть одновременно Его существование. Спаситель Бога от Себя есть Разум. Разум в Боге Духовен, а Дух Разумен. Бог Опознает Себя Спасителем в Духе своим Телом. Тело Бога есть Разум. У Бога Разумное Тело. Только это Божественное Тело не материально, а Духовно, Совершенно, Актуально. Он видит, созерцает Себя Умом. Божественное созерцание медитативно. Неужели Бог рассуждает? Нет, Бог знает Себя без рассуждений. Божественная Медитация как Разум в действии, Актуальный Разум интуитивна, непосредственно разумна, ибо в Нем Сущность (Что) совпадает с Сущим (Кто), - Бог духовен, Он идеален, у Него совершенная природа, - и с Существованием (Бытием), со Спасителем, Он находит Себя в Нем. Он любит Спасителя, узнает Себя в Нем, любуется Им. Его Я является Ему как Разум, как Его Тело Это Тело Духовное, Идеальное, Совершенное. Его любование и есть Божественная Медитация. Она есть Радость. Но Радость не беспокойства, беспорядка, хаоса, а Покоя, Порядка, Гармонии, Единства. Божественная Медитация имеет блаженный, счастливый характер. В Медитации, Разумении Бог как Творец покоится.
        Для нас как Его созданий характерно обращение к нему как к Отцу. Спас для нас Его Сын. Отец любуется Сыном как Самим Собой, узнает, знает, разумеет в Нем Себя благодаря Духу, Любви.
        В каком смысле Бог покоится? В том смысле, что он Вездесущий, есть везде и знает все. Все ли знает Бог? Он знает ничто? Ведь ничто входит в состав всего. Он знает и не знает ничто. Так как Бог есть Творец всего, то он и творит ничто. В каком смысле? В том смысле, что Он ничего не творит. В Нем есть и этот аспект. Если Он не творит, то чем он занят? Ничем, - Он отдыхает от творения. Это темная сторона Бога. Бог Есть Творец, Работник. Но вечный ли Он работник? Бог вечен, как Он и вездесущен. Что означает то, что Он вечен? Он вечен как кто? Как Сущий. Как Дух Он есть Сама Вечность. Вечный есть Вечность. Но Бог как Сущий есть Творец. Он творит Себя, Отца Спасителем, Сыном. Его творение вечно в Себе и для Себя, в Духе и для Я. Что значит, что Он вечен? ТО, что он есть во всех временах, - в прошлом, в настоящем и в будущем. Он помнит, верит в Себя, созерцает Себя, надеется на Себя и любит себя. Все это в Одном и есть Мудрость. Бог мудр, Он есть Мудрость, - мудро, разумно его явление, существование актуально. Напомню: Бог Мудр реально, ибо Его Реальность актуальна, совершена, совершенна. Поэтому он ничего и никогда не забывает, все всегда видит и любит.
        Но как же при этом  Он еще является творцом ничто? Знает ли Он ничто, видит ли его, любит ли его? Если ли само ничто? Нет, его нет как «что». Оно есть только как ничто. Оно само есть? Нет, не само, но благодаря бытию. Творцом бытия является Бог. Он творит бытие, творя себя как Сущего. Он творит себя как Сущего в любви к Себе. Любовь спасает Его от ничто как «Что», как Дух, как Идея. Так знает ли Бог ничто, видит ли и любит ли ничто? Да, он знает ничто, ибо есть не только Максимум Бытия как Сущий Творец, но и Минимум Бытия – Не-Бытие и его сущность – ничто. В этом смысле Бог есть не только Сущий, но и Не-Сущий. Вместе он есть Сверхсущий. Не-Бытие, Ни-что, Не-сущий – это обратная сторона Бога, не положительная Его сторона, а отрицательная. Но его отрицание минимально и стремится к нулю, к обнулению в Нем, но не вне Него.
        Когда Бог сотворил все не из себя, а из ничто, возникло дробное время: прошлое – настоящее – будущее. В нем – во времени, а не в вечности Бога, - появилось все вне Бога, - в пространстве, в космосе, в мире. Тем самым он допустил в мире не-бытие, ни-что, не-сущее. В результате ничто как смерть не минимизирована в мире. И мир в своем бытии имеет момент не-бытия. Он развивается через ничто как смерть, уничтожая, превращая сущих в не-сущих, живых в мертвых. Уничтожение есть обратная сторона рождения творений из ничто. Они появляются из ничто и возвращаются в ничто. Но это ничто чье, оно кого? Разумеется Бога как Абсолютного Минимума. Но Он и Абсолютный Максимум. Его Волей Сущего и, более того,  Сверхсущего, возможно обращение мертвых уже не обратно в живых, как прежде, но вечно живых.
        Какое место занимает человек уже не в мире как смертный (конечный), а в Боге как Его творение? В мире человек обречен быть подражателем Бога, быть его соработником в том смысле, что человек не только он творит в мире, но и мир творит в себе. Это вотчина, имение уже человека. Бог освободил человека от Себя в его творении. Именно здесь, в самом себе, человек предоставлен самому себе. В этом он соравен Богу, конечно, не в силе, воле и уме, а в чувстве, в любви. Человеческая любовь особенна. Ее особенность проявляется не в духовности, а в душевности. Не в воле и не в уме, а в чувстве любви человек может быть велик, великодушен. Воля у человека конечна, ограничена и именно благодаря своей ограниченности она есть мера, узда для желания, страха, представления и переживания. Ум у человека тоже конечен. Но он свою слабость превращает в силу, определяя все, примериваясь к нему. Недаром ум дается Богом человеку в качестве разумной души. Он сообщается с человеком посредством мыслей прямо в его душе. Мысль человека есть реактив на явление Бога в душе как идеи, духа. Бог как Дух является человеку в его душе в виде идеи, которая опознается человеком в качестве вопроса.  Ответом на него является человеческая мысль.
        Бог творит человека, спасая его от ничто, от смерти. Он дает ему шанс жизни и в жизни, пока она не прекратится. Но когда прекратится в мире времени, она может быть продолжена в вечности Бога. Мера ее продолжения зависит от того, насколько человек сам является творцом самого себя в мире и мира в себе, насколько он любит мир, себя и себе подобных в нем. Бог является человеку не только как Творец, спасающий его от ничто, предоставляющий ему шанс бытия, «счастливый билет» жизни, но и спасающий его от дурной жизни. Ради этого в мир являются земные воплощения Бога-Спасителя, чтобы показать пример как хорошо (добродетельно) жить.
        Но не все так благостно не только в мире, но и в Боге. Ведь есть же еще и существа в вечности Бога, которые не ужились с Ним. Как правило, существа единые с Богом по Его природе, - духи или ангелы (идеи), - находятся в гармонии с Ним. Он спокоен относительно их вечного существования. Но есть и исключения. Таким исключением явились так называемые «падшие ангелы». Они отказались быть едиными с Богом как Абсолютным Минимумом, в его Творении мира из ничто. Они отказались поделиться своим существованием, своей любовью с иными по природе сущими и существами, в частности, с людьми. И поэтому потеряли свою идеальность для материальных существ, превратились в идиллических, иллюзорных существ, не способных к идеальному, прямому воплощению, но способных лишь к кривому, неверному превращению. В результате «падшие ангелы» могут быть только паразитами сознания материальных существ, пребывать в их душах в качестве «незваных гостей» и мучить их двоением, сомнением, двусмысленностью, своей неспособностью слиться с ними окончательно. В качестве демонов, бесов «»падшие ангелы» уже не являются полноценными ангелами, но и людьми тоже стать не могут из-за своей исключительности, духовного или трансцендентального эгоизма.
        Желание и любовь. Обычно человек желает то или того, чего или кого у него нет. Например, он беспокоится, не может найти себе места, потому что ему чего-то не хватает.   Так мужчина или женщина ищет разрядки. Он или она возбуждены и напряжены и хотят снять возбуждение, притормозить, расслабиться. Таким является любовное или сексуальное желание. Правда, любовь не исчерпывается одним желанием. Она предполагает еще и жалость, возможность или даже необходимость кого-нибудь пожалеть.
        То есть, любовь, точнее, любовник или любовница ищет не только разрядки, нуждается в помощи другого человека, взять его, но и стремится ему помочь, дать себя, быть не только любимым/любимой, но и любящим/любящей, удовлетворить его или ее желание, успокоить, спасти его или ее. В любовном желании важно не только тело, но и лицо, личность другого, конечно, при условии, что это любовь, а не только один («чистый», голый) секс. Секс приятен, а любовь симпатична. Любовь есть совместное чувство, Она разделенная, есть сочувствие, эмпатия или, что точнее, симпатия. Например, для мужчины симпатична не та женщина, которая красива, а та, которая любима, желанна; ей хочется помочь, пожалеть ее, удовлетворить ее желание.  Симпатия предполагает выбор, избирательность чувства как сочувствия. Если нет сочувствия, то любовь не разделена, неполноценна, страдательна, является роком для любящего или любящей. Та или тот, кто ее не разделает, является роковой женщиной или роковым мужчиной. Рок – это судьба, от которого не уйдешь, не спрячешься. Он тебя догонит и найдет. Поэтому, как правило, любовь трагична; она несчастна. Счастливая любовь – редкий гость в наших гостиных.
        Спасением от несчастной, трагической любви является любовная комедия. Комедия любви – это и есть секс. Он комичен, юмористичен. В нем великое становится малым, а малое великим. Это действо и смешит. Но есть в нем и сатирический момент, если нарушается мера превращения одного в другое: великое в малое и малое в великое. Тот, кто нарушает, сатиричен, есть сатир, а тот, кто наблюдает, ироничен, есть ироник. Поэтому лекарством от несчастной любви является голый секс. Если эротика пленяет, то порно освобождает от любовных переживаний, сжигает любовь. Следовательно, любовь эротична, скрыта, является тайной, а секс порнографичен, открыта, раскрыта, является откровением.
        А как же быть с драмой любви? Ведь мы рассмотрели только несчастную, трагичную любовь и любовь комичную. Драматическая любовь бывает между людьми, которые любят друг друга, но именно от этой взаимной любви страдают обоюдно. Она не гармоничная, а конфликтная любовь. Трагичная любовь убивает, комичная (пошлая) любовь опустошает, а драматичная любовь напрягает, зажимает, прессует человека. Ее результатом является стресс и депрессия. В любовной драме  нет невиновных, -  в ней каждый одновременно и садист, и мазохист.            
          Герои и героини любви. Интересно, какие мужчины и женщины выступают в роли любовников и любовниц, каковы они по своему характерному амплуа? Завзятым любовником является легкомысленный мужчина, так называемый «ловелас». Он не задумывается о последствиях ради минутного удовольствия. Это ставшее нарицательным имя персонажа сентиментального любовного романа «Кларисса Гарлоу, или история молодой леди», автором которого был Самуэль Ричардсон, - писатель так называемого «Зрелого Просвещения» в Англиив XVIII веке.. В романе сэр Роберт Ловелас фигурирует как «ловкий» соблазнитель, совращающий неопытную и наивную девушку. Большую ловкость он проявил, если бы несчастная девушка не была столь несчастна, как Кларисса, но даже, напротив, была бы счастлива тем, что, наконец, рассталась со своей глупой наивностью и не выставляла бы себя в качестве  примера жалкой жертвы порока. Это не красиво и глупо. Если уж уступила, то получи удовольствие от своей уступчивости, раздели его с соблазнителем, почувствуй разницу между неведением и веданием, стань ведьмой, мегерой, вроде маркизы де Мертей – маркиза де Сада в юбке, - героини, точнее, антигероини романа соблазнов «Опасные связи» де Лакло из того соблазнительного XVIII века, если в тебе так слаба добродетель. Мсти мужчинам, но помни, что месть – это ствол всех зол, корнем которых является ложь. Такова логика соблазна. Ах, тебе не нравится? Не вступай на путь соблазна!
        Ловелас представляет класс таких мужчин, которые любят портить невинных девушек. Именно от этого – от падения добродетели в бездну греха - они получают настоящее наслаждение. Нет, чтобы сделать неопытную девушку опытной женщиной и оказать ей такую любезность, которая скрасила бы необратимую потерю и научила во всем, - не только в приобретении, но и в лишении препятствия, его преодоления, - находить удовольствие. 
        Следует помнить, что познание не только дает человеку знание, но и лишает его невинного неведения, ведь одно связано и вытекает из другого прямо противоположным образом. Как от этого не получить удовольствия доверительнице и ее поверенному в столь важном для нежного удовольствия интимном деле?! Ловелас же и ему подобные совратители прямо разбивают сердца наивным девушкам, нисколько не задумываясь о том, чтобы их подруги меньше переживали и больше радовались тому, что освободились от сомнительного достоинства наивности в виде известно чего.
        Есть немало людей, которые были рады такому самопознанию вкупе с приятельницей. Я один из их числа, как и вы, надеюсь, любезный читатель. Разумеется, не любое познание приносит полноценную радость, но только такое, которое делает тебя из глупого, невежественного умным и знающим, какова природа вещей и людей. Так хорошее заменяет плохое и примиряет с самим собой.
        Есть еще один класс любовников и любовниц, который в ходу в человеческом круге. Его олицетворяет Дон-Жуан или Дон-Хуан. Кто это такой? Это человек, который, казалось, думает не только о своем, но и чужом удовольствии, и не так легкомысленен и порочен, как Ловелас. Он серьезен, но только, когда любит. Правда, он любит только на время, а после опустошается как время, без всякого извлечения урока из такой перемены. Так время проходит и меняется, - снова приходит и все повторяется, - какая глупость и бессмыслица.   
        Несмотря на то, что он любит,   Дон-Жуан приносит горе, однако уже не девушкам, а женщинам, - прежде всего, замужним.  Он действительный враг уже не отцов, а мужей, лишающий их не дочерей, а жен. Он друг и одновременно недруг женщин, ибо он влюбляет в себя женщин, делает их счастливыми обладательницами себя. Но тут же охладевает к ним, как только добился любви, разбивая их нежное сердце. Он ветреник, но даже не задумывается над этим. Дон-Жуан есть одно чувство. Но в нем нет ума и даже хитрости Ловеласа. Он живет одним актом любви. После него умирает. Умирает с ним и его любимая. Но он вновь возрождается, как только чувствует приближение другой женщины. Неправы те, кто называет Дон-Жуана коллекционером женщин. ОН их не обманывает. Это они обманываются им. Так кто виноват в их несчастье? Естественно, они.
        Что до коллекции, то это не коллекция, а констелляция, перфоманс, представление одного другим. Причем представляет не сам репрезентант, а представляющий у себя в сознании, то есть, обманувшаяся на его счет женщина. Именно она виновата перед своим мужем. Дон-Жуан только дает повод для ее самообмана, который необратимо превращается в обман другого – ее мужа. Если бы Дон-Жуан был умен, то он был бы виноват, но он глуп как пробка. Таким его делает всепоглощающая страсть именно к этой женщине, но только на час. Он - временный любовник, «калиф на час». На коллекционера он просто не тянет ввиду отсутствия аналитических, интеллектуальных способностей. Одним словом, мачо, самец. Для секса достаточно, но для любви мало. Дон-Жуан не любитель воспоминаний. Он не занят ностальгией, он живет настоящим.
        Имеет смысл упомянуть еще одного «героя-любовника» в лице пресловутого Казановы. Казанова – это еще тот герой, который способен заниматься любовью на каждом углу, если есть желание или у его любовницы, любовниц. Казанова – джентльмен и он всегда готов к услугам слабого пола. Кстати, поэтому они его и любят и даже, порой, от него без ума. Кажется, он никому, никакой женщине не разбил сердца и только доставил большое удовольствие ее душе и, пардон, телу.
        Братья Карамазовы.  Кто они такие? Они сыновья провинциального мелкопоместного дворянина Федора Павловича Карамазова (по-русски «Черномазова», короче, «Черта»), разбогатевшего на торговле «зеленым змием» (тоже чертом).Это Дмитрий Карамазов от богатой помещицы Аделаиды Миусовой, Иван и Алексей Карамазовы от сироты Софьи, которую прижила генеральша Ворохова. Есть еще один сводный брат «чертовой троицы». Это Смердяков. Он незаконнорожденный от юродивой Елизаветы по прозвищу «Смердящая» (ну, не устоял «Черт» перед женским полом и сошелся с вшивой юродивой, ведь и она, вонючка, женщина) и живет при отце как господине в качестве слуги (раба, «смерда»).
        Я тут вспомнил к месту возражение дворянства на последних Генеральных Штатов во французском королевстве в 1614 г. в правление юного Людовика XIII Бурбона, когда регентом королевства была его мать Мария Медичи. Так вот дворяне возмутились тем, что партия третьего сословия назвала их своими братьями: «Разве могут быть слуги братьями своим господам»?! 
        Вернемся однако к чертовой «семейке», как окрестил ее автор – тезка своему герою -Федор Михайлович Достоевский. Вероятно, и в нем есть что-то родное от Федора Павловича, точнее, наоборот, в последнем есть несомненно что-то от своего создателя, ведь зачастую герой есть образ или хотя бы отдаленное подобие автора.
        Начнем знакомство со старшего брата, сводного прочим. Это Дмитрий Карамазов. По мнению специалистов, то бишь, литературных критиков и литературоведов, это «человек-сердце». «Сердешный Черономазов» – симпатичный «черт». Правда, не в исполнении советского актера Михаила Ульянова в известной экранизации режиссера Ивана Александровича Пырьева, кстати, похожего и лицом, и нравом на Федора Карамазова, и такого же страстного любителя женского пола. Дмитрий относится к такого рода людям, у которых нет порядка ни в голове, ни в штанах. Вылитый папаша, но только за одним исключением, - если папа – скряга, то сынок – мот: весь в блудливую мамашу. Кстати, Федор Карамазов и Аделаида Миусова были «два сапога пара» в любовных делах (в постели), но в делах хозяйских (в хозяйстве) были прямой противоположностью друг другу. Чертовка сбежала в столицу от муженька, ибо любила не собирать, а тратить деньги на любовников. Кстати, и Дмитрий, не в пример чертовому папаше, тратит деньги на «своих женщин». В романе все, как в жизни. «Реалистический роман», - я вам скажу.
        Критики не правы, когда говорят, что Дмитрий Карамазов живет сердцем. На самом деле он не сентименталист, как автор, и живет не сантиментами, а своим крепким здоровым мужским телом. Он не чувствительная, а чувственная натура. И герой он не сердца, а совсем другого (срамного) места. Но думает (кстати, его, недоучку, никто так и не научил думать), что живет сердцем. Какой путаник: не знает где что находится. Это о чем говорит? О том, что сидит у него в голове! Одним словом, тот еще черт, да и только. Впрочем, этот герой пустой и совсем неинтересный, ибо весь его конфликт лежит в одной  и той же плоскости: плоти и животной души. Все его душевные порывы бесплодны. Они всегда оплотняются в приземленные страсти: любострастия, пьянства и безделья. Все это дала ему природа и унтер-офицерская служба на Кавказе. Это тот служака, который, будучи “unter”, мечтает быть “uber”. Нет, зря не ругай меня, милосердный читатель, никто не спорит с тем, что Дмитрий – человек, а не untermensch. Но какой человек? Низкий по роду  («черт» от «черта» по мифической родословной персонажей) и пустой по содержанию. Автор дает ему шанс быть настоящим человеком. Но что в результате выходит? Ничего: пшик. Человек-пшик. Пустоголовый мечтатель (романтик). Вместе с тем он вызывает симпатию своей неуклюжестью, совсем как медведь. Вероятно, это заставило режиссера Пырьева взять на роль Дмитрия Карамазова актера Михаила Ульянова. Но мы знаем, что медведь - коварный зверь, еще тот черт.
        Дорогой читатель! Не хочется чертыхаться, но что поделать с этими братьями? Нужно выводить их «на чистую воду».
         Дмитрий и человека убить может в пьяном угаре. То, что сын не убил своего papa, – чистая случайность, ведь он всю жизнь с ним был на ножах. Дмитрий – человек-случай. Кто его знает, что ждать от него в следующую минуту!  Опять же из-за чего убил? Из-за ветреной юбки Грушеньки! Да, и состояние отца манит растратчика. Дмитрий есть явление живого противоречия плоти и души, но души опавшей. Он летает только в мечтах, в жизни же ползает по грязной, черной земле, ведь он черномазов. Да, можно сказать, что автор этой статейки увлекся и замазал, смешал с грязью бедного Дмитрия Карамазова. Но что делать с таким мазуриком?
        Совсем другое дело, его два сводных законнорожденных брата. В них черномазовская натура нашло иное воплощение. Средний брат ударился в науку. Получив полное образование, он взялся за написание научной статьи и даже стал известен в известных кругах. В романе Ивана Карамазова зовут «философом». Он такой же философ, как известный персонаж просветительских драм, выведенный в них под именем «Философ». Иван Карамазов не философ, - для такого наименования ему недостает ума. Он у нас моралист. Так всегда бывает, когда нечего подумать и сказать, человек начинает читать мораль. Иван Карамазов не думает, не размышляет, - он проповедует, он «мира не принимает» и метит во «властителя дум». Так и видно, как по тексту романа он метит свои тараканьи дорожки. Марает, негодник, бумагу своей карамазовщиной. Явно анальный тип. Это проповедник нового типа, новой морали. Он идеолог морали. Видите ли, он в бога верует, но мира его не принимает. Кто тебе сказал, мил-человек, что этот мир есть мир Бога? У Бога иной мир. Смотри не перепутай! Но наш пострел уже поспел и перепутал. Если его брат перепутал голову со штанами, то он перепутал миры.
        Главная проблема, основное противоречии «философии» Ивана Карамазова - это противоречие между сущим и должным. Как сиротинушка - плод матери-приживалки, брошенный отцом, он ищет утешения, но его не находит и готов мстить всему миру за попушенную к себе несправедливость. Под руку, точнее, под голову, под мысль ему попадается нерадивый отец и замысливает средний брат недоброе: как бы ему отправить в мысли того на тот еще свет. Но зачем ему пачкать свои руки отцеубийством? И тут, кстати, подворачивается ему под руку брат-лакей – сам собой, «чистый бес» - Павел Федорович Смердяков, названный Павлом в честь проходимца-деда.  Как то специально все складывается один к одному, - неспроста, ой, неспроста-с!
        Смердяков как смерд, как раб, но не божий, а хозяйский, папашин, об одном только и мечтает, - как бы ему стать господином. Оно и понятно: любой лакей мечтает иметь лакеев. Но чтобы это позволить себе, нужны проклятые деньги! Где же они? Как где? У папаши, Федора Павловича. Кто мешает их отнять? Сам отче, который над ними чахнет как ейный скряга. И вот думает Смердяков, как бы ему их взять и спрятать, да отвести от себя подозрение в устранении препятствия – убийстве отца, - бросив тень на своего брата, когда тот подставился, затеяв ссору из-за полюбовницы Грушеньки с отцом. Благо, в ссоре речь идет о деньгах. Вот он сюжетец с комплексом грешной страсти обладания плотью и златом.
        Однако вернемся обратно к брату-моралисту. У них, у моралистов, всегда так: мораль на языке и грех на деле. Противоречие «философа» - это противоречие моралиста, точнее, имморалиста. Вот и допроповедовался – подтолкнул незаконнорожденного брата к убийству! «Хорош моралист», - я вам доложу, благоразумный читатель. Теперь понятно, почему Иван – черт, а Павел – бес. Иван надоумил Павла на убийство, но сам остался в тени, в черте (экая двусмысленность).  Тень была брошена на старшего брата – беспутного и бестолкового Дмитрия.  И все случилась как будто само собой, помимо сознания Ивана. Ловкий черт. Настоящим чертом он станет тогда, когда явится к самому себе в своем подлинном виде. 
        Так в чем же, наконец, заключается противоречие Ивана, для чего он нужен в повествовании как персонаж?  Так может возопить нетерпеливый читатель. Ну, что ж, извольте! Это противоречие натуры Ивана, которой он не принимает, ибо живет не тем, что есть, а тем, что хочет, чтобы было. Его мораль есть мораль хотения, произвола. Недаром он, автор его устами, говорит о том, что «если бога нет, то все позволено». Где нет Бога? На Земле, в его облепленной землей черномазо(вск)ой натуре.       
        Чего только стоит вставная поэма (легенда, рассказ) Ивана (читай: автора) об Иисусе Христе. Эта «поэма» рассказана Иваном языком прозы, но далеко не проза для него. Это песня декадента. Как всегда у наших братьев декадентов и нигилистов хорошему не хорошо, а плохо, зато плохому хорошо. Хорошистом в его поэме выступает, само собой, Иисус Христос, а плохишом, соответственно, - Инквизитор. Разве можно христианину с точки зрения православного быть католиком и тем более следователем и карателем в одном лице?! Не хорошо-с! И кому читает свою поэму «философ»? Младенцу, своему брату-кретину Алексею, у которого нет ни одного волоса ума, одна вера, да и только. Но и эта овца лезет вперед поперек своего старшего брата, соблазняющего его другой, уже страшной историей, когда надо отомстить за одну слезинку невинного ребенка, то есть, за себя. Так дает о себе знать черномаз(овск)ая натура.
        Но, в самом деле, что означает глупая фраза Федора Достоевского, что «если бога нет, то все позволено»?  Кто такие Иисус и Инквизитор? И что за слезинка ребенка имеется в виду? Действительно, а не в сослагательном наклонении, бога нет. Нет бога, ибо есть Бог. Только этот Бог не имеет никакого отношения к тому, чтобы позволять и не позволять. Это человек позволяет себе, ибо Бог сотворил его свободным. Если бы человек не был свободным, то не согрешил бы Адам и его потомки, которые следуют ему. Позволяет себе не Бог, а человек. Это испытание человека тем, может ли свободное существо стать духовным, причастным Богу. Если так ты ставишь вопрос и пытаешься на него ответить, то твой ответ и вопрос имеют философский смысл. Все прочее от морального, от лукавого.
        Кто такой Иисус? Для чего он появился в мире? Он - Бог и появился в мире для спасения мира вместе с человеком. Но как спасать то, что есть? Странно, ведь спасают не то, что есть, а то, что готов исчезнуть. Мир же стоит на месте и стоит на своем (на месте). Зачем спасать человека, если он свободен? От чего спасать его? От свободы, как предлагает Инквизитор? Глупо, как можно спасти от того, чем ты являешься? Фигуранты, персонажи поэмы являются ходульными, плоскими героями, раскрашенным картоном. Разумеется, они глупы не сами по себе, а тем, как их представляет больное сознание эпилептоида – героя и автора. Герой, как известно из романа, сходит с ума, а автора мучают всю жизнь приступы душевной болезни. От чего спасает реальный Иисус человека, то есть, себя?  От греха, который усвоил с рождением человеком. Он показывает нам как спасаться от греха в нашей жизни. Хочешь спастись от греха и его плода – смерти, - живи, как Иисус. Не проповедуй, а живи. Твоя жизнь и есть проповедь, а не проповедь – это жизнь. Проповедь лишнее. На ней и Лев Толстой споткнулся. Будь человеком, а не моралистом и тем более имморалистом.
        И, наконец, третий вопрос Ивана, которым он соблазняет брата как всамделишный черт. Это жертва. Не допущу! Ни одной слезинки. Какие сантименты. Грустно. Не ребенка из выдумки Ивана жалко, а Алексея. Какой он глупый, если попался на такую пустую наживку! Причем тут детские слезы. Дети плачут, как и женщины, - есть у них такая привычка. Но речь не об этом, а о жестоком обращении с детьми. Жестокосердного человека, в рассказе помещика, затравившего ребенка псами, не спасет не только жизнь, но и смерть. Так зачем же говорить о нуле? Ноль минус – и все. Не стоит думать и сожалеть о нем.
        Ребенок же в мире, не в раю. Сам не поступай так с детьми. Так почему же такое творится в мире, когда есть бог?  - возопит  Иван к богу ли в своем мозгу, который сидит в нем как ложная идея, или к своему брату, а может к ним обоим. Бог сотворил вас, а все остальное вы творите. «Не твори злое, твори доброе», - можно так ответить. Дело в том, что Он сотворил вас, как и Себя, свободными. Если бы Он сотворил вас рабами, то вы были бы не «кто», а «что» и не задавали бы таких глупых, детских вопросов.  Вот тебя бы, Иван Карамазов следовало сделать «что», а не «кто», чтобы ты был спокоен и не мешал людям жить или сбивать их с толку, тем более, что в них своего толка еще нет, как у твоего младшего брата.
         Что можно увидеть в Иване? Черта, искусителя собственной персоной! А в Алексее кого видно? Человека без ума. Горе не от ума, а от его отсутствия. Но Достоевскому мало этого, ему подавай то, чтобы черт морочил самого себя в виде господина с ретроградной физиономией, вполне добродушной, складной и даже готовой ко всякому любезному разговору. Черт есть не второе Я Ивана, а за ним и Федора Михайловича, а его заглавное Я, персональное, живое воплощение черта в тексте как автора.
        Вторым, идеологическим, вымышленным, иллюзорным Я автора в романе является образ Алексея Карамазова. Это одна из разновидностей (подтипов) сентиментального образа (типа), другой которого был князь Лев Николаевич Мышкин (в миру Толстой). Впрочем, это шутка, а может и нет. Алеша – добрый, но глупый малый. Точнее говоря, он не идиот, как князь Мышкин, он еще только учится быть таковым. Тому, чтобы быть идиотом способствовало его увлечение старцем. Оно и понятно: старец стал для него простым замещением родного и не путевого отца. Старец Зосима, по мнению, не суждению, которое ему не свойственно по слабости ума, как общей карамазовской черте, путевый. В пустой голове Алексея старец представлялся путем, истиной, жизнью. По недомыслию Алеша перепутал старца с Богом.  И когда старец «провонял», показал свою фальсификацию, Алексей («Божий человек») прозрел, пробудился от сна той жизни, которая была прямой противоположностью его темной натуре. Сон был светел, но это был сон, иллюзия его слабого ума. Пробуждения от сна неразумия, глупой и пустой веры (суеверия) разбила душу Алексея. Он стал метаться, потерял с трудом найденную, редкую в то время ориентацию. Прежде он любил старца. Теперь же стал заглядываться на Грушеньку. В нем проснулся родной отец, который любил не мужчин, а женщин. Вдобавок тут не ксати появился его брат Иван, который вовсе сбил с толку, вызвав реактивные состояния сознания у слабого головой Алеши. И в довершение их отца убили и обвинили в убийстве старшего брата Дмитрия. Было от чего слабой и пустой голове пойти кругом.
        Таким образом, Алексей растерял последние остатки здравого смысла и ушел в сумеречное состояние сознания. Младший Карамазов пошел в свою мать – забитую его отцом сиротку, которая все стерпит и со всем согласится. Но и в нем от случая к случаю просыпается разнузданный карамазовский зверь. Однако только случайно, если есть повод, а так, обычным ходом вещей, он находится в растерянном состоянии, рассеян. Он живет за чужой счет, как откровенный нахлебник. Как и брат Дмитрий он лентяй и трутень, которому есть только одно безопасное место в этом мире  - в скиту или на столпе. Для жизни среди людей нужен ум, чтобы тебя не обидели или хотя бы животная хитрость, чтобы приспособиться к нему. Алексей готовится стать идиотом, то есть, таким человеком, который сам не сможет о себе позаботиться.  Ему для этого обязательно нужен лакей. Его ждет неминуемая обломовщина. Илья Обломов – это предтеча Алексея Карамазова. Князь Мышкин – это финал.
        Финал романа «Братья Карамазовы» печален. Старец провонял. Виновник драмы убит. Наказан невиновный. Убийца повесился. Его вдохновитель сошел с ума. Младший Карамазов имеет все шансы стать идиотом. Распутная Грушенька выбрала каторжника. Гордая стерва - излюбленный женский персонаж Федора Михайловича – Катерина Ивановна Верховцева умылась горючими слезами своей мстительности, подставив одного и проворонив другого, как он сошел с ума.
        В чем Достоевский не прав, так это в том, что путь Иисуса как жизнь в истине дается убогим умом, вроде Льва Мышкина или Алексея Карамазова. Для такого пути он, ум, обязателен. Ни Иван Карамазов, ни Родион Раскольников, ни тот же Аркадий Долгорукий из «Подростка» не есть ум, но есть только намек на него. Умный человек умен не столько своими рассуждениями, сколько тем, что его образ мысли есть образ жизни. Умный человек прям в уме, но изворотлив в жизни, - она от противного подтверждает, что прямота, правда, честность есть только на уме. В словах и в делах она фальшива. Кривые мысли приводя к кривизне в жизни. Глупый изворотлив в уме, но не поворотлив в жизни.  Нечто похожее на умного человека мы находим в образе Андрея Версилова, но на него наслаивается уже образ Николая Ставрогина и всех его учеников и искажает его в читательском взгляде. Версилов скорее думает, что понимает ту жизнь, которую ведет, нежели живет так, как думает. Трудно, почти невозможно жить, как думаешь. Поэтому в святой книге и записано, что «дома мудрости – дома печали». Но еще труднее думать так, как жить. Вот этому нам нужно научиться известно у кого. Вот тогда правда появится не на уме, а в жизни.
          Итак, братья Карамазовы (чуть не написал братья Достоевские) являются примерами противоречия: старший – плоти и души, средний – сущего и должного, младший – ума и безумия, а побочный – жизни и смерти (ради чего жить: ради жизни или смерти?). Разрешение этих противоречий лежит в плане уклонения от соблазнительных даров сытости, тщеславия и покоя, успокоения в вере.   


ПРОЖАРЕННЫЕ (ИЮЛЬСКИЕ) МЫСЛИ
        Вера. Что такое вера? Образно говоря, вера есть корпус, обитель, крепость или бастион духа. Она является местом духа в бездуховном. Дух всюду, везде, во всем, но все не является духом. Как свет во тьме светит. Так дух живет в том, что существует, а существует материя, материальное. Другими словами, как у материи есть тело, так и духа есть тело. Что у него за тело? Это дело, это воля. Духовное тело до разумно, если под разумом разуметь, понимать понимание в понятии. Понятийное понимание логично, устроено как последовательность, имеющая начало и конец. Воля же не имеет начала и конца, она беспредельна, то есть, безначальна и бесконечна. Она есть то же самое, что разум, только разум без рассуждения как интуиция. Интуиция есть образ веры в уме. Это его надежность, основательность, которая сознает себя в доказательстве, в аргументации. Основательность знает себя со стороны как обоснованность. Вера опирается на саму себя и есть поэтому вера в саму веру. В ином, со стороны она теряет себя как интуиция и становится рассуждением, дискурсом, находя себя в доказательстве, аргументации, занимаясь обоснованием самой себя как веры.
        Таким образом, в свернутом виде, в себе разум является волей в качестве его напряжения. В этом смысле воля есть импульс ума. Развертываясь в заданном идеей направлении воля становится рассуждением. Выходя из себя, экзистируя, человек демонстрирует, доказывает, аргументирует то, что желает. Рассудок позволяет ему осознать свое желание и добиться его удовлетворения. Поэтому воля заводит человека, а рассудок его направляет. Дойдет ли он до пункта назначения зависит от силы воли, напряжения ума и его умения находит минимальный путь к максимальному достижению.
        Воля интуитивна, она является как вера. Как вера во что? В то, что представляется человеку разумным, имеющим смысл. Что имеет смысл и что есть смысл? То, что важно человеку, от чего он зависит и к чему относится. К чему в вере относится человек? Он относится к тому, от чего зависит? От чего же он зависит? От всего, от мира в целом. То, от чего он зависит, к чему относится, что имеет для него смысл, человек называет «богом». Поэтому не случайно, еще древний человек стал отождествлять бога с миром. Бога в мире он видел в качестве одного целого, частью которого является он и все остальное.
        Естественно, все в целом увидеть нельзя, ведь можно видеть, внимать, иметь дело только с частью этого целого. Поэтому Бог стал выделяться из целого в качестве того, что невидимо и находится от всего отдельно. Так, логически рассуждая можно понять как Бог стал пониматься в качестве того, что порождает все как одно, с ним полностью не сливаясь и из него выделяясь. Вера заставляет человека тянуться к богу, вытягивая себя из всего. В вере человек начинает осознавать самому себя, в нем пробуждается воля к самоопределению относительно бога как предела волеизъявления. Заявляя о себе, человек обнаруживает себя как Я – феномен воли. Человек являет себя на фоне мира, существует в нем уже сознательно, разумеет себя, обладает самосознанием и в нем собой. В фокусе он сам на фоне мира. Но кто или что задает этот фокус? Бог как толчок, как импульс воли, толкающий его навстречу миру, на свету, оставаясь за его горизонтом в тени. 
        Философия и идеология. Трудно занять философскую позицию, когда находишься между двух огней идеологии официоза и оппозиции ему. Взять того же «властителя дум» Карла Маркса. Он отказался от философской позиции – относиться к идеологическому спору философски, отстраненно, быть над схваткой идеологических противников. Он принял одну позицию, объявив ее революционной, прогрессивной, а другую реакционной, регрессивной. Его позиция является подлинной научной и есть так называемая «научная идеология» (что за бред!), а вот противоположная позиция есть выражение идеологического фетишизма, есть магическая, мифическая идеология. Маркс от созерцания, от медитации (размышления) переходит к идеологическому представлению и политическому действию, полагая его истиной представления и понимая философию не как медитацию, а как руководство к политическому действию – классовой борьбе с противником. Это и есть кредо марксиста – его партийная линия, о принципе которой все уши интеллигенции прожужжал его российский последователь Владимир Ульянов, по прозвищу (партийной кличке) «Ленин». Это так называемый «принцип партийности» в философии. От него, от его действия в русской (советской) философии самой философии не осталось ни на йоту. Так что же там было?  Идеология, «научная идеология» стопудово. Принцип партийности имеет место, логически или концептуально уместен, имеет смысл, если речь идет не о самой философии, философском (мысли) отношении к жизни, а о политическом использовании, приложении, применении философии. Это не теоретическая практика, а инструментальная  теория.
        Мировой заговор. Вот говорят о мировом заговоре конспирологи. Пусть говорят. Есть ли то, о чем они говорят? Конечно, есть. Причем есть от века. Но то, что они говорят, естественно, не соответствует тому, о чем они говорят. Почему же? Потому что они не просто не дальновидны, но и не предусмотрительны, не способны предвосхитить то, что было, есть и будет.
        Мировой заговор – это заговор против мира. Заговором против мира является война, если мир понимается как противоположность войне. Война – это состояние борьбы, движения, а мир – состояние покоя. Весь мир, весь свет находится в покое в целом, тогда как в частях двигается, борется за оптимальное или лучшее место в составе целого. Как это можно скрыть?! Реально идет война между частями мира. Но в целом она уравновешивается, создавая видимость мира в качестве покоя. Если только это – мировой заговор, то ладно, понятно. Здесь под миром понимается высшая точка равновесия, покоя всего сущего в целом.
        Другое дело, если под миром понимается мир людей. Как можно от них скрыть то, что между ними идет борьба не на жизнь, а на смерть, на взаимное истребление друг друга?! Просто они не могут все разом истребить друг друга и поэтому истребляют по очереди, чтобы сама война продолжалась и тем самым поддерживала мир, сохранение человечества. Здесь получается следующее: война ведется ради мира. Тогда под мировым заговором можно понимать заговор против тех, кто борется, против партии войны, ведь они воюют против войны, когда идет война за мир.
        Другими словами, любая война заканчивается миром. Исход войны: пиррова победа или поражение для агрессора. Не может быть правой одна сторона. Если правы обе стороны, то нет никакой войны. Если не правы обе стороны, то идет, продолжается война до победного конца, - поражения обеих. Если не права одна сторона, то другая тоже виновна, но по своему, - по причине слабости, спровоцировав более сильную сторону на нападение.  Правда, бывает случай, когда сильный не реагирует на нападение равным или даже менее сильным. Почему? Потому что занят более важным делом, например, миром. Тогда он пытается умиротворить того, кто пытается на него напасть. Таким образом его могут уничтожить. Но тем лучше: ему не будет здесь места, но оно найдется в другом месте, - там, где нет борьбы. Но там, где нет борьбы, нет и мира. Значит, ему найдется место там, где нет места местам. Это где же? В нигде. Вот там ему самое место. Ему место там, где нет мест. Но если нет мест, то нет и ничему места. Ни «где» – это не для ни «что», а для «ничто». Но там, в не там, нет и ни когда. Не здесь – это там. Но там то же самое, что здесь. Здесь мир, значит и там мир. Но если не мир, то ни «где», следовательно, нигде. Так же обстоит дело и с ни когда. Результат: никогда. Тогда никогда и нигде соответствуют ничто. Ничто – это сущность никто. Следовательно, тот, кто не хочет двигаться, изменяться, бороться, воевать, становится никем, то есть, уже не становиться, разрушается, исчезает. Он находится в вечном покое, то есть в ничто, формами которого являются нигде и никогда. Его способ существования не движение, а покой. Содержание – ничто. Никто есть ничто нигде и никогда.
        Мы уже умозаключили, что мир в целом есть покой, - покой относительный, а не абсолютный, ведь все находится в движении. Где и когда нет движения в ничто. Ничто кого? Никого. Значит, ничто никого есть обратная сторона мира как войны. Там на обратной стороне вещей никто не воюет, потому что там никого нет. Нельзя не воевать все время в этом мире, а другого для нас нет, ибо время есть изменение, борьба времени с самим собой. «Кто» борется с другими за место и время, чтобы успокоится. Но когда он успокоится, то исчезнет, станет никем, не похожим на других, которые борются друг с другом. Ему не станет место между ними и рядом с ними. Те, кто борются, могут заключить мир друг с другом. Но для чего? Для того, чтобы бороться вместе против других. Даже относительно себя они не находятся в покое, ибо меняются, становятся лучше или хуже. Если борются с собой ради того, чтобы стать лучше, то живут, если не борются, то им становится хуже до того, что они исчезают и превращаются в других.
        Поэтому единственный выход не из борьбы, а из ничто, - это превращение в другого для борьбы. Если хочешь мира, жизни, то борись, меняйся, изменяй себе, превращайся в другого. Парадоксально будь, то есть, будь Протеем – любым, только не собой. Быть собой – значит не быть собой. Будь самим собой – это принцип тех, кто стремится в ничто, чтобы быть никем. Они думают, что стоят на своем. Вот их и «водят за нос» другие как «слепых котят». А почему? Потому что они не видят дальше собственного носа, личного Я, забывая о том, что где есть Я, есть и не-Я и есть в нем самом, в Я. Я есть не-Я. Теперь понятно против кого идет война, складывается мировой заговор? Против Я, против каждого, у кого есть Я. Они хотят стереть Я, стереть тебя в ничто из-за этого Я, на котором и за который ты стоишь горой. Герой! С дырой – не-Я.
        Инверсия власти. Уже воочию могут наблюдать и духовно слепые изменение стратегии мировой власти, которая от политики нагнетания страха с начала нулевых годов перешла к политики болезни. Она пытается теперь управлять не только и не столько страхом, сколько телом человека при помощи современной биоинформационной  (генноинженерной) сетевой нанотехнологии. По мнению этой власти, не знакомой с азами мышления, такое управление более эффективно. Просветительский проект управления человеческим телом через сознание остался на бумаге. Оно и понятно. Ведь весь XX век – век объявления человека человеком-массой - его стращали мировой, массовой войной. Ну как, скажите на милость, благоразумные читатели, в таких объективных условиях у современного массового человека может зародиться хоть толика сознания? Разумеется, никак! От эпохи Просвещения осталась одна идеология как ложное сознание, дурное представление своего места в жизни. Но это все же хоть какое-то, пусть иллюзорное, но организованное представление, организованное так, как это выгодно организаторам, выдающим его за собственное представление организуемых, а не какая-то бессознательная ментальность, то бишь, коллективное бессознательное, «народная психология».
        Теперь уже стигматизируют не тело, как это было в «веселой древности» или в мрачном  средневековье, когда политика управляла человеком смертью тела на потеху публике в цирке или для спасения души на костре, но и не сознание, как в эпоху Просвещения, начиная с конца XVII века и до конца XIX века, в целях управления человеком уже жизнью сознания. Тогда что же? Управление всем человеком, конечно, с акцентом уже на его животный инстинкт выживания. Такая политика всегда работает и тем более, когда стала глобальной. Чего человек боится больше всего? Смерти. Что ведет к смерти? Болезнь. Так надо управиться с болезнью, использовать ее, еще лучше, - создать, чтобы леча от нее при помощи стигматизации тела и души уколами науки и идеологии (пропаганды и агитации) полностью управиться с человеком, произвольно регулируя его число при помощи числа, цифры, кода, его кодируя. Человек стал не просто капиталом, а пустой цифрой, короче, нулем, отрицательным, комплексным числом в базе данных информации. Как всегда им можно пренебречь в расчетах. Но счет идет уже по крупному. На карту поставлено все человечество.
        Правда, те, кто затеял это, не думают, - они не умеют, да и не желают это делать, - что власть над всем как ничем есть власть ничто, ничтожная власть, власть как ничто. Если это так или так будет, то ее нет вовсе или не будет. Но есть те, кто воспользуется человеческим сумасшествием. Это далеко не люди, которым никаких людей уже не нужно. Люди нужны были только против людей.
        Болтуны и пачкуны. Болтуны – это те люди, которые заняты разговором. Так их зовут те, кто занят делом. Людей дела, в свою очередь, обзывают дельцами. Кто их так зовет? Бездельники или те, кто работает из одного интереса без привходящего. Еще есть такие, которые заниматься описанием. Их обзывают пачкунами. Кто? Безграмотные люди. Кто может совмещать в себе такого рода занятия, противоположные друг другу? С точки зрения обывателя или, другими словами, бытового человека только такой человек, который соткан из противоречий. Кто это? Это философ. То, что философ по-своему относится к жизни, - по-философски и полагает такое отношение практическим, - обыватель  признает теоретическим и утверждает, что философ практичен лишь чисто абстрактно, на словах. Для него – это не дело философствовать, то есть, заниматься философией, в жизни. От такого занятия нет никакого толка и пользы. Им могут заниматься только бездельники. Впрочем, еще те, кто пачкает бумагу. Как правило, обыватель не прочитал ни одной книги в своей жизни. Но если и прочитал, то только в школе, в которой ему силком вколачивали в голову взрослые книги, доступные для понимания культурно развитых людей. Таких трудно найти не только среди школьников, но и учителей. 
        Традиционно настроенные люди не то, что против философии и философов, но они полагают, что философией следует, точнее, можно заниматься после настоящей, полезной работы, когда человек отдыхает. Как можно отдыхать? Естественно, можно развлекаться либо, вообще ничего не делать. Можно, конечно, заняться домашними делами, бытом. Ими, в основном, и занимаются бытовые люди. Но на худой конец можно заняться и «чудесами», так называемыми «увлечениями», или, короче, «хобби». К такого рода необязательным, бесполезным занятиям чаще всего относят и философию.
        Если посмотреть на философа со стороны, то можно заметить, что он либо сидит сиднем или стоит, а порой лежит в одной позе и ничего не делает. Обывателю больно смотреть на такого человека, который, вообще, ничего не делает, - даже не развлекается. Лишь отделывается, чтобы от него отстали в его оцепенении объяснением, что он думает, размышляет или, наводя еще больше тумана, медитирует. Вот больной на голову! Известно, чем нормальные люди  заняты мыслями, когда справляют свою нужду. Они мучительно, страдательно их выделяют. Там мыслям самое место. Мысли – это самое («прилипнут – не отлипнут»), а вот числа, цифры, слова полезны и в жизни пригодятся. Эти философы по уши, мягко говоря, засорились мыслями. Одни мысли на уме! Другое дело, полезно подумать, одновременно экономя время на мысли и делая свое дело. 
        Как можно так, как философы, жить?   Для примера можно вспомнить любого йога или Сократа, или, наконец, Декарта. Правда, последний, казалось бы, в меньшей мере философ, чем тот же самый йог. Но это одна видимость. И не стоит доверять его словам. На словах Декарт чаще занимался наукой, чем философией. Он говорил о том, что начинающий философ подобен геометру, математику своей установкой на ясное и отчетливое внутреннее восприятие, которое изначально, полно, цело, непротиворечиво и независимо в качестве аксиомы. Такая настроенность на ясность и очевидность мысли настроила его на утопический проект перевести сложный ход мысли на простой лад измерения и вычисления. Ведь сложное следует упростить, чтобы получить искомый результат. Какая польза от витания в облаках? Человек не ангел и должен жить на земле. Но как Декарт не изощрялся в мыслях и не упрощался в числах, он, как, впрочем, и все прочие, так и не смог превратить философию в науку, в математику и тем самым оправдать ее. Но его метод медитативной настройки научного аппарата познания вошел в массы научных работников. Значит, все же можно с умом распорядиться своим умом. Не то другие, уже не научные, как Декарт, философы, а ученые… философы. Они не искали истину, они ее нашли. Точнее говоря, ее нашли другие. Они нашли истину в трудах таких поисковиков, как Декарт. Они ее прочитали и стали осуждать то, что прочитали. Читали то они одно и то же, но нашли разное. Их ученое толкование стало расходиться с научным. Почему? Потому что изложение поисковиками (искателями) своих поисков было ответом на их ученое незнание. Ответом же на что является толкование ученых философов? Научно ли оно? Да, в своем изложении, а в поиске? Исследовательская работа предполагает, как выражались наши просветители,  «езду в незнаемое», то есть, путешествием по незнакомым местам и временам. Что же мы видим здесь? Известное. Значит, если есть у них философия, хотя бы с вершок, со слезу, которую «кот наплакал», то она может заключаться только в том, как известное сделать неизвестным, как из него известного извлечь то, что чего в нем нет, - неизвестного. Ну, я не знаю, какой для этого нужен талант! Кстати, на это еще на заре философии намекал один из семи древних мудрецов Эллады Клеобул из Линда, что в Ионии. Предание говорит, что он находил скрытое в открытом. Истину не скроешь. Оказывается то, что нам открыто, - то для нас скрыто, ибо мы ищем за тем, что нам явлено, то что от нас скрыто, перескакивая с явленного на неявное. Между тем стоит присмотреться и увидеть то, что открыто, является непотаенным, но как раз этого мы и не видим. Бог ничего не скрывает, - Он открыт. Но именно поэтому мы Его и не видим, ограниченные самими собой перед Безграничным.
        И все же не только ученые, но и научные философы не вполне философы, ибо заняты не самой философией, а нечто иным, что может стать знаемым, познанным и понятным с помощью философии. Ученые переполнены, перегружены знаниями и пытаются облегчиться, поделиться с ними со своими учениками. Когда я вижу ученого, то сразу теряю всякий интерес к их занятию, потому что там нет ничего, кроме знания, там нет места для меня, но есть место во мне для знания. Поэтому не следует пренебрегать знанием, но опасно и обратное, - не нужно им соблазняться, ибо оно, потеряв меру, как и всякая иллюзия, способно сбить с толку.
        Философия же остается в тени незнания. Правда, может быть, так, что само незнание может стать стимулом мышления. Не знание, а, наоборот, не знание может подтолкнуть человека задуматься над тем, что именно он не знает и почему не знает. Зачем он не знает? Например, затем, чтобы подумать. Знание лишает мысли, обезоруживает нас. Знание тогда нас увлекает подумать, когда является целью познания, а не его основой. Основой познания является мышление, необходимое мыслителю, не ученому, поэту и тем более обывателю, для того, чтобы заняться изучением, исследованием всего с себя.
        Формальное и не-формальное или содержательное образование (читая В.В. Розанова). Можно согласиться с Василием Васильевичем Розановым в том, что есть разного рода образования. Есть образование формальное. Оно образует ум, научает человека думать о чем угодно, не связывая его предметом. Есть и содержательное образование, предметное. Оно питает душу и наполняет тело не как, а чем, не мыслями, а знаниями природы вещей. И то, и другое образование нужно человеку, чтобы жить в мире людей, которые заняты делом. На моем веку были как сторонники одного образа обучения, так и другого. Так, например, один мой товарищ, даже друг, скажу больше того, единомышленник говорил мне, как и всем прочим, что он не предметник, а мыслитель. Правда, одновременно он замечал, что мыслит предметно. Ему не важно думать о том, о чем думали другие, как Платон, Декарт, кант или Гегель. Ему были важны мысли, а не они сами. Для него они могли быть переменными – x, y, z. Главное, что можно было под эти переменные подставлять свои мысли, которые он находит в их трудах. Если он встречал у них свое, то развивал его с учетом того, что не только он додумал до того. Вот чем для него было предметное сознание и мышление. Почему он так делал? Естественно, потому что был эгоцентриком и признавал свое Я универсальным Я. Оно то же самое, что у прочих мыслителей. Так зачем же изучать то у них, чего нет в тебе?! Оно не важно для собственного развития.
        Я думаю иначе. Конечно, мне важно содержание того, чего я занят. Я занят философией. Для меня имеет значение то, что подумали о том, что мне важно те, кого называют мыслителями. Ведь я думаю о том же, но могу думать не то же самое. Мне равным образом интересно как то, что я нахожу у мыслителей, прежде того уже найдя у самого себя в мыслях, так и то, чего в себе я не нашел, не могу найти без помощи других, которые уже нашли. Есть и то, что я наше в себе, но не нашел в других, но продолжаю искать для того, чтобы увериться в том, что я такой же, но не то же самое. Мой же друг полагал, что он не такой, но тот же самый. Я не претендую на то, чтобы быть исключением. Мое Я – мое, а не другого. Есть универсальное Я и им не является ни одно Я, входящее в него, а вот оно, это универсальное Я есть не только Я любого, но и нечто большее, чем любой кто.   
        Исключения подтверждают правила. Для чего нужны исключения? Естественно, для того, чтобы подтверждать правила. Только правила имеют значения. Исключения имеют смысл не сами по себе, а только в отношении к правилам, которые они исключают. Исключения осмыслены; они есть условия возможности установления и действия по правилам. Правила же бывают самозначными, если они правильные. То есть, правила бывают правильными или не правильными. Но неправильные правила самопротиворечивы. Как только устанавливается их неправильность, то они становятся уже не правилами, а исключениями из них. Они являются их границей, где уже правила не действуют. Что же находится за границей действия правил? Это хороший, это интересный вопрос. За границе правил существует езда, жизнь без правил, одним словом, хаос, который следует ограничивать, если хочешь жить по правилам. Для правил нужны понятия. Понятия – это пределы, границы действия правил. Это исключения из правил. Кто живет по понятиям, тот находится на пределе, тот является исключением из правил.
        Но есть еще и беспредел. 
        Зачем жить? Этот вопрос может появиться на уме человека не тогда, когда он затеял жить, но когда уже не живет, а существует. Жизнь прожита. Она может быть прожита не обязательно в старости, но уже в молодости. Иначе почему люди кончают счеты с жизнью в молодом возрасте. Если есть смысл в их самоубийстве, то только в этом, - в том, что их жизнь есть бессмысленное существование. Конечно, можно просто жить. Но это будет жизнь жизни, безымянная, анонимная жизнь. Но тем, кто кончает сам свою жизнь этого мало. Они хотят жить тем, кем хотят, но еще или уже не могут. Если еще не могут, то они убивают себя из малодушия. Если уже не могут, то убивают себя от недоумия. Им не хватает ума понять, зачем она еще нужна. У них нет возможности, нет сил дальше жить. Износился организм, истрепалась душа. Они ослабели телом, у них угасли души и померк разум. Как быть? Никак. Но это простая констатация факта. Что дальше? Ничего. Нет, так не правильно, так не должно, не может быть. Был человек и нет человека? Тогда зачем он был? Чтобы не быть? Нонсенс. Чтобы другие были? Допустим. На его место станет другой. Нет, тоже не то, потому что сама эта последовательность смены, теряясь в конце, теряет себя, свой смысл. Смысл есть в том, что на твое место приходит новый живущий, который ищет свой смысл жизни, только если это замещение вечно. Но и оно конечно, как все в этом мире, включая его самого. К чему все это? Ни к чему. Этот вопрос приходит к человеку, когда он теряет жизнь. Вместе с жизнью он теряет и ее смысл. В этом смысле смерть бессмысленна. Однако смысл жизни имеет смысл, если не жизнь является вечной, такой она является нам в сознании как иллюзия, как идея-обманка, но есть вечная жизнь.
        Если нет вечной жизни, то имеет смысл жить ради себя при жизни, в настоящем и ради других, например, близких, при их жизни, в будущем, когда тебя уже не будет. Больше нет никакого смысла в жизни. Его тем более нет, если нечем жить. Нет здоровья, чувств и мыслей, - для кого как и чего.
       Три смертных греха философии. Назову их. Это грех цифровизации (математизации), идеологизации (политизации) и мифологизации (нарративности). Эти грехи разбавляют мысли, в пределе растворяют их в числе, действии и слове. Философ будь бдителен и не соблазняйся библейскими вычислениями (не считай, не взвешивай и не дели, не измеряй), помни о том, что мысль безмерна. Она все измеряет, но неизмерима всем. Вспомни первого философа Фалеса. Тот знал математику, но разделял ее и философию. У тебя есть иной метод, которому следует мысль. Не считай, а думай. Мысли все возможно. Ты ей близок, но она далека от тебя. Философия не является точной наукой, она, вообще, не наука. Она занимается не познанием, но мышлением. Ее предметом является не вещь, а она сама. Философия не точна, - она приблизительна. Чем ближе она к тому, чем занята, тем становится дальше. Философия есть живой парадокс. Как только философия уточняется, так становится наукой логики. Но это уже логика, а не философия.
        Математика в лице Пифагора угрожала самому существованию философии с оного возникновения. То есть, математизации философии – это ее врожденная смертельная болезнь. Об этом предупреждал еще Гераклит, который одним из первых назвал философию «философией», то есть, умным занятием, которому, с его слов, «многознанье не научает».   
        В наше время математика «съела» философию, превратив факт мысли в факт числа, из смысла сделала числовое значение и в результате обнулила смысл. Современный бог, на которого молятся технократы, - информация лишена не только души, но и смысла.  Ну, какая может быть философия без смысла? Философия бессмыслицы-информации?!
        Другим врагом философии, уничтожающим ее, является идеология. Она мысль подменяет представлением как образом действия, практическим руководством к нему. Идеолога интересует не творчество мысли, а использование ее для эффективного управления массивом данных - людей (информационных единиц/нулей), для оприходования мысли как реактива приемлемого (адаптивного) ответа целого в корыстных целях части. Идеология угрожала философии еще с древнейших времен существования Академии. Ее глава – Платон - был одновременно как спасителем философии от софистики (интеллигентного вранья – иллюзии сознания), так и губителем философии элитологией (политологией). Почему? Потому что софистика, то есть, идеология является кривым отражением власти в головах подвластных. Платон решил облагородить заведомо дурное. В результате появилась элитная софистика. То есть, софистика не для публики, а для посвященных, специалистов. Аристотель как самый способный ученик Платона пытался выправить учение своего учителя, объявив, что «Платон мне друг, но истина дороже». Но в результате еще больше искривил философию. Ведь вам, благоразумный читатель, известно, что не годится исправлять то, что криво, - получится еще кривее, кривее кривого, непоправимо криво. Платон кривой, а Аристотель еще кривее. Лучше сделай свое. Аристотель попытался сделать свое, но получилось только «свое иное» Платона. Оно и понятно почему так получилось: нельзя было сначала учиться, а потом преподавать в школе Платона целых двадцать лет. Выработалась привычка следовать своему учителю в мысли. Разумеется, на всякую привычку есть отвычка. Она и появилась потом, но ее реактивность давала о себе знать. Реактивное, пред-ложное, под-ложное  - это никак не творительное.
        И, наконец, последнее прегрешение философии, вернее, философа – это соблазн мифологии. Тот же самый Платон и сочинил ее, эту мифологию как учение о мифе, сказке. Этому он учил своих учеников – как сочинять сказки для народа, чтобы потом управиться с ним, поначалу управившись с собой. Нужно поверить в то, что сочинил. Так легче будет складно врать другим. В отличие от идеологии, миф нужен, прежде всего, для самоуправления. К сожалению, для мифологии и идеологии Платон был не только мифологом и идеологом, но еще и философом. Так вот он сам так и не убедил себя до конца в том, что говорил. Об этом говорит диалогический, противоречивый характер его философских сказок – диалогов, особенно зрелого, но никак не преклонного периода сочинительства. В них он спорит с самим собой. В преклонных же диалогах уже нет ни идеи, концепта, мысли, ни одного намека на философию, на сомнение, но есть граммы (словеса), да что, граммы, - килограммы, тонны мифологии и идеологии. 
        Другое дело, его эзотерическое учение о благе, предназначенное для посвященных, где, опять же с их слов, а не слов Платона, нет сказок (мифов), а есть голый расчет – число, цифра, - дань уважения второму учителю Платона – Пифагору. Одно – миф, идею – лечим, другое – философию  - калечим матемой, цифрой. Если Платон не врет, то он считает, что не есть философия. Где его мысль? Она осталась лежать бесполезным «мертвым грузом» под тонной мусора мифологии.
        Куда ни кинь, везде клин (коррупция, порча) для философии. И это с тем, кого считают «царем философов». Какой царь – такое и царство (философия).  И все почему? Потому что делают из философии жертву, жертвуют мыслью ради цифры, действия и слова. Не думают, а считают известно кого по головам, господствуют над ними и уговаривают им верить на слово. 
        Мусор цивилизации. Современная культура или культура современного, молодого человека является мусором мировой цивилизации. Человек и сейчас продолжает быть культурным. Но в чем теперь выражается его культура? В том, что он окультуривает мусор, который цивилизации накопила за века своего существования. Современный человек культивирует мусор. Он за этим мусором не видит того, что не является мусором, потому что его стало слишком много и его нельзя уже переработать. Он не только не может его переработать – он культивирует его. Для него не осталось ничего, кроме мусора, отходов цивилизации.
        Из-за отходов начинается исход. Последние люди покидают эту мировую цивилизацию. Они уходят назад в природу. Это уже было. Но было как? Как предложение альтернативы этой цивилизации. В ответ на оп- и поп-артовское культивирование «унитаза» (быта) молодежь стала развлекаться. Когда это надоело, - только развлекаться скучно, - она увлеклась туманным Востоком. Но опять же, как всякая молодежь, увидела в нем чисто поверхностное явление – наркотический туман. Его бредовое восприятие скрыло от нее настоящий, истинный, внутренний Восток, а не только видимый, бытовой Восток. Прежде идеальный, ядреный Восток скрывался его скорлупой, бытовым Востоком. Теперь появилась его пародия, вызванная легкомысленным увлечением.
        Развлечение и увлечение привели молодежь к радикализму. Она и так радикальна по своему характеру, а тут стала тотально радикальна: все высмеивает, над всем глумится. Глум и срам, которые всегда ходят парой, стали модой, стилем молодежи. Она охаивает все и вся. Скажу опять же: все принимает за мусор и его культивирует.
        Что делать? Свои слабые силы больше отдавать не критике, выяснению того, кто виноват в этом жалком несчастном положении современного человека, но учению, учиться у жизни. у самих себя, то есть, учиться на своих ошибках.
        Прежде ради того, чтобы не быть выявленными, выведенными на чистую воду как циники, люди фальшивили, были заняты лицемерием, мерили все по себе, по своему, нет, не лику, но маске. Время сорвало маски с лица. Современная цивилизация есть цивилизация хама. Хам не скрывает своего хамства. Он бравирует, демонстрирует его, кичится, хвалится им. Хам – это срам. Срам от того, что мусор. Больше мусора – больше уважения.
        Культивирование мусора началось с постмодерна. Постмодернисты стали все смешивать. От этого смешения, эклектики и появился, родился мусор. Гора культуры родила мышь -  постмодернизм. Мышь стала пищать на слона культуры. Мышиный писк есть пародия. Сейчас, когда уже все опародировано, не смешно. Произошла смена вехов. На смену эпатажу, экстремистскому жесту и кривлянью слабой и больной на голову, жалкой, субтильной и ничтожной интеллигенции пришла пародия на саму пародию постмодернистов. Дала о себе знать запоздалая реакция бытового человечества. Сам быт превратился в пародию, жалкую гримасу несчастного человечества.
        Что делать нам в таких невыносимых, смрадных условиях? Мы не «Гераклы», чтобы разгребать «авгиевы конюшни» цивилизации. Сейчас не «героические времена». Пришло время выживания всего человеческого. В такие времена выживания следует сохранить в себе человеческий облик, не одичать, не озвереть и не оскотиниться, но, напротив, очеловечиться. Но здесь человека ждет другая опасность – идеализация. Важно не увлечься, не соблазниться мистификацией, информационным шумом - миражем виртуальной цивилизации, который создает, прописывает в сознании одичавшего человечества подлая и жалкая, гнилая власть коррупционеров. «Распалась связь времен и все прогнило в Датском королевстве».
        Каждый человек, в ком жива еще человечность, должен хранить в себе человека, внутреннего человека. Это святость его жизни. Но это не значит, что он должен тешить свое эго, утешаться собой. Важно чтить, помнить, изучать не столько себя, сколько то, что скрыто в тебе и что ты мнишь собой. И вот это искать и находить не только в себе, но и в другом человеке, во всем, что есть вне тебя. Вокруг тебя есть не один мусор. Мусора много, но он не един. Следует искать Единое за ним, потустороннее. Это потустороннее мусору, праху, ничто есть все как Одно. Само ничто есть и есть как минимум Одного. Сейчас все разделено, видимо как разделенное, как распавшееся во времени вместе со временем, современным. Распалась связь времен, - нет вечности. Где нет? В бреду. Уходит время разбрасывать камни. Приходит время собирать их. Это время не сброда, а сбора. Пришли жнецы – предки, - чтобы собрать урожай.
        Это апокалиптическое время. В такое страшное время конца главное сохранить себя, свой образ Бога. Следует уподобиться ему на ту меру, которая дана человеку, - меру великодушия. Нужно всех простить, отпустить на волю. Приходит час расплаты. И каждому воздастся по заслугам. Твоя заслуга – человечность. В конце времен, перед страшным судом будь человеком. Тебя будут судить как человека. Кто будет судить? Предки. Все будут судить. И во главе всех Бог. Он во главе, но Он не судит. Ты сам себя осудишь по мере человека. Если в тебе есть человечность, то ты сохранишься в веках после суда, если нет, то весь сгоришь (скармишь) без остатка (дхармы). Ведь в тебе пока нет этого остатка – человека (Я).  Немного осталось времени. Пока не поздно, найди в себе человека.          


СБОР МЫСЛЕЙ
        Нормальный человек. Неимоверно трудно быть человеку человеком. Просто так им не станешь. Вот когда становишься им, только тогда понимаешь, что следует жить не для того, чтобы быть человеком, а только для того, чтобы просто быть и все. 
        Популярный человек. Как он несчастен. Все из кожи лезет, как бы понравиться. Людям нравится говорить о тех, о ком говорят. А говорят о тех, кого видят. Видят же тех, кого показывают. У показных, популярных людей все напоказ, для людей. Выходит, свою особенность, с которой себя сравнивают, они приносят в жертву, делая ее популярной так, что все или многие из всех начинают походить на них. Тем самым их эксклюзивность профанируется, топя их в себе.  Особенность становится стереотипом, стирая их уникальность. 
        Популярная или массовая, народная, вульгарная литература и интеллектуальная литература, а также классическая. Есть две крайности: народная, вульгарная литература или литература для массы, для всех, для еще неподготовленного, но только начинающего читателя, и литература для посвященных, уже подготовленных читателей, которые сами уже пишут. Есть литература просто слова, или любого слова, а есть литература только умного слова, интеллектуальная литература. Для читателя, не посвященного в тайны смысла, но ориентированного только на чтение, на букву, указанный смысл скрыт за буквой. Он носит духовный характер. Начинающий или народный читатель, читатель – не специалист, является натуральным материалистом, ибо обращает внимание, прежде всего и только на букву, на само слово, так как текст состоит из слов. Так и складывается история, сюжет чтения и его исторический, фактический, наглядный, зримый смысл. Это прямой взгляд на вещи, на текст как собрание, коллекцию, констелляцию слов как вещь. Такой взгляд называется «детским», «наивным». Противный «детскому взгляду» – «взгляд косой». Косо смотрит не народ, а интеллигент. Он судит, осуждает. Интеллигент у нас моралист, он судит народ, осуждает власть, так сказать, народа. Интеллигент - уже специалист. Он - человек подготовленный к чтению. Сам пишет, внушает и поучает. Он смотрит сквозь слова и видит в книге, нет, не фигу, как недоросль, а Смысл. Интеллигент у нас идеалист, - у него идеи на словах, а в мыслях вещи и денежные знаки. Он знает, как с ними управиться на словах, а не в делах. Для этого есть начальство, деловые люди, которые «решают», пардон, делают дела. Интеллигент склонен не «резать правду-матку», а говорить иносказательно. Он анализирует, комментирует, толкует сказанное другими. Имеет дело не со словами о вещах, а со словами о словах. Но все время думает о вещах. Одно на слово, а два на ум пошло. Интеллигент болезненно двусмысленен, порой амбивалентен. Литература для избранных, для специалистов пишется как раз интеллигентом в собственных интересах.
        Правда, есть еще и классическая литература. Интеллигенты говорят, что она существует для всех тех, у кого есть вкус к литературе, кто любит почитать не лишь бы, что почитать по привычке к чтению, заложенной еще в начальной и средней школе, или для развлечения, но для души, для сердца и ума. Классическая литература доступна и для наивного читателя. Конечно, доступна для него не в полном объеме, но все же, по своей сути. Она способна, не мудрствуя лукаво, рассказать массовому читателю о том, что скрыто за словами. Ему становится понятно, о чем идет речь, но не понятно, как оно понятно, как получилось у писателя то, что иначе не получается или не представляется так хорошо и прекрасно то, что в жизни бывает смешано с безобразным. Но массовый не ломает над этим голову, не в пример интеллигенту- специалисту, который пытается сделать «что» «о чем», чтобы разобрать автора на части и собрать его таким, каким он является.
        Так и выходит, что есть литература «в лоб» или «по лбу» с прямым, буквальным, историческим смыслом для народа. По лбу лубок, так сказать. Это детектив, история, романтика, боевик, фантастика, то есть, научная фикция или фэнтези Таковы жанры массовой литературы и культуры. Недаром народ любит читать всякие сказки, истории, например, про Наполеона, Гитлера, Сталина и прочих «решал» всяких вопросов. Но есть и литература для посвященных в тайны всяких скрытых смыслов, которые прячутся от «прямых взглядов» за метафоры, аллегории и прочие метонимии. Это литература «косых взглядов» и «кривых смыслов». Она для интеллигенции.
        Есть и классика как нечто среднее между вульгарной бульварщиной и эстетской, стильной штучкой-дрючкой. К классике тяготеет душеполезная, нравственная литература. Она не для духа, а для души. Для того, чтобы понять, что это такое, не обязательно читать жития святых. Достаточно почитать Льва Толстого, из того, что он писал не для публики, а для себя. Например, размышление «В чем моя вера». Душевная литература не просто будит интеллект, она заражает добрыми чувствами сознание сентиментального читателя. Этих сантиментов нет в духовной литературе. Духовная литература пишется не для развлечения или развития чувств и ума, а для дел уже не материальных, не культурных и даже не культовых, но собственно личных по преображению себя таким, каким нельзя быть в этом мире, но можно быть в мире ином.
        Между Сциллой догмы (правила, устава, традиции, культа) или «буквой» и Харибдой мистики (магии, мифа, оккульта) или «духом» писания в толковании. Еще большой вопрос, как ухитриться, чтобы не оказаться раздавленным буквой или задушенным духом  того, что можно найти в человеческих писаниях. Как расположиться к книге, тексту так, чтобы в нем найти место и для себя, или самого себя, стать им, текстом? Если жить по правилам писания, то станешь их проводником, средством. Таковы правильно пишущие, догматики. Для них текст есть устав, по которому они живут в тексте с целью понять, что написано и как это писанное употребить с пользой для себя. Догматики молятся на догму, на правило, культивируют слово, текст.
        Напротив, мистики пытаются заглянуть за слово и увидеть в нем то, что невидно. У них установка на видимо невидимое. Но для этого они должны уклониться в сторону от следования правилу, последовать за исключением из правила. Они проницают текст, проникаются его духом. Но для этого нужно самому стать полностью проницаемым, сделать так, чтобы не мешать собой проникновению. Нужно отказаться не только от буквы, но и от самого себя.
        Как сделать так, чтобы, не отказываясь от самого себя, увидеть не себя в тексте, а текст в себе, сблизиться с ним до своего нутра?
        Сознание и сознания. Не может ли быть так, что сознание одного человека становится сознанием других людей, их представляет. Вот тогда оно является уже сознанием сознаний. Это самосознание, но не одного лишь человека, а группы людей, целого народа. Быть сознанием народа – это быть просветителем, вносить свет в сознание людей. Таким светом является свет знания. У людей есть способность думать, но нет еще того знания себя, какое есть у просветителя. Таким просветителем народа может быть писатель, который больше, чем писателя. Нет пророка в своем отечестве, но есть писатель. Это верно, если не для всех углов Земли, то для нашего точно. У писателя в тексте читатель находит себя как сознание, живет его сознанием. Он этим сознанием занимается за читателя, а читатель читает, прочитывает сознание, присваивает его. «Да, я все это знаю», - скажет читатель. «Если знаешь, то сам и пиши», - ответит писатель. И он будет прав. Ты для чего читаешь? Для того, чтобы понять. Когда же поймешь, то сам и напишешь, что понял. Это просто. Не просто быть, этим жить.
        Мыслители и болтуны. Мыслители, или, как чаще их называют, «философы» думают, а болтуны говорят. Со стороны видно, что мыслители молчат, а не болтают. Это так они думают. Посторонние философии люди говорят, что они медитируют, то есть, по их мнению, они ничем не занимаются, а только сиднем сидят и молчат. Нет, любезные интеллигенты, - любители поговорить вслух, - мыслители не молчат, а говорят про себя, ведут беседу с душой, со своим Я, размышляют.
         Иисус. Сколько книг написано про Иисуса, начиная с тех, что вошли в канон христианского вероучения, - все не перечислишь, - но ни из одной из них не узнаешь, кем на самом деле был этот Иисус, которого считают основателем христианства. Только понимаешь, что не в книгах скрывается тайна, кем он был.
        Намедни мой друг мне прислал сообщение о том, что Иисус не только был, но и есть. У меня сразу появился вопрос: В каком смысле есть? В настоящем времени или речь идет о вечности? Но этот вопрос я не отослал другу, подумав о том, откуда он знает это?
        Конечно, можно сказать, что не важно, есть ли он сейчас среди нас, хотя утвердительный ответ на такой вопрос о его присутствии, как о нашем присутствии, будет говорить если не о невменяемости утверждающего или о том, что у него с головой не все в порядке, то о том, что человек не грамотный и тем более необразованный, потому что путает времена и мешает духовное с материальным, принимая по незнанию и недомыслию духовное за материальное, натурализуя его. Правда, иной любитель восточных мудростей будет говорить, что все материально, только материя бывает разная: грубая и тонкая и пр. Но мы то знаем чего стоят эти восточные хитрости: ничего хорошего, один обман, одни увертки. Порой хитрые и умного провести могут, но только потому что про хитрого так заранее не скажешь, говорит ли он правду или лжет, -настолько он уже изолгался. Поэтому лучше для порядка и безопасности посчитать, что он по обыкновению темнит и лжет. Если только не понимать материальное не в натуральном, вещном, субстратном смысле как наличность, а в модальном смысле как возможность.
        Нас интересует не то, что был ли реально тот Иисус, которого распяли, и он умер в историческом прошлом, около двух тысяч лет назад, и не то, что он якобы воскрес через день после смерти, а то, что означает воскресение из мертвых, которое связывают с его персоной. Очевидно, что под воскресением из мертвых понимают возвращение к жизни. Но к какой жизни? Опять к временной или к вечной жизни? Если Иисус пережил клиническую смерть, но не умер полностью, то вполне возможно, что он вернулся к смертной жизни. Но верующие говорят не только о его воскрешении из мертвых, но и вознесении на небо. Странно, вознестись на небо может птица, например, голубь, но не человек. Именно голубя связывают в святых книгах с духом. Неужели Иисус превратился в голубя и вознесся на небо? Нет, конечно. Голубь это символ вознесения и парения в духе, в воздухе. Тут важно развести два понятия: материальной стихии воздуха и духа как идеального, совершенного состояния бытия.
        Верующие связывают воскресение Иисуса из мертвых не с выходом его из состояния клинической смерти на пороге жизни, а с возвращением в эту жизнь из уже запорогового, иного мира мертвых. Они понимают воскресение из мертвых Иисуса прототипом возможного воскресения всех умерших людей. И будучи мертвыми, мы подражаем Иисусу в том, что через время, в конце света воскреснем. Но в каком виде воскреснем? И еще один вопрос: Что будет с нами до конца света, знаменующего воскресение в судный день? Воскреснет человек как то же самое душевное тело, что было до смерти, или это будет уже другое тело, - не души, а духа? Душевное тело смертно, но вот духовное тело вечно. Оно вечно, ибо есть тело самого Я. Но что может быть телом Я?  Не сам ли разум, логос, как думали древние греки-платоники?! То есть, душа превратится, вернее преобразится в дух, вернется из времени в свое вечное состояние. Смертный в жизни находится в духе, но самим этим духом не является. Он является душой в телесной оболочке. Благодаря своей оболочке душа отличает себя от других душ. Если же человек станет духом, то он будет един с другими духами в Боге как Духе.
        Человек воскресает, если, вообще, он воскресает, не для жизни в мире, а для жизни уже в Боге. И пока он находится в Боге, он вечен. В боге – значит в раю. Вне Бога и мира – в аду. Человек вне Бога не вечен. Вне мира же он не жив и на время. Если человек не живет ни в мире, ни в Боге, он мертв. Во втором случае не только телесно, но и духовно, окончательно, абсолютно. Ад есть метафора вечной смерти. Только может ли человек сподобиться вечной жизни? Не окажется ли она для него вечной смертью…
        И последнее. Если, все же, человек возвращается в Боге к вечной жизни (иначе быть не может, ибо что не имеет конца, но не имеет и начала, - вот поэтому и возвращается), то до конца света он благополучно пребывает между смертной жизнью и вечной жизнью. Назвать это переходное состояние смертью можно с оговоркой, что это "живая смерть".   
        Я без дыхания. В связи с тотализацией проблемы ковида, естественно, возникает вопрос о жизни с ослабленным дыханием. Человек не может жить, не вдыхая и не выдыхая воздух. Но может ли существовать Я без дыхания? Может ли Я быть без духа, бездуховное Я, при условии, что дух связан с дыханием? В пределе ослабление дыхания приводит к его прекращению и человек умирает. Что от него остается? Дух, в котором его уже нет. Есть дух, дыхание, но нет того, кто дышит, кто в духе. На его бывшем месте есть только дух. Есть дух, но мертвый духом не дышит. Живая душа дышит воздухом своим телом. Кто есть в Боге, живет Его духом. Иначе невозможно жить в Нем. Но можно существовать  в качестве мертвого как вещь. Поэтому Я без дыхания есть абстракция. Реально может сказать о себе как о Я только живой человек. Бог же есть реально Я. На его Я указывает Ипостасность (Личностность) и как Творца, и как Спасителя, «смертью смерть поправшего», и как Дух Святой.
        Живая смерть. После смерти человек живет не кем, а чем. Чем же он живет? Тем, чем был занят по преимуществу в жизни до смерти. Он овеществляется в том, что делал и сделал. Если мертвый ничего не делал в жизни, то он становится ничем.
        Разновидности женщин. Разновидностей женщин немного. Их всего две: женщина, которая думает о других, и женщина, которая думает о себе. Когда она думает о других, она мать. Если не думает о других, о детях, то она плохая мать, то есть, никакая мать. Если думает о себе, а не о других, то это только женщина. Правда, есть еще один тип женщины, но он находится вне бинарного разделения. Если женщина не думает ни о себе, ни о других, то это просто женщина с пониженной умственной ответственностью, одним словом, больная умственной недостаточностью. Обратный вариант невозможен: нельзя думать и о себе, и о других, иначе была бы непонятна вторая заповедь о том, что следует возлюбить ближнего как себя. Обыкновенно заповедуется то, что нельзя сделать, - нельзя любить других как себя. Здесь следует выбирать: либо себя, либо других, что вряд ли увидишь. Исключением из этого правила является любовь матери, не отца, к своему ребенку. Материнская любовь отличается от всякой прочей любви тем, что мать продолжает буквально считать своих детей продолжением себя, сколько бы она не говорила, что они самостоятельны, существуют сами по себе. И поэтому, когда она любит своего ребенка, она любит себя, когда любит себя, любит своего ребенка. Этому нельзя научить. С этим материнским инстинктом рождаются.
        Но можно сделать вид, что ты думаешь о других. Вот эта фальшь, ложь является результатом воспитания. Культура – это химера, но полезная химера для тех, кто химерится, представляется не тем, кто есть на самом деле.  Обычно женщины, если они не матери, как и мужчины, думают и любят себя больше, чем других. Если это так, то ничего делать вид, что ты думаешь о других. Подавляющее большинство людей думает о себе больше, чем о других. Да, что говорить: не думает о других, а говорит, что думает. И это понятно. Поэтому никогда не будет «рая на земле», не будет никакого «светлого будущего». Как правило, будущее не светлое, а темное, неизвестное, а если известное, то понятно какое: никакое, - все там будем. Так нам и надо. Такова наша участь - участь смертных существ. Пожил – пожил и хватит. Скажи спасибо, что, вообще, жил. Так нет же, он обижается потому, что его не сделали счастливым. Да, кто ты такой, вообще? Твое счастье, что ты жил не собакой, а человеком.
        «За глаза» и что за ними следует. У человека, причем любого, есть желание сказать или подумать плохо о другом человеке «за глаза». Только некоторые не дают этому желанию реализоваться и нанести вред не только ему, но и себе, ибо зло как источник зла есть зло и по отношению к нему самому, и оно не щадит никого, даже своих сторонников. Но даже они, эти некоторые, как только увлекаются тем, что их ослепляет, становятся подвластны злу. В зле нет меры, а в добре есть, если сердце дружит с головой.  В противном случае многие добрые люди становятся злыми и вредными. Добро и зло в людях как ртуть в барометре может колебаться в зависимости от обстоятельств. Уровнем того и другого в человеке выступает разум (или хотя бы здравый смысл), который не ослепляет, а просветляет. Добро – это не только нейтрализатор зла. Добро важно само по себе. Зло нет, - оно живет не за свой счет, а за счет добра, и поэтому пытается все обратить в себя, сделать неважным, ничтожным, уничтожить.
        Но что делаешь с нами, с людьми то? Поэтому нужно принимать нас такими, какие мы есть. Не следует идеализировать человека. Как говорят: «И на солнце бывают пятна». Но если ты обманываешься на счет людей, и они бывают лучше, чем ты ожидал, то это счастье. Это счастье не сделает тебя счастливым человеком, но даст понять, что счастье есть, но не про нашу честь.  Бывает, что люди ведут себя хуже, чем ожидал. На всякое «бывает» можно вспомнить другое «бывает», прямо ему противоположное.
        «Счастливый человек». Человек – создание двойственное, несчастное. Нужно это принять и как можно ужиться с этим. Счастливый человек – оксюморон, то есть, сочетание несочетаемого в словах, как например, «горячий снег», «светлое будущее» или «умный дурак». Поэтому жалко людей, которые хотят быть счастливыми. Они не достойны ничего другого, кроме жалости. Но жалость – это то важное, что есть в любви. Конечно, в ней есть и желание. Но любовь не может быть без жалости, без желания пожалеть. Безжалостные люди – это бесы в человеческом виде. Когда мы безжалостны, то похожи на чертей. Нужно пожалеть их, этих чертей, за них. Кажется, это противоестественно, - жалеть плохих, а не хороших. Но за что жалеть хороших? Ведь жалеют не за то, что есть, а за то, что нет. Жалко, что в человеке нет того, что должно быть. Если есть в человеке хорошее, то его можно пожалеть не за то, что он хороший, в таком случае жалеют плохого человека за то, что не хороший, - но за то, что и хорошим людям бывает плохо. Вот за это жалеют хороших людей. Повторю: хороших людей жалеют не за то, что они плохие, а за то, что им плохо, хотя они хорошие.
        «Вечная жизнь». Человек в идеале умеренное существо. В нем мера – разум. Жить надо в меру. Поэтому пора и честь знать, не нарушать меру во всем, в том числе и в жизни. Пришел срок – на погост. Пожил – следует умереть. Человек не вечен. Вечен, точнее, вечно то, что не имеет ни начала, ни конца. Что это? Ничто. Когда говорят о Боге, что он Вечный, то не понимают, что тем самым ничтожат Его. Его вечность есть абсолютный минимум. Потому что абсолютный максимум – это Его моментальность. Ничтожнее Бога нет ничего на свете. В этом виде безвидного Он является дьяволом. В пределе чтожество и ничтожество совпадают. Для человека, не для Бога и ангелов, мир Бога, рай – ад. Он там просто сгорит. Глупый, рай для Бога, не для тебя. Не понятно, почему люди торопятся в рай. Неужели им хочется сгореть?! Нет. Они, несчастные, думают, что после смерти станут ангелами из огня. Дудки!
        В вечности нет времени, кроме времени настоящего, то есть, в ней нет того, что было и сплыло, забылось, и того, чего не было. Что же в ней есть, что такое настоящее без прошлого и будущего? Это ничто из того, что было, и что будет. Что же остается? Ничто. В этом смысле вечность есть ничто. Но для чего? Для того, что сотворено. Поэтому уже для творения Бог является не никем и ничем, но Творцом. Он существует как Творец, пока есть мир в качестве творения, который в Нем как в Творце имеет начало и конец. Для своего творения Бог есть бытие и является временем и со временем. Причем все творится моментально, только открывается, раскрывается во времени. Он Спаситель, ибо спасает нас тем, что продолжает творить. Он Дух, ибо вдохновляет нас на творчество, чтобы помогать ему в сохранении мира, а не в его разрушении.
        В духе ли ты?  Ты либо в духе и тогда имеешь шанс не сдохнуть. Либо ты в отдыхе, без духа и тогда имеешь все шансы соблазниться и пасть, согрешить, уничтожить себя. Поэтому те, кто любит отдыхать, любит убивать себя. Они самоубийцы. Умереть, не встать.   
        Есть и такие. Это еще какие? А такие, какие выбалтывают то, что хранят мудрецы. Что же хранят мудрецы? Известно, что: свою глупость. Поэтому и только поэтому они мудрецы.
        Бывает так. Да, бывает так, что человек говорит одно, а потом говорит прямо противоположное. Что может быть тому причиной? То, что дверца знания открылась не вовремя, больше, чем надо, чем он может увидеть и переварить, истолковать. Поэтому он может понять не все, не то, в чем ему нет места. 
        Парадокс медицинского множества. Есть те, кого лечат, и те, кто сам себя лечит, занимается самолечением. Так врач сам себя лечит или его лечит другой врач? Когда он лечит самого себя, то занимается самолечением, то есть, не является врачом, не может считаться, pardon, членом множества (круга) врачей. Но если его лечит другой врач, то какой он врач, если не может вылечить даже самого себя. Как после этого он смеет лечить других больных?
        Родители и дети. У родителей начинаются проблемы, когда они не умирают после того, как повзрослеют дети. Дети уже не дети. У них свою семья. Но есть спасение. Оно заключается в том, чтобы жить уже для Бога. Только так можно оказаться в Нем после собственной смерти. О детях следует заботиться их родителям, а не родителям родителей.
        Писатели и писатели. Есть такие писатели, которые так пишут, словно проводят серпом по одному месту. Это писатели-жнецы. 
        Простец и мудрец.  Есть простецы. Кто это такие. Это простые люди. У простых людей все просто: подумал – сказал, сказал - сделал. Не доверяй простому человеку, не так-то он прост, как показывает всем своим видом. Вот он и предаст тебя, когда ты этого не ждешь. Другое дело хитрец. Он хитрит и тебе это видно, - видно то, что он хочет обмануть тебя. Ты уже заранее настроен на то, что имеешь дело с хитрым человеком, и поэтому предупрежден. Кем7 Им же, вольно или невольно.
        Простец – это предельный случай простого человека. Он так прост, что не может не обмануть тебя. В том, что он думает, говорит, делает нет ни одного грамма правды. Есть даже такие простецы, которые сами не ведают, что они патологические вруны. Вот таким простецом был Сократ. Он вполне серьезно, или как выражается народ: «на полном серьезе», мнил, что «знает, что ничего не знает». Другие софисты, то есть, вруны, одним словом, интеллигенты, утверждали, что они все знают. Их легко можно было «вывести на чистую воду», - выведать, что они знают многое, но отнюдь не все. Сократ же, этот бес спора и наглая выскочка, заявлял, что знает даже то, что не знает. Ну, где была логика у этого философского болвана? Он так заврался, что на каждом шагу нарушал законы логики, выдавая свои софизмы за мысли. Впоследствии его ученики стали называть их идеями.
        Если бы Сократ говорил то, что он не знает вот это или то, например, не умеешь считать или писать, то его можно было понять и принять. Но откуда, скажи на милость, прохвост-софист, ты знаешь, что вообще не знаешь? Ты сам себя тут же опровергаешь. Несмотря на это такие глупые речи стали воспринимать как мудрость. Уже потом появились мастера сократовской и сократической галиматьи по прозвищу «диалектики».
        Вот этот парадокс, как и все прочие, есть результат неумения думать, додумывать свою мысль до конца. Тот же самый парадокс он представлял уже в другом виде: как можно знать нечто, если ты его уже знаешь, знаешь до познания. Из этой глупости его ученик Платон сочинил целую теорию анамнесиса, то есть, познания путем, методом припоминания, и то учение, которое вошло в традицию мысли как учение об идеях.
        Что же можно знать? Самого себя в аспекте познания. Когда ты познаешь нечто, вместе с ним ты познаешь себя, познающим нечто.
        Правда, афоризм Сократа можно понять, если добавить одно слово: «наверняка». Но тогда это будет познавательная (когнитивная) позиция скептика-софиста, вроде ритора Горгия из Леонтин. Слова, слова, слова. Получится следующее: «Я знаю, что ничего не знаю наверняка». В таком виде эта мудреная фраза становится понятной. Но таким образом исчезает аура загадочности, которая вводит слушателя в транс. После этого из него можно вить веревки. Зачем правда, истина, ведь она не то, что не управляет, а заставляет собеседника артачиться и стоят на своем месте. Другое дело вранье. Именно оно облекается в святость и ему начинают поклоняться и безоглядно верить в него. 
        Вот такие, дорогой читатель, с вашего любезного позволения сказать, простецы-мудрецы, как Сократ, с легкой руки собеседника Платона, до сих пор «пудрят» головы людям. 
        Выходит, что мудрец – это обратная сторона простеца, который нагло и ловко врет, выдавая свою «правду» за что ни на есть одну истину. Мудрец – это такой простец, который у себя, а не у собеседника или у учителя, на уме. Вот попробуй догадайся, что он думает, если он противоречит сам себе.
        Софистика и диалектика. Интеллигенты придумали софистику, чтобы обманывать народ, и диалектику, чтобы обманывать себя.
        Три этапа религиозного пути к Богу. Любой здравомыслящий человек с жизненным опытом согласиться с Вивеканандой в том, что представления о Боге и отношении к нему изменяются в лучшую сторону, развиваются по мере телесного, душевного (морального) и интеллектуального роста человека. Наивный человек боится Бога, как ребенок родителя, и видит его в качестве судьи, который все видит со стороны и готов его наказать за грехи. Это первый этап религии для всех, для званных. Естественно, этот этап чувственный, телесный, – этап воспитания чувства Бога, страха перед Ним. Для всех, точнее, почти всех Бог чужой, трансцендентный человеку. Это этап традиционных религий страха - веры.
        Следующий этап для немногих, не званных, а избранных, у которых есть надежда на спасение. Она подпитывается тем, что Бог находится не за горизонтом событий, а в их гуще, рядом с человеком. Это душевный или моральный этап становления религии. Это религия не народа, а секты, общины посвященных адептов и учителей. Это религия не наказания, а поощрения, заслуги. Этап религии надежды.
        И, наконец, последний этап религиозного развития человека, на котором человек находит Бога прямо в своей разумной душе. Это уже индивидуальная религия в том смысле, что у каждого человека своя религия, свой Бог, вернее, свой путь к Нему. Собственный путь человека к Богу является реализацией Бога в человеке. Это возможно только наедине человека с Богом без всяких званных и избранных. На этом этапе никто никого не учит. Как понимать богореализацию? Нужно правильно поставить вопрос.
        Вопрос не в том, как Вивекананда понимает богореализацию в качестве индийского йога. Это пускай разбирают сами йоги. Нам совсем не интересно их индийское мнение. Нам интересно знать, как понимает богореализацию человек как человек. Разумеется, сначала отвечая на это вопрос, мы согласимся с йогами в том, что человек не становится Богом. Просто он стирает самого себя и на пустом от него месте появляется Бог, который и прежде там был, только был невидим. Но мы на этом не останавливаемся, потому что понимаем с тобой, благоразумный читатель, что человек трет себя, но стереть не может, да это и не надо делать. Так что же нужно делать? Следует позволить не себе стать Богом, что, разумеется, невозможно, но Ему стать тобой. Это единственный способ быть близким Богу. Что значит Богу стать человеком? Это значит, что Он признал тебя своим – одним из духов, воплощением не в душевном (чувственном) теле, а в духовном теле (разуме) Я. Третий этап религиозного пути – это этап любви.
        В итоге, к какому выводу мы пришли, благоразумный читатель?  Естественно, к тому, что спасутся не все, не народы, но только те, кто прошел все этапы религиозного пути к спасению. Другим просто нет места на небе, в Боге, им самое место на грешной земле. Поэтому лучше было бы тебе не родиться, если живешь не в духе. Тогда и спасаться тебе не надо, ведь тебя нет, некого спасать в таком случае. В полном смысле есть только Бог и тот, кто в нем. Из одного страха и даже надежды никак не попадешь в иной мир вечной, а не смертной жизни. Возлюби Бога больше себя и попадешь на небо. Как возлюбить? Для этого нужно иметь разумную душу. Без нее нет любви, есть только инстинкт или всякого рода сантименты. Душа станет разумной, когда разовьется до предела – до постоянного самосознания и в бодром состоянии, и во сне. Вот тогда и появится Бог в твоей душе. А пока что у тебя есть только предчувствие его присутствия, конечно, если ты надеешься на Него, а не страшишься Бога.
        Это правда? Это часть правды, которая доступна человеку применительно к религии. Дальше располагается территория, которую в силах осилить только тот, кто уже не нуждается в помощи Бога. Она вне сферы человеческой судьбы.
        Жить по правилам и жить по понятиям. Есть люди, которые живут по правилам, а есть люди, которые живут по понятиям. Кто живет по правилам? Тот, кто руководствуется в своей жизни оценочным суждением: вот это правильно, а вот то неправильно. То есть, для него важным является деление всего, что он думает, чувствует, говорит, делает, что с ним происходит и, вообще, случается в жизни, на правильно и неправильно. Эта правовая дихотомия, в основание которой положено правило, является его установкой в отношении к жизни и смерти. Разновидностью правовой установки на жизнь является научная. Ученые ориентируются на знание, поэтому делят в мире все на то, что они знают, и на то, что они не знают. Противопоставление «правильно – неправильно» трансформируется в их сознании на противоположность «знаемое – незнаемое». 
        Но есть и такие люди, которые руководствуются в своей жизни другой уже ментальной установкой – установкой на понятие: понятно или не понятно. Разновидностью такой оценочной (аксиологической) бинарной оппозиции, работающей в рамках двузначной логики, является концептуальная модель оценки: «осмысленно или бессмысленно».
        Ограничивается ли этими установками человеческая жизнь? Конечно, нет. Но они самые популярные среди современных людей. Есть и такие люди (деятели искусства), которые руководствуются в своей жизни аффективной установкой на «нравится» и «не нравится», или «вкусно - не вкусно», волевой установкой на «хочу» и «не хочу», деловой установкой: «стоит – не стоит» и пр. Тем самым они живут уже не по правилам или по понятиям, а по своим вкусам, желаниям и интересам. Или верующие люди живут по вере, разделяя все на то, во что они верят и считают сакральным, священным, и во что они не верят и считают профанным, греховным.
        Наконец, есть многозначные (символьные) логики и диалектика. Но они для узких («тощих», субтильных, тонких) специалистов и философов как «толстых» специалистов, а не нормальных людей. Оговорюсь: то, чем руководствуются специалисты или философы, имеет специфическую область применения и к обычной жизни обывателей, какими бывают и специалисты, и философы, когда просто живут, а не «выделываются» как эксперты или мыслители, отношения не имеет.
        Но, если подумать, в их занятии – занятии специалистов и философов – есть то, на что можно обратить внимание. Либо как специалисты мы находим нечто третье, неопределенное значение вне двух строго фиксированных значений, либо ищем третье значение в двух других, углубляя процесс познания от явления к сущности, от сущности первого порядка к сущности второго порядка (ты заметил, благоразумный читатель, что и здесь, в логике «2+» значений, мы никак не можем отделаться от двузначной логики?). Так, например, мы берем понятия смысла и бессмыслицы и пытаемся найти в каждом из них другое, противоположное понятие. В результате получаем бессмысленный смысл и осмысленную бессмыслицу, что сокращаем для записи в следующую формулу: смысл смысла и бессмыслицы. Как ее понять? В любом смысле есть и бессмыслица тоже, когда смысл переходит через себя, нарушает свою меру и становится смыслом уже не смысла, а бессмыслицы. Казалось бы, смысл теряет себя, становится бессмысленным смыслом, но он и находит себя в бессмыслице и становится ее смыслом. Смысл бессмыслицы заключается в том, что она не смысл, а то, что не есть смысл, точнее, есть не смысл. Обратив эту формулу смысла, мы получим явную бессмыслицу: бессмыслица бессмыслицы и смысла.
        Личная йога как ведание (веданта). Давным-давно мы с вами, высокочтимый читатель, уже обращались к индийской йоге, в частности к интегральной йоге Шри Ауробиндо Гхоша. Так, во всяком случае, мне видится. Но это видение может быть иллюзией. Ну, и что? Пусть это лишь видимость, кажимость того, что мы уже работали с ней. Но, все же, она уже есть в нашем сознании. Именно ей, этой йогой, открывается ныне наше сознание к знанию. Это путь от иллюзии к истине. Согласно интегральной йоге Ауробиндо нам не следует пренебрегать ничем низким в нашем (ментальном) существе, даже заблуждением на свой счет или на счет нашей памяти.
        В своей интегральной йоге Ауробиндо попытался соединить (внутри) и объединить (снаружи) разные школы йоги: хатха-йогу (йогу тела), раджу-йогу (йогу духа или царскую йогу) и еще три йоги: карма-йогу (йогу воли), джняна-йогу (йогу знания), и бхакти-йогу (йогу чувства или сердца). Что такое, вообще, йога? Это связь человека с богом, духом. Значит, цель йоги – это слияние с духом. Каким образом или методом можно слиться с ним?  Деятельным образом, занимаясь самосовершенствованием, то есть, выявляя все свои возможности и реализуя их в действительности так, что индивидуальное развитие и личное совершенствование становятся деятельным участие во всеобщем развитии (эволюции) Природы до совершенства Бога.
        В нашем русском восприятии эта индийская интегральная йога в школьной раскладке (классификации) представляется так: хатха-йога как йога тела есть базовая йога, с которой начинается совершенствование. Целью этой йоги является достижение большего тела, чем индивидуальное, а именно космического тела. Но в Космосе (Мире) как во всем материальном, в том числе и в нашем теле, есть центр, который всем управляет. Этот центр не может не быть единым целым всего как своих частей. Это Сам Бог, Сам Дух. В нашем теле он является в виде души. Необходимо достичь этого центра, который находится во всем, что является предметом хатха-йоги. Достижение этого центра и попытка слияния с ним – цель уже раджа-йоги. Для этого необходимо йогу уйти в себя от мира, чтобы найти в себе Бога. Но как его найти?  Это легко сказать, но трудно сделать. И потом Бог есть не только в йоге, Он есть и во всем, в Мире, и в Самом Себе.
        Значит, нужно найти Бога не только в себе, но и в Мире, и в Самом Боге. Для этого и следует практиковать интегральную йогу. Поэтому йога есть, в первую голову, практика как телесная, так и духовная. Причем духовная практика в виде раджа-йоги есть практика тела, но уже не грубого, а тонкого, как понимают его индусы. Но практиковать такого рода практику трудно. Трудное доступно труду. Поэтому необходимо практиковать собственно труд, йогу труда. Труд невозможен без воли. Так вот карма-йога – это и есть йога труда как йога воли. Практикуя волю, йогу следует уподобить свою волю воле Бога, делая все не столько для себя, сколько для всех и всего.
        Но этого мало. Следует не только делать, творить, реализовывать волю как возможность, как свободу, но и знать, что делать. Знанием того, что следует делать, занимается джняна-йога. Что нужно знать? Нужно знать и развивать в себе путем медитации, саморефлексии правильное понимание того, что есть истина, а что иллюзия, ложь. Но как это различать, если уже не быть во всем одним?! Это одно с точки зрения интеллекта, разума есть Я. То есть, Я есть не только волевой, субъективный центр действия, но и центр познания, понимания, мысли. Причем это Я следует понять не только как собственное Я, но и Я всего, всех вещей, мировое (космическое, природное) Я и, разумеется, Я Самого Бога.
        Но как понять и признать это Я без чувств? Здесь нельзя не обратиться за помощью уже к бхакти-йоге как йоге сердечной любви. Практикуя бхакти-йогу, йог не только делает и понимает, но и принимает, и получает полное любовное удовлетворение (блаженство) от слияния себя, своего Я (сознания как самосознания) с миром, с космическим Я, с Богом, с Божественным Я, Божественным Сознанием. Он не только сознает, но и чувствует, переживает свое деятельное участие в жизни всего сущего и Сверхсущего.
        Только практикуя интегральную йогу, по идее Ауробиндо, человек как йог становится всем, а все становится им. Но опять же следует правильно понять Ауробиндо. Человек таким образом – образом (методом) йоги становится не Богом собственно, но его образом, проявлением его творческой мощи, средством Богореализации.
        Не всех вопрошающих такая прагматически инструментальная позиция может удовлетворить. Некоторые из нас, высокочтимый читатель, не желают быть средством, явлением утверждения всем Самого Бога. Их не устраивает даже то, что благодаря такому Богоутверждению или Богореализации, Богоэволюции не только Он, но и все утверждается следом, включая и их самих. Что на это сказать? Ты нужен Миру и Богу для того, чтобы все состоялось, сложилось в гармонию, стало совершенным. Поэтому ты, как и другой, есть краеугольный камень фундамента жизни. Не только на Боге и Мире стоит все, но и на тебе тоже. Тебе этого мало?! Знай свое место: это Я, это Ты!
        Конечно, труднее всего найти Бога не в себе и даже не в Мире, а в самом Боге. Разумеется, это дело Самого Бога – находить Самого Себя, Свое Я в Себе. Но Он находит Себя в Себе не только для Себя, но и для тебя, чтобы ты нашел себя в себе как для себя, так и для Бога с Миром, для других Я.  Поэтому раджа-йога невозможно без других йогических практик – практик карма-йоги, джняна-йоги, бхакти-йоги и хатха-йоги. Если так понимать йогу, – понимать во всеобщем, интегральном виде, - то почему бы не принять ее? Тогда что есть в ней нашего, собственно русского? Так мы и есть. Почему бы нам не воспользоваться на свой манер тем, что есть у других, если это работает. Как только мы займемся такой йогой, так она станет уже не индийской, а русской, нам близкой, адекватно отвечая всему тому, что есть в нашей духовной культуре. Так мы найдем в нас то, что не видели прежде, - нас самих. Иное, другое нужно для чего? Для обнаружения своего, его проверки на существование и развитие, совершенствование. Интегральное невозможно без дифференциального, как и наоборот. Все сходится на Я, на личности каждого, на его самопонимании и понимании (ведании, знании) другого как другого Я.


СЕНТЯБРЬСКИЕ ЗАПИСКИ
         Не формат. Трудно существовать в шлеме и латах или носить медицинскую маску и перчатки человеку, который чувствует себя в своей тарелке в оголенном, естественном виде. Ощущаю себя нудистом, которого обязывают ходить одетым по пляжу, или человеком вольного покроя, проходящим мимо ресторана, полного посетителей во фраках, когда ко мне обращаются друзья, приятели или коллеги с предложением написать научную статью или, того хуже, заняться составлением заявки на грант для научного проекта и поработать над научной монографией. Только представлю себе, что нужно читать массу литературы по проекту, написанной деревянным языком современных специалистов, этаких «человеков в футляре», так сразу опускаются руки. Но главное не язык, а содержание, в котором нет ни одной, что идеи, даже мысли. Если бы это была одна книга по заявленной проблеме, - куда там. Пока вылезу из паутины текстов под поисковой рубрикой «Степень разработанности темы исследования», пропадет всякое желание заниматься такого рода разработкой, ибо груда лежащего материала свидетельствует о тщетности усилий, бьющих мимо цели. Ведь в науке действует правило редуктивной (убогой) оптимизации: «чем проще, тем лучше» («Не умножай сущности, если можно все свести к факту»). То, что по проекту существует целая библиотека исследований, говорит о том, что все они легли вокруг и около проблемы. Остается засвидетельствовать следующее: «Гора родила мышь». Вряд ли, вообще, можно найти искомый факт, который одним своим видом подскажет нужную интерпретацию и выведет на правило (закон) его оптимального употребления. Неужели я тот счастливец, до которого дошла очередь перебора всех вариантов толкования, кроме последнего, - самого невероятного, если не сказать, безумного? Нет, конечно. Так зачем убивать столько много времени на «мартышкин труд», чтобы его перелистнул следующий исследователь?
        Уж лучше написать свое сочинение без всяких мертвых форматов, могущих взять в казенный оборот, от собственного лица, от себя лично, конечно, не мнение, а суждение. То, что лежит на душе, требует своего выражения. Разумеется, на первый взгляд оно может сойти за мнение дилетанта, который бежит от заключений специалистов. Пускай так кажется. Оно и будет таким в самом начале. От себя на себя в себе у себя. Мнение – мне так кажется. Кажется – крестись. Чур меня! Важно использовать очарование, околдованность собой, своим выражением (манифестацией) для запуска энергии, действия в заданном идеей направлении. Следовательно, необходима идея для интереса. И эта идея должна идти лично от тебя. Как только произведен запуск «ракеты мысли», так за ним следует сброс отработанной ступени мнения в логической среде. Здесь, в разумной среде, в дело вступает медитация, или размышление. Импульс чувств, мнительности передается мысли, она разминается, складывается и раскладывается, чтобы в итоге сложиться в пакет, складку ума, в которой уже есть не только наличная внешность, некоторая оформленность, но и сложившееся внутреннее содержание.
        Этот пакет мысли как складка ума и есть то, что обычно называют «гипотезой», Что она такое? Гипотеза является не простым, а сложным образованием интуиции и вымысла. Ее разбор начнем с интуиции. Есть не только чувственная интуиция мнения, как то, что заявляет о себе, по-видимому, в представлении. С ней связана интеллектуальная интуиция. Это мысленная связь, связь по мысли, своего рода телепатия. Так вот что такое телепатия! Она является передачей не мысли, а чувства, на расстояние мысли. Импульс чувства, причиненный сознанию встречей с реальностью, ее осознанием, передается следующей инстанции сознания, - уже уму, наводя его на мысль об идее. И вот тут начинает работать воображение, на крыльях которого душа возносится в мир идей, в царство духов. То, что душа там видит и находит, она сообщает своему счастливому обладателю. Естественно, видение мира идей, мягко говоря, не совпадает с тем, что налично представляется в мире вещей. Но если наложить план идей на мир вещей, то тот начинает просвечивать, мерцать изнутри своим внутренним светом. Так в вымысле, интуитивно наведенном идеей, мир оживает, живет своим смыслом, становится понятным, удобным для переживания и выражения.
        Добро и зло. Как выяснить, что такое добро и зло? Для этого, на первый (наивный) взгляд, следует их сравнить друг с другом. Кратко говоря, добро – это не зло. А зло – не добро. То есть, они как понятия  прямо противоположны. Если их сводить вместе, то неизбежно появляются противоречия, которые можно «снимать» только диалектическим путем. Возьмем так называемое «добро с кулаками» («злое добро»). Крайне противоречивое сочетание добра со злом, их, прямо скажем, «извращенное сожительство».  Но что мы видим в реальности? Такого рода этическими извращениями занимаются люди сплошь и рядом, разумеется, лицемерно утаивая их  под покровом благозвучных наименований. Здесь необходимо вспомнить о том, что зло, допущенное как средство достижения благой цели может собой подменить благую цель и сделать ее злополучной.
        Возможно ли противоположное сочетание  уже зла с добром («доброго зла»)? Конечно, возможно. О нем доложил еще Гете в своем Фаусте устами Мефистофеля, признавшегося в том, что он «Я – часть той силы, Что вечно хочет зла. И вечно совершает благо». Но это добро не намеренное, невольное, непроизвольное, стихийное, случайное.
        Таким образом, злое добро и доброе зло являются двусмысленными. Они утверждаются через собственное отрицание. Так недостаток добра оборачивается  добром, его избытком как злом в добре или недостаток зла оборачивается его еще большим недостатком как добром в зле. То есть, зло в добре может быть оправдано добром, но добро в зле не может извинить зло, однако может сократить его.
        Более однозначным является «чистое (сугубое) добро» как доброе добро, добро во имя добра или «чистое зло» как злое зло, зло во им зла. Они утверждаются через собственное утверждение и есть утверждение утверждения в случае чистого добра и отрицание отрицания в случае чистого зла, если полагать благо утвердительным, позитивным явлением, а зло отрицательным, негативным явлением.
        Добро и зло понятны как понятия абсолюта. Относительными они становятся в качестве хорошего и плохого. Именно в этом качестве они уже не противопоставляются друг другу, а относятся друг к другу, пересекаются друг с другом, становятся совместимыми. Уже можно подумать и сказать о них не как о противоположностях, контрарностях, но как о противоречивостях, контрадикторностях, не противополагая абсолютно позитивное (положительное) абсолютно негативному (отрицательному), а, напротив, слагая абсолютное с относительным или относительное с абсолютным, как например, хорошее или плохое добро, плохое или хорошее зло, а также добро или злое хорошее, злое или доброе плохое.
        И все же хорошее или плохое как признаки доброго или злого предикативны, а не субъектны, и поэтому логично, правильно думать и говорить хорошее добро или зло или плохое или хорошее зло. При этом меняется смысл сочетания той или другой противоположности в связи не со своим, а чужим предикатом. Так например, хорошее добро – это добро от добра. Но, напротив, хорошее зло – это плохое зло, зло для зла, ибо в нем есть уже не зло, а добро. Ведь чтобы зло было злом, оно должно быть злом, а не добром. Двусмысленность появляется здесь, если мы не определились с тем, с точки зрения чего, относительно чего мы думаем и высказываемся. То есть, с точки зрения (цели) добра хорошее зло есть больше злое добро, нежели доброе зло, так как в нем больше добра  Напротив, с точки зрения зла хорошее зло есть больше доброе зло, нежели злое добро, так как в нем меньше добра, но оно в нем есть, к сожалению, ибо этим добром зло может быть привлекательно, и, к счастью, так как зло становится недостатком добра, его малой долей.  Двусмысленность здесь появляется в связи с тем, что критерием добра и зла является не зло, а добро.
        Уровни мышления в истории мысли. Есть доисторическая, первобытная форма мышления – это, условно, рептильное (пресмыкающее, низменное) мышление еще в чувственной форме, но уже не  вещных осязания (прикосновения), вкушения (приятия) и обоняния (проникновения), а представления, включающего в себя не только слух, внимание, но прежде всего чтения, видения и, тем более, писания как активного представления, представления в действии, активного восприятия. На индивидуальном уровне  развития в образовании (обучении) ему соответствует довузовский стиль (форма) мышления, мысли ученика начальной и средней школы.
        Следующая форма мысли в истории – это примитивное мышление или мышление примата. Кто практикует такое мышление и как, в чем? Такое мышление практикует студент, магистрант, аспирант и даже ученый со степенью. Это формальное, а не конкретное, по мысли, а не по материалу, мышление в терминах, то есть, в специальных, уже не разговорных, естественных, но в искусственных, научных словах. Мышление в словах абстрактно, хотя это мышление о конкретных вещах. Такое мышление уже не непосредственное, как если бы в чувствах думали сами вещи, но опосредствованное мыслями, правда, так, что мысли слитны со словами таким образом, чтобы посредством слов мысли сообщались бы с вещами. Для этого слова должны быть прозрачными, то есть. простыми, а не сложными в значении, однозначными.
        Эволюция ученого сословия. Если прежде ученый человек был большой редкостью и выделялся из общей массы людей, стоял к ним особняком и был непонятен людям, то теперь он часто встречается. Нельзя сказать, что человеческая масса сплошь и рядом состоит из одних ученых, но он уже находится в этой массе, является массовым явлением. Наука стала коллективным занятием специалистов. Ученых стало больше, намного больше, чем было их, например, в средневековье и даже в эпоху Возрождения или в эпоху Просвещения, когда они были владыками дум массы невежественных и непросвещенных примитивов. И труд ученых усложнился при дифференциации ученых занятий, стал более многообразным.
        Прежде, еще в древние (античные) времена, существовавшие универсально развитые в познании ученые, так называемые «энциклопедисты» (последние из них дали свое имя целой эпохе Просвещения), теперь при вливании в ученую корпорацию целой массы посредственных людей растворились в ней и оказались не нужны для прогресса научного познания.
        В настоящее время наука живет «коллективным разумом» ученых, точнее, их общим рассудком как примитивной формой развития разума. Поэтому можно сказать, что в социальном, публичном плане заметна эволюция, развитие через различение (дифференциацию), усложнение состава ученого собрания, но в индивидуальном, личном плане наблюдается не эволюция, а инволюция, упрощение типа самого ученого, переход от типа ученого-личности к типу ученого-массы, даже, пожалуй, его, ученого, деградация при сохранении генерации (преемственности поколений) ученых, выравнивания интеллектуального уровня ученых до средних величин.
        Нормальные люди, «другие люди», «сверхлюди». Есть нормальные люди. Они находятся в оптимальном коридоре развития человеческих возможностей и способностей. Есть ненормальные люди. Вот они находятся в не оптимальном коридоре таких возможностей и способностей, а в экстремальном, либо в минимальном, узком, низком и поверхностном («скользком»), либо в  максимальном, широком, высоком и глубоком коридоре возможностей и способностей.
        Выходит, что нормальный человек – это человек средних (значений) возможностей и способностей, необходимых для благоприятной совместной жизнедеятельности людей. Человек, у которого способности выше среднего (средних значений), живет уже более сложной жизнью, ибо вынужден приспосабливаться к тем, кто ниже его по способностям, ему следует тратить больше усилий, ненужных нормальному, обычному человеку, чтобы приспособиться к другим людям. Кстати, поэтому людей со способностями выше среднего намного меньше, чем людей со средними способностями, ибо последние создают им проблемы с их существованием по законам естественного отбора живых видов. К тому же пресс такого отбора усиливается еще специфической модификацией оного в виде уже искусственного, технического (социального) отбора как естественного отбора для людей, отличающихся повышенной животной сообразительностью. Именно повышение уровня этой сообразительности, или животной хитрости позволяет нам назвать ее уже не столько животной (понгидной, то есть, натурально обезьяньей), сколько человеческой, точнее, человекоподобной (антропоидной) хитростью. Такая хитрость является уже хитростью не условного инстинкта, но самого разума. Конечно, это еще не сам разум, но то, с помощью чего, он проявляется в низменной, материальной для себя среде распространения (экспансии), будучи идеальным носителем духовной энергии. Именно хитрость разума или хитроумие позволило людям становиться людьми в совместной жизни в материальной среде с более низшими по интеллекту живыми существами, вроде обезьян, кошачьих, псовых, то есть, других млекопитающих, рептилий, птиц, земноводных, насекомых и прочих тварей.
        Так вот это хитроумие, которое невольно пробуждается у людей со способностями выше средних величин в связи с поиском благоприятных условий для реализации своих социальных (публичных) и личных возможностей, разумеется за счет других, менее развитых особей человеческого коллектива («стада»), которые, как правило, отличаются стертостью такого хитроумия до уровня животной хитрости (условного поисково-ориентировочного или посредственно-целесообразного инстинкта). У таких обычных (нормальных), по сути наивных и порой лукавых, но не коварных, людей животная хитрость, правда, уже не натуральная, а условная, вызванная условиями не животной борьбы, а социальной конкуренции, и все же животноподобная хитрость,  только в условиях экстремальной ситуации доходит до хитроумного уровня. Поэтому люди со способностями выше среднего могут использовать их, эксплуатируя других менее способных для своего успеха, в своих корыстных за счет признания другими.
        Правда, такое значение способностей должно быть выше среднего только на полтона, а не на целый тон (порядок), иначе двусмысленность их положения между средним и высшим (на порядок) значением будет видна невооруженным взглядом людям с обычными способностями и они будут стараться избегать подставлять свою шею для того, чтобы способные люди сидели на ней. Это так, если судить о социальных отношениях и личных взаимоотношениях с субъективной точки зрения самих людей. Но если на дело со способностями людей жить за чужой счет, то есть, за счет других людей объективно, то обществу для активного развития требуется иметь в своем наличном состоянии определенное количество, точный процент способных людей, которые могут двигать обычных, часто пассивных или активным только в подражании в нужном направлении не только обновления (сохранения) социальной материи (жизни), но и ее улучшения.
        Только для достижения этой цели таких людей должно быть меньшинство, иначе при большинстве способных людей они друг друга сведут с ума и со света. Только если способности максимальные, они доходят уже до самого ума и тогда находят для себя управу, свою меру, существуя не за счет других, а за счет себя. Если все люди или большинство их них были с максимальными для человека способностями, то они не вредили бы друг другу, но, напротив, помогали бы друг другу. В нашем же случае – случае и историческом, и современном, - мы имеем дело с меньшинством людей со способностями выше среднего на половину периода или порядка (тона) и большинством людей со средними способностями, которые терпят хитроумное меньшинство, чтобы жить не как прежде, но немного, на полтона, лучше, то есть, хорошо и терпеть на своей шее способных, то есть, признавать их популярными, всеми узнаваемыми, добившимися за счет низких способностей других общественного признания.
        Но среди меньшинства есть не только люди со способностями выше среднего, а и со способностями ниже среднего. Это люди с ограниченными способностями. Обычные (средние) люди их называют «тупыми», умственно неполноценными. Хотя в некоторых случаях люди с ограниченными способностями в общем, в частности, в некоторых из них могут превосходить других, средних людей. Но в большинстве других способностей они уступают обычным людям. Поэтому, к слову сказать, их труднее использовать для эксплуатации, чем обычных людей. Обычные люди их не столько эксплуатируют, сколько, наоборот, тратят на них свои и так не лишние силы себе в убыток, чтобы заботиться о них, проявляя тем самым тот минимум человеческой солидарности, который у них есть, ведь значительную часть заботы они тратят на себя, чтобы поддержать свой средний уровень  и не только не умереть, но и дать жить своему потомству. Кстати, именно для этого они и существуют согласно закону материальной жизни, адептами которого они являются как бытовые люди, обыватели.
        Однако вернемся к людям с ограниченными способностями. Они хуже ориентируются в окружающей социальной среде и часто находят не то, что им нужно для выживания. У них ограниченное мировоззрение. Образно говоря, они видят не дальше собственного носа. Поэтому у них особенно развит животный, зоологический эгоизм. Тем более несладко приходится тем из них, у кого есть некоторые способности выше средней величины. У них возникает аберрация при восприятии мира и самих себя в нем, аллегорически выражаясь, «двоится в глазах», то есть, искажается картина мира, как она складывается в сознании (в голове) нормального человека. Она сдвигается в сторону. Так называемый «сдвиг по фазе», если говорить вульгарно, простонародно. На подлинную картину мира накладывается ложная, иллюзорная, вызванная фантазмом больной психики. В результате происходит рассогласование двух порядков: порядка слов или образов (означающим или знаком) и порядка того, что ими называется или отображается в сознании (означаемым или значением, а то и смыслом). Следствием рассинхронизации слов (и образов) и значений является спутанная речь (или расстройство в представлении).
        Получается, что люди с ограниченными возможностями и с некоторыми способностями выше среднего не возвышаются над обычными людьми, а оказываются для них посторонними, отчужденными, другими людьми, или, попросту говоря, ненормальными. Таким образом, между ними и обычными людьми выстраиваются не парадигмальные (вертикальные) отношения как с людьми со сверхспособностями (со способностями на период выше), но синтагматические отношения, то есть, отношения соседства как с чужими, совсем иными, непонятными обычным людям из-за их ненормального восприятия и поведения. Таких людей обычные люди считают сумасшедшими.
        Значит, есть не только нормальные люди, которых подавляющее большинство, но и ненормальные, которых меньшинство, как и людей со способностями выше среднего. Но если способным людям обычные, посредственные люди завидуют, то  ненормальных, как умственно отсталых, так и сумасшедших,  презирают или боятся, ибо не знают, что ждать от них в следующее мгновение из-за их странного, прямо непредсказуемого поведения.
        От сумасшедших и людей со способностями следует отличать тех, кто обладает сверхспособностями. По недомыслию обыватели на американский манер их неточно называют суперменами или супервуменами, не понимая, что таковые являются не сверхлюдьми, а только сверхживотными, которых превосходит человеческими качествами любой нормальный (обычный) человек, ибо эти мифические существа (superman или superwoman) превосходят человека не человеческими (душевными) и тем более духовными свойствами, но только телесными, животными. Это лучшие животные, а не лучшие люди. Между тем самый плохой человек лучше самого хорошего животного. Мужское или женское в человеке – это не человеческое качество, а животное.
        Так кто же обладает такими отличными способностями и кого называют сверхлюдьми (сверхчеловеками)? Во-первых, сверхлюдей не бывает, не было и, разумеется, не будет ни отдельно в единичном экземпляре, ни в массе.  Самый лучший человек – это только человек. Другое дело, что в человеке может быть нечто больше него самого, но это не он сам. Это можно назвать сверхспособностью, даром духа. Этот дар нельзя заслужить, но ему следует соответствовать, когда он работает, творит. Так и было в истории: тех, кто обладал таким даром, называли гением. Налицо была откровенная синекдоха, то есть, перенос свойства (дара), признака на носитель признака, на человека. Гений не человек, но дар, который проявляется, реализуется в творчестве как произведение, шедевр, артефакт.  Носитель гениального дара может быть в обычной жизни хуже обычного человека. Об этом писал еще Пушкин: «Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон, в заботах суетного света он малодушно погружен; молчит его святая лира; душа вкушает хладный сон, и  меж детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он». Но он забывался, когда путал себя с этим даром, противопоставляя поэта как высшее существо толпе посредственностей.               
        Есть, конечно, высшие существа. Это духи и разумные существа. Человек -  существо, но не духовное или разумное, а в лучшем случае только душевное. Он разумен только в родовом смысле как коллектив из всего человечества с учетом его прошлого и будущего состояния. Предел развития человека в этой жизни, - это быть великодушным существом, то есть, таким существом, у которого душа имеет более важное значение, чем он сам как человек. Повторю: в этой жизни ни один человек еще не был сверхчеловеком, и нет никаких оснований для того, чтобы он был им. Что там сверхчеловек, даже великодушный человек – это большая редкость не то, что в наше время, но за всю историю человечества, так что естественно напрашивается вопрос: «Был ли великодушный человек-то? Может быть, его никогда и не было»? Все разговоры о махатмах имеют смысл, если речь идет не о человеке, а о высшем существе, о духе или, по крайней мере, о разумном существе, преувеличенно восхваляемом «посвященными в миф» в качестве мудреца. 
        Память, представление и воображение. Мы живем, так или иначе представляя себя другим, включая самих себя. Мы представляемся лично самим себе. Думаем о себе невесть что, преувеличивая свои достоинства и преуменьшая недостатки. Мы воображаем себя хорошими, не вспоминания о себе ничего плохого, гоним от себя дурную память.
         Близкое и удаленное образование. Конечно, непосредственное и опосредствованное расстоянием образование можно воспринимать как телесное контактирование. Но здесь речь идет не о теле образования и обучения, а о его душе. Душа находит себя в теле, но телом не является, вернее, не есть тело, но телом может являться, казаться, мниться. И тем более с безразличием относится к близкому или удаленному образованию его ум и дух. Тело у духа умное, а не материальное. Оно вездесущее и вечное, поэтому всякое удаленное ему близкое, а близкое находится на удаленном расстоянии. Вот эта парадоксальность духа и интеллекта образования непонятна приземленному учителю и ученику, нацеленным на материальный, конечный результат. К тому же теперь нет прямого контакта учителя с учеником, который позволяет передавать знание от сердца к сердцу, как и положено для человека в качестве  душевного существа. «На удаленке» знание передается чувственным образом через изображение на экране монитора или абстрактным путем посредством построения терминологической схемы рассудка.
        Основной вопрос философии. Марксистско-ленинская философия как советская схоластика, школьная (учебная) философия, следуя указанию классика марксизма – Фридриха Энгельса,  - ставила философский вопрос так: что первично и что вторично в отношении мышления к бытию и как это бытие познаваемо? То есть, советские дидактические философы («философы диатрибы» в терминологии ростовского философа Григорий Потемкина) раскладывали основной с их точки зрения вопрос философии об отношении мышления к бытию на две стороны: сторону теории бытия (онтологии) и сторону теории познания (гносеологии). Как они решали этот вопрос? Они решали онтологическую сторону основного вопроса философии материалистически, противопоставляя себя так называемым ими «идеалистам». Для них материя является первичным, обьективной реальностью, а сознание как отражение материи в качестве объективной реальности в человеческом материальном теле является вторичным как уже субъективная реальность, ориентирующаяся в объективной реальности и находящая в ней свое место.
        Что ж, спросим себя, правы ли были те советские философы, которые полагали вопрос об отношении сознания к бытию основным вопросом философии? Ответим так: этот вопрос об отношении мышления к бытию является философским. Но он не является основным для всех философов, если под основным вопросом понимать главный. Он основной только для философов-марксистов, следующих за мыслью Энгельса. Он даже не основной для всех советских философов. Для них он был основным в вопросах онтологии и гносеологии, точнее онтологической гносеологии, ибо именно там, в этих составных частях теоретической философии, господствовала директивная партийность, обязывавшая коммунистов так думать, ведь большинство тех, кто занимались чистой интеллектуальной работой, считались идеологическими работниками, а марксизм как идеология коммунистов нетерпимо относится ко всем другим идеологиям и особенно к тому, что не является идеологией, но есть философия. Философский вопрос об отношении мышления, сознания к бытию как к объективной реальности именно так, материалистически, формулировался и решался в идеологических целях для господства коммунистических идей в сознании советских людей. То есть, он был мотивирован не философским интересом, а чисто идеологическим интересом, то есть, интересом властных коммунистов быть властителями дум советского народа, и поэтому был, партийным, политическим вопросом. Другими словами пресловутая партийность философии понималась как философская практика построения и в сознании, и в мире коммунистической утопии.
        Таким образом, философия была сведена к политике и занималась не своим, философским, а чисто идеологическим, политическим делом. Только на таких условиях философия имела право на существование в советском обществе строящегося коммунизма. Конечно, это была не жизнь, а мертвое существование на словах и бумаге. Философией можно было заниматься в советском обществе лишь молча, про себя, не публично, а лично, правда, если ты уже был личностью. И то, только потому, что в само сознание мыслящих «вездесущие коммунисты» не имели возможности «вползти» пригретой на груди народа ядовитой змеей благодаря своей врожденной, коммунистической лживости, если ты не поддавался влиянию их хитроумной идеологии (софистики), которую они по недомыслию путали с диалектикой.
        Кстати, именно сейчас, уже при господстве буржуазной идеологии, оная успешно вползает в сознание мыслящих, минуя всяческие препятствия  на своем пути, опираясь в этом на животные инстинкты мыслящих, нуждающихся в питании, размножении и жизни за чужой счет ими обманутых людей.    
        Философия и мировоззрение. Философия в отношении к мировоззрению, - этому пресловутому воззрению на мир толпы, - может быть только умной (отрефлексивной) критикой. Это в лучшем случае. Во всяком другом случае упомянутое мировоззрение не заслуживает внимания философии, которая, конечно, не может не реагировать на мировоззрение, неминуемо путающееся у нее под ногами. Неужели философы будут идти навстречу своим идеям, потупив свои умозрительные очи на «ползучее» у их ног «ничтожное мировоззрение»?! К сожалению, да, будут, но только в том случае, когда оно мешает им идти вперед, цепляясь за них. Тогда лучший способ освободиться от «цепких лап» мировоззрения, - это возвыситься над собой по пути на «небо идей».
        Мировоззрение имеют те люди, которые, не зная себя, уставились на мир и разглядывают его, чтобы увидеть себя. Не найдя себя в нем, они, если еще у них работает сознание, а не устало и отключилось, они задумываются о том, почему же их нет в материальном мире? Товарищи, вас нет в мире, потому что разглядывая мир, вы находитесь в сознании, точнее, в мире сознания или в мире, отраженном как сознание в вас. Перестаньте думать и вы мигом окажетесь в непосредственном контакте с этим материальным миром, природой, как это не могут не делать многие другие существа, которых вы зовете животными и растениями.
        Философ пассивно реагирует на существование массового сознания, которое выдавливает его из окружающей человеческой среды. Он бежит от мировоззрения, пугаясь его опрощения, и скрывается в темном углу, в котором расплетает паутину своего ума. Игра ума необходима ему, чтобы навести тень на плетень, накрыть молчанием медитации беседу души (Я) с самой собой.      
        Схоластика, наука и мистика – соотношение сторон философии. Философия является границей, которая разделяет, связывая мыслью как смысл схоластику или школу, науку и мистику. Схоластика – это школа, обучение непросвещенных в минимальных границах познания, уже известного взрослым. Наука – это активность просвещенных для расширения просвещения, знания в пределах средних познавательных способностей человека, «езда в незнаемое» на знаемом. Мистика доступна пожилым, которым уже делать нечего в этом мире. Вот они и устремляются за границу познанного, торопятся стать агента иного мира в нашем мире. А философия их тормозит, удерживает от несвоевременного заступания за грань отпущенного, отмеренного им разумения. Тем самым философия выступает в качестве внутреннего инспектора, наблюдающего за тем, как незнаемое становится знаемым в кругу незнаемого. Разомкни этот круг и незнаемое поглотит знаемое. Именно этим занимаются мистики, делая знаемое незнаемым, наводя тень незнания на плетень знания.
        Работа сознания и бессознательного у разных категорий людей. Какие категории людей лучше всего могут использоваться для анализа соотношения сознания и бессознательного? Естественно те, в которых это соотношение является ровным, равным и неровным, неравным. Равным является соотношение сознания и бессознательного у обывателей, то есть, у обычных, нормальных людей. Для них нормой является руководство сознанием только в корыстных целях самоутверждения своего положения в жизни за чужой счет. Скажу сразу: в человеческом обществе просто невозможно жить за свой счет. Единственная возможность жить за свой счет, так это вне общества себе подобных. Поэтому праведные люди, как правило, сторонились этого общества и жили отшельниками одним своим трудом или тем, что не люди, а Бог подает. Нищие, живущие подаяниями своих или чужих людей, к ним не относятся.
        В публичной жизни обычные люди обыкновенно живут коллективным бессознательным, неведомо для своего сознания попадаясь на удочку господствующей общественной идеологии, ловко прикрывающей корыстные интересы власти, выдающей их за интересы народа. Скажите, вы знаете такую власть, которая объявляла бы себя не властью народа? То то же.
        Таким образом, личное (в значении частного интереса) властных лиц становится публичным, общественным интересом народной массы. Так что же тогда управляет обычным человеком в личной и общественной жизни? В личной жизни им управляет так называемый здравый смысл, то есть, смысл, находящий себя в человеке и заботящийся о своем носителе, паразитом которого он является. Все, что не вредно хозяину, является здоровым для него, то полезно здравому смыслу. В публичной жизни обычный человек руководствуется общим смыслом, то есть, тем смыслом, который обеспечивает здоровье общественного организма. И здесь, и там чисто телесный (соматический) образ жизни.  У обычного человека душа является инстанцией этого смысла как тонкой подгонки тела под стандарт, гармонии телесной организации.   
        Однако вернемся к другим категориям людей, у которых существует неравное соотношение сознания и бессознательного. Так у людей необычных, то есть, таких, у которых есть ум или нет такового, то есть у умных или глупых, нет такого равновесия ума и тела, потому что у них больная душа. Но она больна по разному у умных и у дураков (умственно неполноценных и сумасшедших). Так у умных людей, которых единицы среди людей, если они вообще есть целиком (живьем таких я еще не встречал), сознание превосходит бессознательное. Но так как у умных людей, по преимуществу, из ума есть только хитрость, так называемое «хитроумие» или хитроумность, то ум, естественно, используется лишь как средство, инструментально в интересах физического выживания или материального преуспевания и публичного признания в виде достижения престижного социального статуса.
        И все же иногда у умных людей появляются состояния чистого ума, вызванные (индуцированные) размышлениями на так называемые отвлеченные темы, - отвлеченные для хитроумных и обычных людей, - занятых конкурентной борьбой друг с другом (это и есть собственно человечные темы). Если часто размышлять, то нарушается баланс между сознательным и бессознательным, и тогда даже во сне как бессознательном образе жизни и мысли можно оставаться сознательным. По отношению к сознательному сну в сознании наяву человек может достигать состояния, необычного даже для умного человека. Это состояние уже мудрого человека – состояние сверхсознания, которое в человеческом роде представлено в имманентном и трансцендентальном виде. Имманентно не для сверхсознания, а для человека, оно является самосознанием. Трансцендентальным же оно является в качестве уже не человеческого самосознания, но самого принципа Я, стоящего за личным чувством. Это еще не абсолютное Я, трансцендентное человеку, но то в нем, что присуще абсолютному Я (Я Духа).
        И, наконец, третий вариант соотношения сознания и бессознательного с уклоном в сторону бессознательного умственно неполноценных или сумасшедших. У глупцов или умственно неполноценных (идиотов, дебилов, имбецилов или, проще говоря, кретинов) сознание строится по модели бессознательного. Образно говоря, они и в сознании бессознательны. Сумасшедшие (дураки), парадоксально высказываясь, в сознании бессознательны, а в бессознательном сознательны. У них случается не столько сдвиг по семиотической, точнее, семантичекой фазе, рассинхронизация порядка идей (означаемого, смысла) и порядка слов (означающего),  в результате, которой слова обозначают не вещи (денотаты), а смыслы, вытеснившие их из дурацкого сознания и поэтому ставшие иллюзорными, сколько подмена символами (знаками) реального (вещного) воображаемым (фантазмом).
        Актер и персонаж. Как правило, интересен автор, а не исполнитель. Интерес вызывает не актер, а та роль, которую он разыгрывает. Если он разыграется, то прямо попадет в цель, чисто перевоплотиться в персонажа. Его исполнительный талант есть талант имитатора, подражателя. Если он хочет добиться успеха, то его талант подражания должен выглядеть неподражаемо. Демонстрация демонстрацией, но актеру не следует переигрывать, иначе в представлении не будет ничего, кроме представления. Закон актера казаться – значит быть.            
        Отношение к жизни и к смерти нормального и ненормального человека. Следует сначала в мысли определиться с тем, какой человек нормальный, а какой ненормальный. Если нормальный человек – это обычный человек,  то есть, человек обычая, традиционный человек, наследник предков, их преемник, подражатель, то нормальны многие люди. Вот этот массовый или коллективный человек и является нормальным. Посмотрите на многих, на самих себя и узнаете, что нормально и что не нормально для вас. В массе люди есть плотские существа, то есть, живые существа (животные), состоящие из плоти, материи, тела. Есть еще душа, сознание. Но она подавлена массой тела. У человека подавленная душа, находящаяся под прессом плотских страхов и желаний, от которых болеет его тело. Человеческая душа – раба тела. Труд освобождает душу, но только если он не вынужденный, направленный на удовлетворение личных животных потребностей. Вот такие люди.
        Правда, есть еще ненормальные. Это, прежде всего, умственно неполноценные, например, идиоты или кретины (есть менее выраженные версии идиотии) и душевно больные, то есть, психически неполноценные, например, психопаты, у которых душа находится в состоянии коллапса и поэтому они не могут переживать чужую боль, будучи подавлены собственной. Впрочем, психически неполноценных можно называть сумасшедшими. Кто это такие?  Это такие существа, у которых ум не привязан к душе, но связан телом. Поэтому кажется, что они сошли с ума, ведут себя так, как будто ум не в них, не в их душе, в личном Я, но вне их. Ум у сумасшедшего в теле, но не в душе. Он децентрирован, ибо душа – это центр человека, его Я. Она есть не сам человек. Душа не человек. Однако она позволяет человеку считать душу своей. На самом деле это человек свой душе. Точнее, свой не душе, а духу, который свою чувствительность, проницательность разрешает человеку приписывать самому себе, оставаясь в реальности для человека чужим, посторонним, точнее, потусторонним, трансцендентным.
        Но тогда выходит, что душа человека в качестве его Я является псевдоструктурой, реальной иллюзией недомыслия человека, его заблуждением на свой счет. Дух это допускает и попускает человеку заблуждаться на свой и чужой (духов) счет. Иллюзией является то, что человек считает себя Я. Он не есть Я, но он пользуется Я. Человек является арендатором, а не собственником духа. Аренда духа на время жизни и является душой. Человек является собственником тела. Он телесное существо. Реально человек телесен. Душевно он иллюзорен. Но и его тело не есть он сам. Сам он есть душа в теле. То есть, дело обстоит не так, что в нем есть другой (дух), который вселился в его тело, но так, что в теле появился дух, который забыл себя. Забвение себя в материальном теле обернулось признанием себя Я в собственном теле. Это признание иллюзорно и одновременно реально как иллюзия. Такое признание есть результат незнания и осознания себя человеком. Отчуждение духа от себя в данном случае есть его очеловечивание. Маркером очеловечивания духа как его становления в материальном теле и является душа.
        На самом деле дух бесконечно проницателен, для него нет препятствий; он бесконечно чувствителен. Его проницательность, чувствительность и есть чистая, не материальная, не смешанная, разумность. Поэтому телом духа является разум. Дух есть Я. Я есть целое, единое. Само собой напрашивается вопрос: «Почему же тогда дух ограничивается материальным телом, им облекается, в нем скрывается, прячется»? Ответить можно так: «Дух в человеке в качестве души в материальном теле есть последствие творения мира Богом. Бог стал творцом. Теперь в мире Он как Творец связан миром. В мире есть остатки Бога как Творца. Вот этими остатками Бога в мире, «брошенными искрами» в духовно инертной, но материально активной среде и являются души людей». Те из людей, которые уже понимают, что смыслом их жизни является не просто жизнь в материальном мире, но подготовка к вечной жизни в Боге, возвращение в свой потерянный рай в качестве уже духа, ангела, они просто не могут так жить – жить как обычные люди материальной жизнью, находя в душевном расположении к миру, к людям свою отдушину. Им этого мало, они задыхаются в этом бездушном мире.
        Вот эти, условно (пока еще условно) говоря, «духовные люди» (пневматики) составляют третью категорию ненормальных людей. Их мало, их почти совсем нет. Поэтому значительную часть из них представляют такие, которые выдают себя за обычных людей. Они прикидываются обычными людьми, чтобы успеть обеспечить себя временем, пока они готовятся в течении всей жизни, не привлекая к себе внимание посторонних, обычных людей, для творческого  вдохновения, - возвращения в свое обычное, разумное состояние духа. Вот этот подкласс класса «духовных людей» можно назвать коллективом «душевных людей». Они хитроумны. Их хитроумие есть показатель слабости духа, недостатка ума, есть своеобразный компенсатор.
        Хитроумность душевных людей следует отличать от животной хитрости (лукавства) обычных людей. Среди обычных людей по маркеру хитрости следует выделить особую категорию людей, которые готовятся не в будущей жизни стать лучше других, но уже здесь и сейчас быть лучше других, правда, не за свой, а за чужой счет. Для этого возвышения над другими в качестве властных лиц требуется не одно лукавство, но целое коварство, иначе не справиться со всеми.
        Однако вернемся к теме обсуждения. Таким образом дух реагирует на свое присутствие в материальном теле существованием в качестве ничего не ведающего обычного человека, склонного к бессознательному лукавству. Если это лукавство становится вполне сознательным, уже не представлением, а умелым представительством, то обычный человек превращается в успешного, богатого и статусного человека, начальника, то есть, в коварного человека. Такой человек наиболее удален от духа, полностью забыл себя, кто он есть, а не кем является.
        Если дух прикидывается обычным человеком, чтобы никто не знал, что он готовится к чему-то другому, чем просто жить на этом свете, то он становится душевным человеком «малых дел». Душевный человек полагает, что своими малыми делами в течении всей жизни он успеет их собрать ровно столько, сколько необходимо для духовного перерождения.
         Те же существа, которые отказываются от подражательности и готовятся  к вечной жизни, не обращая ни на кого внимания, не могут рассчитывать на время, необходимое для духовного становления, ибо подвергают свою жизнь опасности и добровольной изоляции. Трудности духовного образа жизни для человека связаны с тем, что он сразу становится мишенью для всех прочих уже не в качестве образца подражания, а преследования в силу действия зависти душевных людей, равнодушия лукавых людей, злобы коварных людей. Между тем для любого человека важной является солидарность с другими людьми, так как человек является общественным существом. Но какая здесь солидарность? В чем она может быть между духовным существом и всеми прочими?! Вот и не хватает времени духовному человеку для того, чтобы вернуться в свое первоначальное состояние чистого духа. Ведь пока он не стал духом, силы у него человеческие, а сила человека в коллективе.
        Наиболее простыми существами среди перечисленных являются обычные люди, ибо их простота наглядна, хотя и она не может скрыть их природного, естественного лукавства, свойственного всем материальным живым существам, - растениям, животным и людям. Поэтому они являются наиболее простыми людьми. Если говорить о ненормальных людях, то для них характерна, особенно для умственно неполноценных не простота, а опрощение, которое является такой «простотой, которая хуже воровства». О чем говорит эта народная поговорка? О том, что в простоте человек из народа не должен доходить до бесхитростности, ибо любое воровство уже хитрость. Поэтому простота без лукавства (бесхитростная простоватость) и хуже с народной точки зрения воровства, ибо есть прямой путь к жертвенности, к тому, что ты просто создан для того, чтобы тебя обманули.
        Умалишенные идиоты, дебилы и имбецилы этого не понимают, но сумасшедшие то понимают, поэтому и пытаются опередить лукавых и коварных людей в хитрости. Однако у них это плохо получается. Они прикидываются обычными людьми, но их зацикленность на себе или том, что является предметом их влечения, выдают их с головой, проявляясь в упрощении до безобразия их быта или, напротив, в исключительной сосредоточенности на личной гигиене. Зацикленность на себе, сумасшедший эгоцентризм вызван душевной децентрацией сумасшедшего. Он никогда не признается в том, что сумасшедший, но его тенденциозное поведение, бессознательное, излишнее (неумеренное, безумное)  стремление к центрации само за себя говорит о проблемах с тем, что он не в своем уме. Для сумасшедшего характерно реактивное мышление, которое парадоксально в своей миметичности (подражательности), - то, что такому мышлению противно, оно же нагнетает своим неприятием. Сама подражательность, свойственная обычным, нормальным людям, в употреблении сумасшедшим приобретает специфический характер, становится сугубой подражательностью, теряя меру, остается подражательностью, а не творческой трансформацией в нечто более разумное, а не безумное. Сумасшедший упорствует в своей подражательности. В результате она становится подражательностью самой подражательности, то есть, находит свой смысл, свою цель в самом подражании, начинает подражать самой себе, зациклена на себе. Так подражание становится ненормальным, чрезмерным, превратным, превращенным и, наконец, извращенным.
        Каким же является отношение к жизни и к смерти характеризуемых категорий нормальных и ненормальных людей? Это отношение является выражением их характера. Так нормальные, обычные люди серьезно относятся как к жизни, так и к смерти. Они понимают, что существуют для того, чтобы жить, а не умирать. Они боятся смерти. Чтобы будущая смерть не испортила им настоящую жизнь, они утешают себя сказками про то, что будет после смерти. Обычные люди верят, что им обеспечена вечная жизнь в раю, если они не будут грешить. Грех же приведет их к существованию в аду. Как относиться к таким рассказам? Это сказки для взрослых. Они необходимы в качестве легкого утешения (лукавства) в трудной жизни. Коварные люди понимают, что им нет места в таком раю. Поэтому они все берут, что могут унести уже в этой жизни, потому что в другой жизни ничего из унесенного не найти. 
        Есть ли райская жизнь? Разумеется, есть. Но она существует только для ангелов. Может ли человек стать ангелом? При этой жизни нет. Другой жизни для человека нет. Вечно живут только ангелы. Прежде мне казалось, что ангелами становятся развитые люди, занятые совершенствованием. Потом я полагал, что ангелы, напротив, портятся и превращаются в людей. Что же их портит? Самодовольство. Вот для того, чтобы они не портились, они становятся «падшими ангелами», чтобы расти над собой в качестве людей. Но такие выдумки мне порядком надоели, и я пришел к выводу, что ангелы являются ангелами от века. А человек единственно, что может в этой жизни, так это стать настоящим человеком, то есть, являться человечным.
        Ненормальные превратно понимают как жизнь, так и смерть. Как правило, жизнь их не балует, и поэтому они тяготятся ей. Они несчастны в этой жизни, ибо их жизнь безобразна, хаотична; в ней нет душевного покоя. Поэтому они не дают счастливо жить ни себе, ни другим людям. Сумасшедшие еще больше боятся смерти, чем нормальные люди. Но именно поэтому они тешат себя иллюзиями стать счастливыми в смерти. Они склонны к суициду, ибо только ненормальные могут стремиться не к счастлшивой жизни, а к счастливой смерти. Причина тому – несчастная, беспорядочная жизнь.  Умственно неполноценные люди могут быть счастливыми в несчастной жизни, ибо живут без памяти настоящим,  не ведая того, что умрут.
        Как же относятся к жизни и смерти умные люди? Одни из них чувствительны и к жизни, и к смерти. Они чувствуют жизнь и чувствуют смерть самой своей душой. Это душевные люди. Духовные же люди считают себя чужими в этой жизни. Они готовы предпочесть ей иную жизнь. Но насколько они готовы к ней? Духовных или идейных людей исключительно мало. Большинство из них совсем не готово к настоящей духовной жизни. Они слабы духом. Все прочие категории людей вообще не имеют духа для такой жизни. Лишь некоторые их них, вроде гениев, мыслителей, пророков или так называемых «святых» готовы к такой неподражаемой жизни только в момент творческого вдохновения и свершения. Не более. Духовная жизнь в раю для людей является адом. Попав туда, они немедленно сгорят дотла. Поэтому им нет места в раю. Да и ада для них нет, ибо единственным адом для них, как сказано, является рай духов. Продлись вдохновение на миг в этом мире – оно сожжет вдохновленного. Вот почему Бог не торопиться явиться в этот мир и сжечь его со всеми его обитателя своим присутствием. Что же ждет умных людей? То же самое, что и всех прочих, - смерть.
        Гений и мыслитель. Гений человечества, как, например, Будда или Иисус, погружается в медитацию, то есть вдохновляется откровением и, вдохнув в себя истину как откровение, занимается ее изложением на понятном народу разговорном языке, проповедует ее как личную исповедь. Мыслитель же вдохновляется созерцанием идеи как истины и следом выводит из нее мысль. Он не проповедует, не манифестирует истину, а раздумывает идею. 
        Лев Толстой о философской системе. В своем дневнике за 1870 г. Лев Толстой признает ошибкой философской системы то, что она создает ложное представление истины в качестве связного и последовательного целого в мысли. Именно это в системе толпа и любит. Система помогает ей поймать всю истину. На самом деле толпа хватает не истину, а заблуждение. Толстой приводит слова Гете: «истина противна, заблуждение привлекательно, потому что истина представляет нас самим себе ограниченными, а заблуждение всемогушими. Кроме того, истина противна, потому что она отрывочна, непонятна, а заблуждение – свзно и последовательно» (См. Толстой Л. Дневники (1847-1894). – Собрание сочинений в 22 тт. – М. Изд-во «Художественная литература», 1985. Т. 21. С. 264). Вот поэтому, по Толстому, толпа и любит систему. Кстати, на антиномичность истины потом не просто обратили внимание, но и построили на ней свою философскую систему  такие философы «Серебряного века» русской культуры, как Павел Флоренский, Сергей Булгаков, Семен Франк. 
        Почему системные философы заблуждаются? Толстой находит причину в том, что они не могут поймать истину, так как не говорят искренно, то есть. не говорят так, как мысль приходит к ним. Поэтому, по мнению, Толстого Гегель, а не только Кузен, есть пустой философ. Здесь в Тостом говорит не мыслитель, а писатель, ибо в философе, в его мысли складывается гармоническое единство между мыслью и словом, ибо он не думает как говорит, а говорит, как думает.  Согласно Толстому следует говорить так, как мысль приходит к человеку. Приходи к чему? К слову. У настоящего мыслителя не мысль приходит к слову, а слово приходит к мысли, являющейся умозрением идеи. Мысль не словесна, а зрительна, есть «умозрение в красках», как выражался Евгений Трубецкой.
        Лев Толстой здесь же в своем дневнике замечает, что «толпа так как не может понять истину, то охотно верит» (См. Там же). Что не говорится Толстым, но объективно подразумевается им? То, что не понимание компенсируется верой. Верой не понимается, но только верится, признается не данное данным.               
        Схема философии. ИСТОРИЯ/ВРЕМЯ/ТЕМПОРОЛОГИКА
        1.Начало/теза (на Востоке гипо-теза+теза) - утверждение
        Происхождение (генетика, естество, природа, натура) – причина – [идея в сознании - умный вид, умозрение в красках, живописная интуиция, художественное (поэтическое) бессознательное]
        Миф и магия (рас-сказ о ритуале, фантазия, воображение) - мифология, рационализация сказки-чувства, спекулятивная мистика, оккульт, эзотерика (медитация на идее и размышление, осмысление в мысли)/доистория или праистория, древняя история, пратрадиция
        2.Середина (антитеза) - отрицание
        Структура (логика) - средство/метод – [мысль в слове – термин, терминологическое объяснение, дискурс, научное сознание]
        Религия (профетизм и священство): культ и мистика (вера в веру, символ (знамение, знак чуда или феномена)) - богословие (патристика), религиозная философия (молитвословие в размышлении или исихия (молчание) и рассуждение в изложении в виде проповеди), рационализация (рассудок) веры-воли, схоластика как школьный ритуал, догматическая (школьная, формальная) логика/средняя история, средние века, традиция
         3.Конец (синтеза) – отрицание отрицания › новое утверждение 
         Историческое значение (ценность, культура) – цель/смысл – [понятие – интеллектуальная интуиция, критическая рефлексия, философское самосознание]
         Наука и техника – наукоучение (наука науки, сугубая наука, метанаука), экзотерика, аналитическая (дедуктивная (вывода рассудком) и индуктивная (наведения фактом), критическая, трансцендентальная) логика, диалектическая и спекулятивная логика, рационализация знания/новое и новейшее время, современность или модерн, постсовременность или постмодерн, новация и инновации.
        ПРОСТРАНСТВО/ГЕОЛОГИКА ИЛИ КОСМОЛОГИКА
        ВОСТОК – ЗАПАД
        ВОСТОК (мечта, мистика, тайна, оккульт)
        ИНДИЯ
        Упанишады мудрецов – начало/гипотеза
        «Брожение умов» спорщиков (шраманов (шраваки – ученики) – теза
        Философские школы (даршаны) - антитеза
        Астики или теизма (санкхья (счет (наука) и пересчет(философия как рефлексия на счет или рекурренция, повторение счета) Капилы) – йога (соединение, связь Патанджали), ньяя (метод, правило) Готамы) – вайшешика (от различия (вишеша) отличие, аналитика) Канады), миманса (пурва-миманса или первое исследование, изучение, размышление) Джаймини) – веданта (итог, основа вед (знаний) Вьясы и Шанкары)
        Настика джайнизм (Джина Махавира), адживика (Маскарин Госала), локаята (Аджита Кесакамбали, Брихаспати, Чарваки)
        Буддизм Будда) - синтеза
        КИТАЙ
        Совершенномудрые (шэн) - гипотеза
        Кун цзя - Мо цзя - теза
       Ян–инь цзя - Мин цзя – Фа-цзя - антитеза
       Дао цзя и чань-цзя – синтеза
        Стиль современной философии. В чем состоит своеобразие современной философии? В том, что она непонятна даже самим философам. Почему? Потому что авторы текстов, которые посредством них транслируют на аудиторию читателей свои мысли, не в ладах с языком. Во всяком случае, они, что лукавить, не могут или не умеют излагать свои мысли ясно и понятно, как это умели делать настоящие (классические) философы прошлых эпох. Нужно так писать, чтобы словам было легко, а мыслям глубоко. Но трудно мысли выгружать словами. У современных людей с начала XX века появились проблемы не с языком, а с умом. К этому времени философия исчерпала себя. Суть в том, что философия имеет начало. И сколько веревочке смысла не виться, у нее есть конец. Этот конец философии пришел к началу XX века. Поэтому легкомысленно объяснять отсутствие ясности и понятности у современных философов не ладами с языком, нечувствительностью к нему. Конечно, и это то же. Их неспособность писать простым языком, понятным читателям и самим авторам создало для философов проблему языка. В результате философия повернулась к языку как к своей основной проблеме и сделала язык своим предметом.
        Но это произошло не только ввиду неимения чувства языка у современных философов. Здесь можно обнаружить более существенные причины. Одна из них – это исчерпанность человеческого ума, а не познания.
        Другая причина – человеческая жизнь в обществе массы малообразованных людей, которые уже не знают, что стащить друг у друга (вот оказывается почему так популярна проблема плагиата),  стала слишком сложной для осмысления таким хрупким прибором, как человеческий ум, который ломается от малейшего умственного усилия тех, кого пустили с улицы в светскую гостиную. Вот современные философы и принялись чинить и исправлять его, править его грамматикой а то и психологией, начиная еще с таких сомнительных (странных) философов конца XIX века, как, например, Фридрих Ницше. Так как им нечего было добавить к тому, что надумали философы классики, они стали выдумывать всякие глупости, вроде философии жизни, феноменологии или экзистенциализма вкупе с новой онтологией, аналитической и лингвистической философии или прагматизма, диамата с истматом или пресловутого постмодернизма как выродка структурализма. Как в народе говорят: «Дурная голова рукам покоя не дает». И пошла строчить философская братия. Не в строку, ребята.
        Для примера можно взять  такого, с вашего позволения сказать, благонамеренный и вдумчивый читатель, философского «колосса на глиняных ногах», как Мартин Хайдеггер. Этот мастер «ручного мышления» так много настрочил рукописных листов, что их до сих пор еще публикуют в сотне томов. И что вы там найдете? Чревовещание бытия Хайдеггера, его утробную философию. Вы только послушайте, благоразумный читатель, что и чем он пишет, - он пишет уже не сознанием, как его строгий учитель, Эдмунд Гуссерль, решивший обсчитать все закоулки оного сознания, но  самим своим животом, существованием, которым переживает, пережевывает, точнее, переваривает всю философскую классику и выдает на гора философский продукт, похожий на «философскую воду. Он призывает прислушаться к истокам, к зову бытия, к  тому, как урчит у него в животе, в его существовании. Но что дальше последует, мы уже знаем наперед. Следом за переживанием идет выражение, глас духа, витающий над бездной и гласящий: «Храни на запоре и помни». Что храни? Как это «что»? Конечно, истину как ключ бытия, которое, как только его откроешь, мигом скроется. Она заповедная тайна, ведомая только посвященным пастухам бытия. Они пасут бытие, эти пастухи, и помнят, как ее удержать в круге толкования. А не то, такое скверное сотворится, что начнется потоп. Но это уже будет не поток сознания его учителя, а поток бытия самого Хайдеггера, бьющий из первоистока, первоисточника, -  его живота. Но Хайдеггер держит руку, палец на дырке, несокрытости (алетейи) бытия, чтобы оно, не дай бог, не проговорилось. Он понимает, что смысл бытия проявляется в конце, когда уже не удержаться и не выговориться до конца всем своим нутром. Не сокрыть ее, истину, как естину. Следует есть то, что есть, все равно все не съешь.
         Другим примером современной философии, ставшим «классикой жанра», является случай Людвига Витгентштейна. Он вполне характеризует современную философию как современную. Витгенштейн принимает философию за клизму, которую нужно ставить на больное место языка, чтобы его пронесло и он выболтал все, что нужно и дошел до молчания. И все почему? Потому что философия не высказывается, она умалчивается, таится. Именно об этом пишет Витгенштейн, заканчивая свой Трактат: «О чем нельзя говорить, о том следует молчать». Естественно, о том, что ты думаешь. У всех людей мышление играет роль счета, подсчета и пересчета и, наконец, зачета. И только у философов оно в таком виде не зачетно. Оно не чистит горло, язык, а прочищает мозги. Философское мышление не считает, а рефлектирует (отображает) то, что отражается в сознании. То есть, такое мышление есть своего рода отношение отношения, отражение отражения. Оно отражательно и является умозрением. Философская мысль является представлением, отражением идеи в материале сознания как отражения мира вещей, взятых в качестве экземпляров идеи. Другими словами, мысль есть явление идеи, в свете которой представляется смысл вещи. Что именно представляется мыслью в свете, в кругу идеи, становится понятным мыслящему в слове. Смысл слова для него является понятием, соответствующим сущности вещи. Если есть такое соответствие, то понятие является истинным, - так ему открывается сущность вещи.
        Витгенштейн же додумывается до теории «семейных сходств». Он отказывается от своей программы построения идеального языка как «образа мира». Как он ни строил гримасы, не показывал язык классической философии, будучи психопатом, он так и не смог добиться точности выражения в мысли и остановился на приблизительности ее выражения. То есть, вернулся к классической философии. Его понятие «семейного сходства» и есть попытка установления сходства между идеей, образцом, инвариантом и тем, что устанавливается практически, в действии воплощения, реализации инварианта в массе вариаций генетического материала, материала происхождения натурального (телесного) или культурного (языкового) характера.            
        Что такое состояние «боддхи» - это пробуждение или засыпание? Буддисты уверяют нас в том, что Будда Шакья Муни разбудил их сознания от сна сансары как жизни в страдании и указал путь к нирване .как такому состоянию сознания, находясь в котором невозможно заснуть. В нирване нет желаний, включая желание нирваны, ибо она уже состоялась для того, кто находится в ней. Но что значит «быть в нирване»? В ней нет движения дхарм, их волнения. Они ничем и никем не обусловлены. Есть ли в нирване тот, кто в ней оказался? Если он и есть, то пребывает в покое. Но чем такой покой, нет, не смерть, но не сон? Это вечный сон, который не дает возможности дхармам сложиться в сансару как среду проявления личного Я.
        Инстинкт, правило, понятие. Народ имеет инстинкт, интеллигенты действуют по правилам, а избранные живут по понятиям. Телесное существование инстинктивно, поэтому народ обычно послушен, душевная жизнь правильна, поэтому интеллигенция имеет возможность с ним справиться, его образовать, духовное бытие разумно, поэтому избранные могут все(х) понять и простить. Как правило, они ни вмешиваются в процесс и молча созерцают то, что вытворяют другие.
        Смерть и преодоление смерти. Жизнь меняется. Когда жизнь перестает меняться, она застывает в одном состоянии и умирает. Жизнь не просто может быть другой, она становится другой, пока не станет совсем другой, то есть, перестанет становиться и станет смертью как своей противоположностью. В жизни человек идентифицирует себя, как правило, в качестве Я того, кто имеет определенное имя. В этой своей идентификации он в течении своей жизни не меняется, остается самим собой, если является сознательным существом, меняясь, обновляясь в своем телесном (натуральном) и социально-культурном составе. В смерти он теряет свою определенность, погружаясь в бессознательное состояние неживой материи. Оживает его сознание только в органической среде, оно переходит в полубессознательное состояние. Полным сознанием оно становится только в «шкуре» вменяемого человека, ответственно знающем себя как Я. Такой человек осознает, что подобного рода сознание как Я есть и других людей.
        Причем его осознание является сострадательным, основанным на действии принципа отождествления себя с другим с последующей подменой себя другим и, наконец, другого собой. Особенно интересным является то, каким образом сознание сохраняется в смерти, ибо как оно иначе вновь проявляется в жизни после смерти?  Для этого, как минимум, сознанию следует пребывать в пустотном состоянии абстрактного Я, абстрактного в том смысле, что не являющемся Я никого конкретно. Это Я в таком случае для поддержания своего существования должно полностью заполнять собой всю пустоту и быть формой любого Я вне пустоты. Как только рождается существо в материальном мире, так абстрактное Я, не менее, а более реальное, чем Я конкретного существа, присваивается им в качестве крепления к самому себе. Это Я, которое обозначается личным местоимением, во всех сознательных, разумных существах одинаково, и поэтому пока они существуют относительно бессмертно.   
        Работа человеческого  ума. Человек наводится интуицией чувств на мысль. Он отправляется от факта, который подбрасывается ему или выбирается им для размышления. Человек тогда задумывается, когда факт не отвечает его ожиданиям, уже подготовленным той схемой, которая срабатывает у него в голове (в сознании), когда он реагирует на явление в виде факта – зарегистрированного события сознания. Под влиянием интуиции или под действием продуктивного воображения у человека появляется на уме модифицированная схема объяснения явления. Если оно, явление, встраивается в эту теоретическую схему, то мыслящий может понять, как работает его схема в данном конкретном случае явления его сознанию предмета внимания. Когда человек поймет это, он сможет объяснить (рассудить) действие закона, который стоит за явлением как его проявлением. При этом согласие чувственной интуиции и объяснения как понимание схемы явится уже интеллектуальной интуицией в качестве критической оценки способности познавать закон как целое в частях. Но не все является уму. Есть нечто, не то, что безумное, но не умное, что требует третьей разновидности интуиции – уже мистической интуиции, предполагающей не различение, но сочинение различенного, правда, уже не мыслящим человеком, но высшей силой, действующей через него. 
        Вечное и смертное существа. Чем может быть для вечного существа смертный? Почему бы не быть игрушкой? Ну, конечно, так и есть: смертный является живой игрушкой. Такой ответ имеет смысл, так как вечное существо не может умереть, Именно такая не то, что возможность, но, напротив, необходимость, может заинтересовать его в судьбе смертного. Поэтому ему интересно играть смертным, человеком. Выходит, что бессмертный играет роль смертного. Он играет ее с рождения смертного до самой смерти. Возможно даже, что он специально забывает то, что играет роль смертного и считает смертным самого себя для усиления эффекта игры. Но представляется как если бы смертный человек воображал себя бессмертным существом.
        К таким мыслям я пришел после размышления над содержанием сна, в котором я оказался в незнакомой стране с дочерью в раннем школьном возрасте. Мы поднялись на геликоптере  над столичным городом на берегу моря. Внезапно пришло сообщение, что горожанам и гостям требуется остаться в черте города. Им запрещается покидать его. Автолет сел на краю города, и мы немедленно стали искать выход из города  ввиду нежеланию стать его заложниками. На поисках такого выхода я и проснулся.
        Omnia cognoscentia cognoscunt implicite Deum in quolibet cognito. Понятное дело, что всякое познание относительно чего-либо производится в границах того, что является безграничным абсолютно. То есть, абсолют является пределом отношения к любой познавательной предметности (объектности) любого познающего субъекта. Это отношение к абсолюту является объективным по своему характеру.
       Qui vult finem, vult etiam media (Кто стремится к предельному, тот уж среднего добьется). Это правило является основополагающим в духовном творчестве, ибо человек, совершенствующийся в духе, конечно, духом, сверхчеловеком не будет, но хоть станет настоящим человеком. Человек стремится  стать Я, которое понимает в качестве самого себя, хотя Я и самость человека не одно и то же. Когда человек сам является самостью, а самость человека заключается в его человечности, тогда человек есть человек. Если самость (или сущность в качестве душевности или человечности) есть образ Бога как Духа, то сам человек есть подобие Бога в качестве Я. В этом уподоблении человека Богу нельзя быть буквальным, ибо уподобление здесь символическое. Буквализация подобия ведет к гиперболизации идентификации человека как подобия Бога. Встречным движением становится идеализация Бога, Подражание Богу не может не привести к Его подмене демоном. Демон есть буквальный образ Бога. Буквальный образ Бога идилличен. То, что Богу все имманентно, не означает Его материализацию. Его реальность реальнее реальности материального мира, ибо он совершенен, являясь полнотой реальности. Другое дело демон как идеализация Бога, искажение его совершенного образа. Демон есть образ духа не способного быть творцом, но способного представлять творца, подражать ему в творении путем вселения в качестве духа в тело человека, что является демоническим одержанием человека. Демонизм Бога идет не от самого Бога, но от его искаженного представления человеком.
        Когда человек излишне, нарушая меру (разум как меру), уподобляется Богу, стремится буквально подражать ему, тогда он становится сугубым Я. Внешним выражением такого утрированного Я является человеческим эгоцентризм. Чем больше человек подражает Богу, тем сильнее он походит не на Бога, а на самого себя. Увлекаясь самоидентификацией, он ограничивается самим собой. Естественно, реакцией на такой эгоцентризм становится отказ от самого себя, бегство в анонимность послушника. Пределом такого самоотказа становится умерщвление уже не плоти, но человеческой самости монахом, «стирающим» свою душу ради духа. Но в результате человек становится пустотным, пустым местом, на месте которого появляется не Бог, но пустота, полная самой собой. Где же оказывается человек? В Боге? Нет, во внешней Богу тьме. Человеку положена Богом мера быть человеком, а не святым, покинувшим свое человеческое место, чтобы оказаться не на своем месте, а на месте ангела. Желание быть святым может привести человека к неудовлетворительному состоянию, то есть, к тому, что он не станет ангелом, но и человеком перестанет быть.
        Прошлое впереди, есть настоящее, а будущее осталось в прошлом. Все уже случилось. Когда прошлое впереди, а не позади? Когда нет будущего. Нет будущего для дегенерата. Нашим настоящим является капитализм. Причем этот капитализм поздний. Если бы был прогресс, то дело шло бы к выходу на новый качественный уровень, новый виток социального развития. Но теперь есть не прогресс, а регресс, связанный с кризисом всей социальной системы. Это тотальный, уже не общий, а всеобщий кризис капитализма. Такое может быть только в следующем случае, - случае, когда один шаг вперед, оборачивается двумя шагами назад. Почему так оборачивается первый шаг вперед? Только потому что этот шаг был сделан не вовремя, заранее, если поторопились. Мы поторопились, сбили ровное дыхание эволюции, преждевременным скачком, мы заступили за край развития. По необходимости наступила реакция на несвоевременный скачок, - мы отскочили в сторону и назад. То есть, занялись капитализацией социализма, подменив диалектическое отрицание капитализма коммунизмом зряшным отрицанием социализма диким капитализмом. Сбив дыхание, мы потеряли свой шанс успешного построения мировой цивилизации. Что теперь остается делать? Только пробовать сочетать несочетаемое в попытках продлить настоящее. Чтобы не потерять настоящее современные люди с головой уходят из общественной жизни в частную жизнь. Тем более, что попытки продлить капитализм основываются на уже тотальном отчуждении человека от человека в связи с набирающей темпы конкуренцией. Солидарность людей осталась в прошлом.
        Люди начинают бездумно уповать на личное счастье, когда вокруг множится общественное несчастье. Неужели оно может быть в настоящем? Конечно, нет. Оно может быть в будущем, которого нет. Что тогда остается? Разумеется, успокоиться и найти смысл жизни в том, что возможно, что до сих пор доступно человеку. Что же доступно? Жизнь. Еще можно жить. Жить в мире интересами, а не в голове (в сознании) мечтами, иллюзиями. Но люди остаются людьми. Они не могут жить одними интересами. Поэтому чтобы масса людей жила в обществе не своими интересами, но интересами начальства, властей придержащих, просто необходимо, чтобы у себя в голове она жила общественными иллюзиями так называемой «демократии», не задумываясь, что при капитализме демократия существует только для людей, имеющих не просто капитал, но большое количество капитала. Ведь капиталистическое общество – это общество не качества жизни, а количества, точнее, количеств капиталов. Сами люди стали капиталом как вещи вещей. То есть, при капитализме человек стал сугубой вещью. Именно поэтому теперь люди любят не людей, а вещи, деньги, и пользуются не вещами, а людьми, недаром человек стал вещью, капиталом.
        Так как при позднем капитализме нет развития, а есть социальный упадок, деградация, упрощение человека  уже не в искусную вещь, что слишком сложно сделать, но в искусственную вещь техническое устройство, то изменения в обществе начинают носить не революционный, а реакционный характер, который выдается за инновационный, то есть. прямо противоположный, чтобы прикрыть неуклонный регресс общественного состояния под аккомпанемент трескучих фраз о том, что «все хорошее уже было, так давайте обратимся вспять».
        Старческая деградация. Глупо выглядят те, кто говорит, что «с возрастом, на пенсии, пора подумать о душе». Кому вы говорите такую глупость? Тем, кто думает только о своих телесных хворях? Причем тут душа? С возрастом человек упрощается, у него начинают преобладать чисто материальные интересы уже не публичного, но личного, гигиенического характера. Имеет смысл говорить о душе пожилому человеку только в одном смысле, - в смысле привыкания к мысли о том, что душа упокоится в вечном сне. Но ему твердят бестолковые драматурги: «Проснись и пой». Хочется сказать: «Да…». Но мысль не позволяет расслабиться и потерять бдительность. Ницше сказал бы: «Успокойся, старик, спи старуха, уйди с дороги, тетеря, и не мешай жить людям и самому себе. Пойми: ты никому не нужен, даже самому себе». Но у него сдают нервы. Одержимый душевным аффектом, он резко реагирует. Мы же спокойны, мы советуем: «Делай меньше телесных движений, когда не можешь не делать, но больше думай, представляй себе то, что не можешь сделать. Хоть так, убогим образом, ты будешь похож на человека, а не на животное как физиологическую машину». Нет ничего более жалкого, чем дети и старики. Так вот именно в ней, в этой пресловутой жалкости, ничтожности своего существования, они должны возвыситься, обрести силу, чтобы противостоять уходящей от детей и приходящей к старикам смерти. Как это можно сделать без мысли?! Конечно, она еще или уже слаба, но она должна быть. Для них важно не ее качество, но только наличие, ее существование, чтобы становиться или оставаться человеком. Как тут не вспомнить сакраментальную фразу Юлиана Семенова о том, что Максим Максимович Исаев в качестве приговоренного шпионажем к вынужденной импотенции (не дай вам бог, герр Штирлиц, уснуть на женщине и проговориться)  любителя подумать, как соврать, чтобы походило на правду, обмануть немцев, любил детей и стариков. Обманывать их не хорошо: язык не поднимается. «Максим Максимович, бросьте, вы уже устали придуриваться, играть умного человека. Пора сдаться на милость врагу. Впрочем, какой он враг?! Вы же  похожи на него. Даже если присмотреться, то трудно найти сумму отличий. Вы так заигрались, что стали им, - врагом самому себе. Не надо сдаваться. Это лишнее. Вы давно уже стали предателем. Вам нравиться быть фон бароном, фанфароном, фараон проклятый». Сентиментальный убийца. И кого он убил? Продажного, завербованного журналиста. Вот это сюжет, достойный полотера, шаркуна. Скользкий тип.  И поделом. Кем может быть герой у этого завербованного интеллигента, полуагента-полужурналиста? Есть надежда, что будет полным, наконец? Есть. В ком? Известное дело, в литературном шпике, шпи;не. Советская интеллигенция в этом пресловутом персонаже почему-то (известно, почему) нашла свое «второе Я». Так она срисовала его с самой себя,  двойного агента Запада и Востока. Агент Запада на Востоке, советский Лоуренс. 
        Опыт мысли. Опыт, испытания мысли необходимы ей для показа, демонстрации собственных возможностей, раскрытия того потенциала, который заложен в сознании.
        Особое значение имеет тот опыт мысли, который появляется у мыслящего субъекта, когда он погружен в сонное состояние. В этом состояние его сознание уподобляется бессознательному, подражает ему. Выражение «как во сне» следует понимать буквально, когда мы говорим или пишем о том, как думает мыслящий и тем более мыслитель, находясь во сне. Когда же он полностью отключается, то сознание опустошается, становится копией сверхсознания, трансцендентно смене декораций бессознательного.         
        Иерархия умов. Мир духов. Мир духов и есть коллективное сознательное. У людей есть коллективное бессознательное и личное, точнее, индивидуальное сознательное, Есть ли коллективное сознательное у людей? Конечно, есть. Но оно работает не когда человек сознает, что сознает, а, наоборот, когда не сознает, что это он сознает, но сознает. Так кто за него сознает? На этот вопрос сложно ответить однозначно, ибо таких сознающих за этого человека может быть больше одного подставного. В таком случае данный человек является подставкой для другого, как, например, для начальника подчиненный, для мужа жена, или, напротив, для жены муж, для детей родители, для учеников учитель, старец, мудрец. Это один – межличностный - тип подставки сознания под сознание. Для такой подставки тот, кого подставляют, должен быть глупым, неосмотрительным, не далеким умом.
        Разумеется, есть более сильный ум, который не может не править менее сильными, человеческими умами. Это ум уже не душевного и тем более плотского человека, а разумного или, того сильнее, духовного существа. И тот и другой подставной ум есть ум субъекта, субъектный ум. Но есть еще и объектный ум. Это ум самих тел, вещей. В развитом виде он существует у человека в качестве его мозга. Особенно он проявляет себя в человека, когда тот спит. Умный человек называет его своим «вторым Я» или alter ego. Кто генерирует, творит сны? Именно он. А человек их видит, потребляет.
        Конечно, человек, если он стал личностью, то есть, существом с сознанием сознания, то есть, с сознанием себя, самосознанием, может сознавать, что сознает не только он, но и его второе Я, что оно сознает с его ведома. Но чаще всего такой сознательный человек сознает «опосля», уже после того, когда и как сработало второе Я.
        Есть еще один тип ума. Это кооперативный ум. Он появляется как эффект работы множества субъектных умов. Он появляется на уровне уже не субъекта или субъектов в виде их межиндивидуального, а также межперсонального взаимного отношения по соседству, но общества как системы связи субъектов. Такой кооперативный ум начинает довлеть над ними в качестве парадигмы, ретроспективно задающей алгоритм их работы. Он существует только в их сознании. Им он представляется не по-следствием совместной работы их субъектных умов, но их причины. Так образуется превращенная форма ума – ума кооперации индивидов. Это социальное или общественное сознание. Именно он получил название хитроумного духа у Гегеля, превратно его истолковавшего в качестве Бога-Духа.
        Естественно, не может не возникнуть вопрос о том, что такое Божественный Ум, Сознание Бога? Это Ум Духа как Духа духов, как одного из духов, коллективное сознательное духов, ум духовной кооперации, или, наконец, ум самого мира духов? Нельзя не сказать, что мир духов есть разумный мир. Поэтому есть ум мира духов. Но что есть в этом мире духов? Есть только духи, то есть, лишь кто. Каждый из духов представляет их всех вместе взятых, ибо они проницают друг друга и все представляют каждого в отдельности. Они все субъекты и существуют объективно в этом качестве. Они одновременно имеют как причинный, так и кооперативный характер. Конечно, можно сказать, что Бог есть Дух духов. Для кого? Не для себя, а для нас. Почему? Потому что только так мы можем представлять их взаимные отношения в связном, осмысленном, понятном виде. На самом деле они равны и могут представлять всех в качестве Духа духов. Из них мы знаем только трех, ибо они обращены к нам. Это Дух-Творец, Дух-Спаситель и Дух-Утешитель. Из них именно Дух-Утешитель является человеку в качестве вдохновителя от Духа-Творца на творческие свершения для спасения по слову-обетованию Духа-Спасителя.
        В каждом человеке, тем более в том, кто стал личностью, в ком проявилось собственно Я (духовное Я или Я Духа), чьим явлением служит его личное Я, проявляется действие всех этих умов, позволяя человеческому уму быть умом не только воспринимающим и созерцательным (медиумическим), медитативным, но и производящим, творчески активным, находящим воплощение интенции на идее (духе) в медитации в проекте.
        Бессознательное ограничено сознанием. Откуда черпает бессознательное свой материал построения картины представления, выражения и переживания? Разумеется, из сознания, частью которого является. Видимость того, что оно находится за сознанием и является глубже и шире его объясняется тем, что сознание, точнее, человек в сознании не знает и не сознает себя значительное время, когда представляет не себя, но то, что происходит вокруг него в то время, когда он сосредоточен не на всем, а только на том одном, что привлекает его внимание, что ему интересно. И только некоторые, нет, единицы, способны благодаря развитию своего сознания касаться миров иных, то есть, сознаний иных существ, пусть даже эти существа не состоят из плоти и крови.
        Бог и человек (для тех, кому +100). Если думать о Боге, то нельзя не подумать о Нем как об Абсолюте. В этом  качестве Бог есть сверхсущее как единство бытия и не-бытия. Абсолют есть то, что есть само по себе. По отношению к Нему все остальное есть ничто, не есть, или есть не-бытие.  Другими словами, Абсолют ничем не ограничен или Он ограничен ничем, то есть, самим собой. Бог есть Податель благ, прежде всего, бытия для всего. Поэтому все есть в Нем, а не вне Его, есть как все или многое. Но оно, это все, не есть Он. Поэтому все ему имманентно, но Он всему трансцендентен, является для всего не просто посторонним, но потусторонним. Он есть Дух как Тот, Кто все проницает, все делает имманентным себе, но именно в этом качестве является трансцендентным материи как тому, из чего все состоит. Агентом Его как Духа в материи является душа: мировая душа для мира и человеческая душа для человека. Бог может проницать все то, что Сам же сотворил как Творец. Например, он сотворил человека из праха как из ничтожества материи, его элементарной основы и вдохнул в него дыхание жизни. И стал человек живой душой. То есть, он из плотского существа стал, превратился в одушевленное существо, не потеряв своей телесности. Пределом его становления как развития является душевное существо. Именно душа является в нем образом Бога, а подобием Его служит способность к творчеству, к созданию того, чего нет помимо него.
        Бог не может не быть еще и Спасителем, чтобы сохранить и принять в себя то, что он отпустил в мир как Дух для спасения того, в ком он есть, чтобы тот, оказался, был в Нем, вернулся в Самого Себя как уже не душа, а Дух. Тот, в ком не просто есть Дух, но стремится обратно в Бога, воскреснет в Боге. Разумеется, воскреснет не весь, не сам лично, но только как то, что было в нем от Бога, а было в нем от Бога его Личность как Я. Однако в человеке оно представлялось ему как его Я, а не Я Бога. Так вот это личное Я человека, его личность есть квазиипостась, иллюзия Я. Естественно, она сгорает в раю, который оказывается для человеческой личности адом. Человеческая личность превратится в пепел, Обратится в прах для того, чтобы показалось, открылось подлинное Я – Я Бога как Абсолюта. Всякое иное Я достойно удостаивается смерти как иллюзия ego, которое выдает себя частное за целое, ущербное за совершенное. Совершенствование личности обращается совершенством Бога и ничтожеством человека. Но человек может на время почувствовать себя самим собой в своем мире, в собственной душе. Бог попускает это. В этом проявляется Его милость. Чтобы человек почувствовал во времени себя личностью, личным Я Бог пожаловал в мир в качестве Спаса  - Иисуса Христа, - чтобы показать, что ждет человека, если он последует за Ним. Человека ждет неизбежно смерть. Но то, что есть в нем от Бога, не умрет, ибо Оно бессмертно. Это Дух. Дух является человеку в душе в Я, которое для явления человеку представляет Я Бога. Но человек по неведению, по своему недомыслию путает его со своим личным Я, которое является, но не есть Я.               
        Умный, хитрый, глупый (для тех, кому +18). Есть умные, есть и глупые. Умные - исключение из глупых правил. Есть и такие, которые не могут быть умными, но не хотят быть глупыми. Они глупы в меру, в самый раз. Прочие глупы больше, чем надо. Понятное, дело, кто умные, кто хитрые и кто глупые. Глупые – это те, кого оставляют в дураках. Кто оставляет? Хитрые. Хитрые добиваются успеха за счет глупых. Умные, вообще, находятся в стороне. Они посторонние и ближе всего к потусторонним, - к духам. У глупых на уме одна глупость. У них есть ум, но только как отрицательное явление. В этом качестве она дает повод для обмана.
        Умные водились давным-давно. Недавно они еще попадались, встречались. Теперь они не то, что не водятся, но даже не попадаются. В какое глупое время мы живем! Но так и должно быть: власть хитрая, народ лукавый. Это лицевая и оборотная стороны глупости. Люди глупы тем, что считают других еще глупее себя. Вот такая глупость их и подводит и оставляет в дураках. Чтобы не сглупить люди используют правила, понятия и идеи, в соответствии с которыми живут. Так народ живет по правилам, вульгарным обычаем, преданием. Начальство живет по понятиям, которые не понимает, а переживает, чует своим звериным нутром. И только единицы живут согласно идеям, как исключение, то есть, живут, чтобы творить, а не творят, чтобы жить, удовлетворять свои биологические потребности и социальные желания: получить признание и жить в свое удовольствие.            
        Говорят, слушают, объясняют и понимают. Все говорят, даже немые. Но не все слушают. Скажут: есть и глухие. Есть, но слушают, да не слышат и те, у кого должен быть слух. Они слышат не то, что говорят, но то, что хотят услышать. Многие путают то, о чем говорят, с тем, что об этом говорят. Как будто само собой понятно, что слова – это вещи, которыми их называют. Назвал вещь и уже знаешь не только, о чем говоришь, но и что это такое. Однако для того, чтобы различать слова и вещи необходимо еще знать, что есть мысли, которыми мы сводим и разводим их. Когда разводим, анализируем их, то объясняем, а вот когда сводим их вместе, то понимаем. Но умение объяснять еще реже встречается, чем умение слушать и молчать. Большинство умеет только болтать, не понимая ни того, что говорят, ни того, о чем говорят. Поэтому понимают единицы. Объясняют, понятное дело, те, кто владеет речью и знает значение слов, то есть умеет выбирать то значение слова, которое имеется в виду вещи, о которой говорят.
        Но не все слова называют вещи, которые можно увидеть наглядно. Есть и такие, с позволения сказать, «вещи», которые существуют не материально, а идеально. Конечно, не  смысле идеала, но существуют только в голове, то есть, в сознании. Еще сложнее понять, что те вещи, которые есть вне головы, есть и в голове, но уже не как сами вещи, а их представители для представления в образе и выражения в слове. Они находят выражение в слове не только как его значение, указание на то, о чем идет речь, но и как смысл этого слова в качестве что о нем можно сказать, какова его сущность.
        Многие этого не понимают, не понимают того, что понимаются не вещи или то, что принимается за них, но ими не является, вроде состояний сознания или абстрактных понятий, но смыслы как то, что вкладывается в представления о вещах или понятиях. Только представления понятий еще более непонятны, ибо представляются уже не глазами головы, но «глазами ума» - идеями. Правда, это не сами идеи как вечно живые идеальные существа, но то, посредством чего мыслятся вещи, не сами мысли. а формы вещей, их парадигмы, образцы, имеющие всеобщий характер в отличие от самих единичных мыслей. И здесь посредником между идеями выступают понятия, которыми  мысли узнают себя в идеях в виде ментального содержания, смысла (концепта). Если концепт есть содержание как смысл мысли, то понятие есть форма мысли не как ее начало (идея), причина, но как конец мысли, то в чем она не рождается, но напрягается, колеблется, живет, эрегирует. Умирает мысль не в понятии, а в термине, в котором застывает, «стоит колом».   Понятия имеют особый характер. Особенны посредники, сущи (в данном случае мысли) мысли, а идеи всеобщи. В современной философии идеи сведены (упрощены) к понятиям, ибо носят только служебное, инструментальное значение для достижения чисто материальных интересов. Как цели уже не творчества, а упражнения в самодовольстве они вытеснены материальными интересами или престижем («понтами») для достижения благоприятного статуса (положения в общественной биоте).
        Разделение видов человеческих занятий. Интересным вопросом является вопрос о том, чем человеческие занятия отличаются друг от друга, по какому критерию как принципу деления они разделяются, составляя прежде разделения единое нераздельное, пусть абстрактное, простое, но целое? Таким критерием может быть модальность как способ, образ существования занятия. Так, например, экономика есть занятие человека необходимым, приспособлением к окружающей среде. Напротив, политика есть уже возможное, предполагающее выбор средств и путей (методов) целедостижения.
        Другое дело, когда мы выбираем отношение уже не к необходимости или возможности существования, что зависит от самого человека как его выживание, приспособление к иному или проективное созидание как приспособление к себе иного, но к реальности, что находим в мифе, мистике, магии (ритуале), религии, науке и философии. Как они относятся, точнее, как человек, занимаясь ими относится к самой реальности, миру и Богу? Миф как сказка ориентирован на слух, на внимание к музыке мира, на вибрацию звуков космоса. Занимаясь сказом, рассказом, описанием мира, человек начинает представлять себе мир, в котором живет. Он видит то, чего прежде не видел, узнает и признает в мире себя как мировое существо. Так он ведает, мистически познает мир, сливается с ним, растворяется в нем. Это уже мистика как видение и ведание мира. Такая слитность совершается в магическом ритуале связи всего со всем, что возможно лишь при познании, основанном на принципе имманентности (присущности и причастности) всего всему. В этом магическом действии получает воплощение уже не возвышенное тяготение к целому, восхищение небом, но использование его в своих земных интересах.
        И вот когда человек понимает разницу между миром и самим собой, он находит высшую инстанцию, которая держит его с миром в одном месте и времени. Эта инстанция есть Бог. Он задает единое действие по отношниею к себе – служение только Ему верой и правдой (истиной), которую не скроешь (алетейя). Именно так вступают в строй занятий религия и философия с наукой. Религия ориентирует человека на Бога. Такая ориентация есть вера в него как в Творца, Создателя человека и мира и их Спасителя от самих себя. Здесь и возвращаются к человеку уже обновленными сказка как священное писанаие, мистика как священное предание (причастность Богу в представлении себя образом и подобием Бога)  и ритуал  как уже не оккульт (теургия), не служение с Богом миру, но культ  как служение Богу в миру и вне него. Иное дело философия. Она основана уже не на вере и тем более действии. Религиозная вера предполагает в качестве абсолютной предпосылки самой себя как веры в Бога веру в саму себя, в веру. Философия есть не вера, но мысль, а мысль не уверена в себе, она сомнительна. Она не послушна, как вера, на спрашивает с нее. К тому же она проистекает не из веры и тем более магического действия, ритуала священнослужения,  а из видения, но не глазами и даже не сердцем мистика, но умом, из умозрения не как актива, а как пассива, не вовлеченности (не ангажированности миром), созерцания с потусторонней суетному миру (пространству, космосу)  времени точки зрения вечности. Философ, занимающийся таким умным созерцанием с точки зрения идеи, и на самого себя смотрит как если бы (als ob) со стороны. Он смотрит на все и сомневается, думает, то это или не то, что есть и нужно ли ему оно, включая и его самого?
        Занимаясь дальше уже наукой, человек не просто верит или сомневается, думает, но знает, не есть мыслящий, но является ученым, имеющим знание, добытое не мышлением, но счетом, расчетом или чтением «книги природы» или культуры. Счет, чтение и письмо, описание мира не могут не привести человека науки от мира чувств в искусстве к миру техники как подражанию тому, что есть в мире вещей, а не в мире чувств к этим вещам. Техника – это действие человеческой фантазии в качестве изобретения (из обретения, находки) не в  согласии с миром чувств, а с миром вещей в строгом соответствии с законом их действия. Если в случае с наукой техника стала ее истиной, то в случае с философией идеология стала ее ложью. Философия следует тому, что нельзя скрыть. Напротив, идеология как стратегия использования идей в своих особых целях (класса, клана, корпорации), а не в целях общего блага (народа), утаивает то, что можно скрыть представлением. Если философия служит всеобщему, то идеология как превратная форма философии ищет свое.   
        Трансцендентный эгоизм и трансцендентный альтруизм. Эгоизм опасен не только в натуральной форме в качестве тривиального самодовольного мнения о самом себе как таком Я, которое признает таким только себя вокруг него (крайним случаем эгоизма является эгоцентризм – «Мое я есть центр мира»), но в супранатуральной форме уже не для тела, а для души, возомнившей себя ценром уже тонкого или даже сверхтонкого (духовного) мира. Ему благополучно (райски) противостоит альтруизм. Нас интересует супранатуральный альтруизм, который предполагает существование Я в качестве не своего, но всякого иного Я, что говорит о его всеобщности.   
        Превращенные формы массовой идеологии. Идеология – это система представлений массы народа, которые ему навязаны так называемыми популярными лицами. Именно в них, в этих лицах, народ выражает себя, думает и переживает, с них он берет пример, как следует жить не хуже, а лучше других людей.
       «Горбатого могила исправит». Действительно, человек может потерять все, даже свой итак ничтожный разум, но характер останется при нем. Как правило, это так называемый «тяжелый характер», да в придачу необходимые для выживания животные инстинкты. Горб – это и есть характер человека. И редко когда это крылья, сложенные у него на спине. В таком случае речь идет о легком характере. Чаще речь идет о том горбе, той характерной складке, которую при жизни не расправишь.
        Шаман. Шаман – это ученый начальной эпохи истории человечества. Шаман практикует магию – прото-науку. Он последовательно совершает заученные магические (научные) операции, сопровождая их описанием на особом (специфическом) шаманском (мифическом) языке. Слова его магичны. Им приписывается особая сила воздействия на человеческую и иную психику (душу) существ и духов вещей. Он вооружен только тем, что ему дала природа и духи, - своей экстрасенсорикой, тонкой душевной структурой, которой он чувствует, нет, чует души людей, скотов, зверей, трав и духов вещей. Он способен к эмпатии, к переживанию их состояний жизни и существования, а, следовательно, понимает их и поэтому способен на них воздействовать. Шаманом мог и может стать не каждый, а только особенный человек, который выделялся и выделяется из общины или коллектива людей своим необычным видом, сложным, тяжелым характером и обязательно телесным дефектом. Тонкая душевная организация шамана появляется в качестве компенсации его телесной недостаточности. 
        «Записки христианина» Льва Толстого (из «Дневника» за 1881 и 1887 гг.). Лев Толстой в записках называет себя христианином потому, что верит, что «религиозная истина – это единственная истина, доступная человеку, христианское же учение, считаю такой истиной, которая – хотят или не хотят признавать это люди – лежит в основе всех людских знаний, и не боюсь осуждения в гордости называния себя христианином, потому что я понимаю слова: я – христианин, иначе, чем они обычно понимаются» . Он признается, что четверть своей жизни провел в бессознательном состоянии, большую же часть ее был нигилистом. И только несколько лет назад, уже в пятидесятилетнем возрасте он стал верующим христианином. Таковым он считал не того, кто крестился, но кто понимает, что смысл человеческой жизни заключается в христианском учении. Толстой считает, что не исполнил еще этого учения, не стал лучше других людей, но он понял тому, для чего следует жить.
        В дневниковой записи за другой год, уже 1887, он раскрывает то, как понимает философский вопрос «Для чего следует жить?». Вот его слова: «1887. Человек употребляет свой разум на то, чтобы  спрашивать зачем  и отчего? – прилагая эти вопросы к жизни своей и жизни мира. И разум же показывает ему, что ответов нет. Делается что-то вроде дурноты, головокружения при этих вопросах (Жан-Поль Сартр это меланхолическое состояние души, сознания, чувства Я называл “la nausee”, что перевели на русский язык грубым словом «тошнота»). Индейцы (индийцы) на вопрос отчего (причинный вопрос почему)? говорят: Майа соблазнила Брама, существовавшего в себе, чтобы он сотворил мир, а на вопрос зачем (целевой вопрос для чего)? Не придумывают даже и такого глупого ответа. Никакая религия не придумала, да и ум человека не может придумать ответов на эти вопросы. Что ж это значит?
        А то, что разум человеку не дан на то, чтобы отвечать на эти вопросы, что самое задание таких вопросов означает заблуждение разума. Разум решает только основной вопрос как? И для того, чтобы знать как, он решает в пределах конечности вопросы отчего и зачем?
        Что же как? Как жить? Как же жить? Блаженно. 
        Этого нужно всему живущему и мне. И возможность этого дана всему живущему и мне. И это решение исключает вопросы отчего и зачем.
        Но отчего и зачем не сразу находится блаженство? Опять ошибка разума. Блаженство есть делание своего блаженства, другого нет» . 
        Выходит, Толстой не видит смысла в том, чтобы задаваться философскими вопросами: «отчего» и «зачем» в этой жизни, но следует задаваться теми вопросами человеку как конечному существу, которые имеют смысл в его настоящей,  то есть, земной, обыденной жизни. Это вопросы практического, прагматического характера, того, как следует жить. И сразу находит ответ: блаженно. Что за блажь?! И в самом деле, если живешь как блаженный,  то сакраментальные вопросы «отчего» или «почему» и «зачем» или «для чего» отпадают сами как ненужные. Они могут иметь место применительно к конкретной бытовой ситуации. Например, почему я такой нигилист? Ну, разумеется, потому, что не верующий. Или: для чего мне жить? Естественно, чтобы быть христианином. Это почему? Да, потому что в нем, в учении Христа, смысл человеческой жизни. Вот так: ни много, ни мало!
        Причем искомое блаженство не является даром, но его нужно заслужить, сделать. Вот слова самого Толстого: «Блаженство есть делание своего блаженства, другого нет». В этом утверждении (суждении, точнее, мнении) Лев Толстой, будучи эгоцентриком, взял да и проговорился: «своего блаженства». Так какой же ты настоящий христианин?! От такого мнения за версту «воняет» трансцендентальным (не трансцендентным) эгоизмом. Вот, оказывается, для чего, точнее, для кого следует жить, живя как блаженный, - для себя любимого! Толстой перепутал местоимения «сам», Я и существительное «самость». Да, ты должен сам как личность, самость (сущность человека, которая является как человечность) достичь блаженства, имеешь право на счастье. Но для чего? Для кого? Для Духа, Бога, который является в тебе как Я. Потому что именно через это явление тебе становится понятно, для чего следует жить. Бог является тому причиной как творец тебя. А ты тогда есть его образ и подобие. Его образ в тебе – душа, а ты Ему подобен в Я. Но ты не есть Я. Я является тобой. Ты явление, а не сущность Я. Потому что ты частность, а Я всеобщее. Разумеется, за тебя никто не будет блаженствовать. Кстати, блаженство дается человеку Подателем всех благ даром, а не делается приемщиком дара.
        Писатель, на себе примеряющий образ мыслителя, отказывает человеку в праве задаваться вопросами «почему» и «зачем», полагая их бессмысленными, видите ли, потому, благоразумные читатели, что они есть заблуждения разума. Глупо задавать такие вопросы. Следует не спрашивать, а делать. Так и слышишь  в дневниковой речи отголосок верного читателя романов Льва Толстого Людвига Витгенштейна. Следует не болтать о таких важных вещах, а молча делать дело. Что за дело такое дельное, сдельное? Как это что за дело?  То самое. Жить, как трудящийся: пахать в лаптях. Лев Толстой же был блаженным барином. Крестьяне удивлялись, глядючи на своего барина, хозяина: «барин то чудит, сам на себе пашет, - видать, блажной». Ну, конечно, он же для чего работает, - для делания блаженства. Во, как!
        Лев Толстой напомнил мне недавний разговор с другом, в частности его реплику о БГ, который, по мнению друга, живет как блаженный. С ним все ясно: богемная личность, увлекающаяся эзотерикой. Причем друг не осуждает его, а, напротив, хвалит: каждому свое. Но он другого склада. Ему нужно вопрос разрешить, как герою Федора Достоевского. Что же это за вопрос? Это вопрос о нем самом. Он есть. Но зачем он есть здесь и теперь? Тем более, почему еще есть, если прекратил уже развиваться? Его не соблазнишь блаженством. Блаженство есть блажь, соблазн, майя, как и этот мир тоже. Но верующему это невдомек. Он блажен уж тем, что чтит заповедь: чур меня, изыди, сатана со своими лукавыми вопросами.
       Пришельцы. Кого люди называют «пришельцами»? Что за простой вопрос! Конечно, люди называют пришельцами тех, кто пришел, когда не звали. Пришелец - это некто посторонний. В литературном произведении такой персонаж просто необходим, во всяком случае, он желателен.
        Религиозная вера, философская мысль и научное знание. Религия держится на вере. Вера есть явление уверенности как сущности веры. Уверен, то есть, что будет именно так, как знаю. Это отвечает тому определению сути веры, которое дает ей апостол Павел: «Вера есть уповаемых извещение, вещей обличение невидимых, как видимых» (или в синодальном переводе - «вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом (Евр. 11:1)). Здесь и участие в реализации того, что предвидится, и видение того, что не видно.   
        Опять читая «Дневник» Льва Толстого. Открываю дневник Льва Толстого за 15 сентября 1892 г. и читаю: «1) Говорил о музыке. Это наслаждение чувства, как чувства, как (sense) вкуса, зрения, слуха. Я согласен, что оно выше, т.е. менее похотливо, чем вкус, еда, но я стою на том, что в нем нет ничего нравственного, как стараются нас уверить.
        2) Соблазны не случайные явления, приключения, что живешь, спокойно, и вдруг соблазн, а постоянно сопутствующее нравственной жизни условие. Идти в жизни всегда приходится среди соблазнов, по соблазнам, как по болоту, утопая в них и постоянно выдираясь.
        3) Условия жизни, одежда, привычки, остающиеся на человеке – после того как он изменил жизнь, все равно как одежда на актере, когда он, среди спектакля, от пожара выбежал на улицу в костюме и румянах.
        4) Мы постоянно гипнотизируем самих себя. Предписываем себе в будущем, не спрашивая уже дальнейших приказаний при известных условиях, в известное время сделать то-то и то-то; и делаем» . Здесь Лев Николаевич связывает наслаждение музыкой с соблазном, с желанием этой самой музыки.
        Лев Толстой сводит музыку к занятию, доставляющему наслаждение. Причем такое наслаждение заразительно. Естественно, с такой гедонистической и заразительной точки зрения, все, что доставляет наслаждение соблазняет нас желанием достижения такого наслаждения. В этом смысле музыка соблазнительна. Но есть не только прекрасная, красивая музыка, которая нас привлекает, нам нравится. Есть еще духовная музыка, которая нас возвышает, вдохновляет на творчество, в том числе творение прекрасных артефактов, произведений, рождение нас как творцов в рукотворной или  идейной красоте сочинений. Вот такая возвышенная музыка нас не соблазняет, не искушает, но, наоборот, изумляет и пугает, если мы погружены в бытовую стихию эксплуатации и потребления.
        Искать и не найти. В познании человек обыкновенно ищет не то, что действительно не знает, но то, что знает не до конца. Такая естественная эпистемологическая установка познающего субъекта  сродни стратегии человека, потерявшего вещь. Он ищет ее не там, где реально потерял, а где именно заметил потерю, осознал пропажу. То есть, он ищет не там, где есть и где темно (бессознательно), а где светло, под фонарем (сознательно). Поэтому познание часто понимают как приращение познанного, а не сокращение непознанного.   
        Абсолют и душа. Абсолют – это Я или Абсолютное Я. Есть относительное Я. Это душа человека. Она имеет отношение к Абсолютному Я как относительное, человеческое Я. Как существует Абсолютное Я? Как такое Я, которое есть Единое Я многих относительных Я. Эти относительные Я есть вечно сущие Я, которые благодаря Единому Я взаимно проницают друг друга. В земном мире, в пространстве и во времени, они разделены и смертны вместе с со своим материальным телом. Что делает их как сущие волящие Я бессмертными? Разум. Разум есть тело абсолютного Я. Для относительных Я Абсолютное Я есть Иное. Но для Него эти относительные Я есть Не-Иное.
        Абсолютное Я – это Сверхсущее. Оно Сверхсущее  в том смысле, что трансцендентно любому сущему. Эта трансцендентность обращается для любого сущего его уничтожением, отрицанием. То есть, связь для самого сущего со Сверхсущим возможна только посредством ничто. Только перед лицом смерти для человека появляется Лик (Ипостась) Абсолютного Я, которого обычные (непосвященные в тайны трансценденции) верующие принимают за объект своей веры и называют «Богом». Философски (метафизически) определяя сущность Абсолютного Я, можно сказать, что это Я есть единство бытия и не-бытия. Он отсутствует, скрывается за относительными Я, открываясь, являясь в их виде, ибо они имманентны ему как их парадигма, образец. Относительные, человеческие Я подобны ему как Его подставки. То, что они подставляются под Него как константу Я в качестве переменных Я, не означает, что они не существенны. Напротив, относительные Я есть единственный способ существования Абсолютного Я в материальном мире, в котором посредством пространства и времени как сред их разделения вовне и внутри себя, они сосуществуют друг с другом, вступая в отношения соседства (синтагмы), противостояния (полемики, борьбы) и превосходства (парадигмы). 
        В духовном мире же, относительные Я как явления духовной сущности (духовности)  Абсолютного Я в качестве Духа прямо сообщаются друг с другом как духовные существа, ангелы. В этом смысле Абсолют есть связь духовных существ или идей, идейная связь разума. Тогда Абсолют является сущим всеединым, внешне явленным в виде личных Я, не отрицающим их существование в мире общения, но, напротив, утверждающим их признание, положительно допускающим и принимающим их наиболее репрезентативных  (подобных) представителей (личностей) среди мира людей.      
        Такое трансцендентно-имманентное толкование связи  Абсолюта и человеческого Я не то, что противостоит, но является другим, чем твоя  интерпретация. Ты полагаешь, что между Я Абсолюта (Бога) и Я человека существует другой способ (вид) связи. У тебя Бог получается проходным персонажем в твоем эволюционном сюжете обожения человека и, хочется сказать, очеловечивания Бога, но, нет, у тебя иное, - превращение Бога как Совершенного Существа как Предел Совершенства в Беспредельное Совершенствование. Получается, что предел как цель стремления всего является средством становления Бога. Являясь совершенством для всего, Бог для Самого Себя, по твоему, не есть Совершенство, ибо он как Предел для всего беспределен для Себя и есть Беспредельное. В чем он не ведает предела? По твоему суждению, в Ином, чем Он. Но что есть Иное для Бога? Неужели мир? Для тебя не мир. Но тогда что или кто? Другой Бог, человек уже как бог? Если Бог есть Я, то другое Я? Что делал Бог, когда не было человека? Для чего он сотворил человека? Для того, чтобы человек пришел на его место – место Я? Где тогда будет место того, кто прежде был Богом? Иное? Это что такое? Беспредельность. Чего? Предельности? Но это нонсенс. К чему ведет самопротиворечивость такого сочетания: беспредельная предельность. Минимум смысла здесь сводится к не самокритичности предела.  Или, напротив, предельная беспредельность? Но это максимум хаоса, одна суета. Что может быть совершеннее Бога, если Бог есть предел совершенства. Что означает быть другим Богом? Не таким безучастным, невозмутимым. Это иное, чем быть совершенным или не совершенным? 
        «Боюсь ли я смерти»? В «дневнике» за 1904 г. Лев Толстой задается этим вопросом: «Боюсь ли я смерти?» и отвечает так: я боюсь смерти как путешественник, который смотрит на его поезд, падающий с большой высоты вниз в море. Этот путешественник думает о том, что надо переменить способ перемещения и вздыхает с облегчением: «В этот раз пронесло» . Так Толстой думает о своей смерти, записывая мысль в дневник.
        О жизни и смерти. Продолжаю читать и комментировать мысли Льва Толстого из дневника. Вот запись от 7 марта 1904 г. в Ясной Поляне: «1) Вся сансара, т. е. суета жизни, все событiя, какъ ни кажутся разнообразны для каждаго человека, въ сущности однозначущи, равны для всехъ людей: сложная ли, длинная ли жизнь, или простая и короткая. Все родятся, живутъ, умираютъ, и время и событiя не имеютъ значенiя. Важно и составляетъ сущность жизни одно: уясненiе сознанiя, я сказалъ бы: очищенiе того стекла, черезъ к[оторое] смотритъ человекъ на мiръ, вернее же выработка того глаза, того органа, кот[орымъ] человекъ, вообще живущее существо видитъ, познаетъ мiръ.
        2) Прекрасная пословица: живой живое и думаетъ, т. е. что пока человекъ живъ, онъ не можетъ весь не отдаваться интересамъ этого мiра. Отъ этого такъ страшна смерть, когда человекъ, полный жизни, думаетъ о ней. Когда же приближается смерть раной, болезнью, старостью, челов[екъ] перестаетъ думать о живомъ, и смерть перестаетъ быть страшною.
        3) Смерть — это захлопнутое окно, черезъ к[оторое] смотрелъ на мiръ, или опущенныя веки и сонъ, или переходъ отъ однаго окна къ другому.
        4) Чемъ глупее, безнравственнее то, что делаютъ люди, темъ торжественнее. Встретилъ на прогулке отставного солдата, разговорились о войне. Онъ согласился съ темъ, что убивать запрещено Богомъ. Но какже быть? — сказалъ онъ, придумывая самый[80] крайнiй случай нападенiя, оскорбленiя, к[оторое] можетъ нанести врагъ. — Ну, а если онъ или осквернить или захочетъ отнять святыню?
        — Какую?
        — Знамя.
        Я виделъ, какъ освящаются знамена. А папа, а митрополиты, а Царь. А судъ. A обедня. Чемъ нелепее, темъ торжественнее.
        5) Виделъ сонъ. Я разговариваю съ Гротомъ и знаю, что онъ умеръ, и всетаки спокойно, не удивляясь, разговариваю. И въ разговоре хочу вспомнить чье-то сужденiе о Спенсере или самаго Спенсера, что тоже не представляетъ во сне различiя. И это разсужденiе я знаю и говорилъ уже прежде. Такъ что разсужденiе это б[ыло] и прежде и после. — То, что я разговаривалъ съ Гротомъ, несмотря на то, что онъ умеръ, и то, что разсужденiе о Спенсере б[ыло] и прежде и после и принадлежало и Спенсеру и другому кому-то — все это не менее справедливо, чемъ то, что б[ыло] въ действительности, распределенное во времени. Во сне часто видишь такiя вещи, к[оторыя], когда ихъ на яву распределяешь во времени, кажутся нелепыми, но то, что о себе узнаешь во сне, зато гораздо правдивее, чемъ то, что о себе думаешь на яву. Видишь во сне, что имеешь те слабости, отъ к[оторыхъ] считаешь себя свободнымъ на яву, и что не имеешь уже техъ слабостей, за к[оторыя] боишься на яву, и видишь, къ чему стремишься. Я часто вижу себя военнымъ, часто вижу себя изменяющимъ жене и ужасаюсь этого, часто вижу себя сочиняющимъ только для своей радости.
        Сонъ, к[оторый] я виделъ нынче, навелъ меня на мысль о томъ. Сновиденiя ведь это — моменты пробужденiя. Въ эти моменты мы видимъ жизнь вне времени, видимъ соединеннымъ въ одно то, что разбито по времени; видимъ сущность своей жизни: — степень своего роста» .
        Общее впечатление от прочитанного такое: Лев Толстой видит в жизни, как он пишет, «уясненiе сознанiя, очищенiе того стекла, черезъ которое смотритъ человекъ на мiръ». Это и есть жизнь. Смерть – это «захлопнутое окно, черезъ которое смотрелъ на мiръ, или опущенныя веки и сонъ, или переходъ отъ однаго окна къ другому». Кратко: смерть – это сон. Далее: «сновиденiя ведь это — моменты пробужденiя. Въ эти моменты мы видимъ жизнь вне времени, видимъ соединеннымъ въ одно то, что разбито по времени; видимъ сущность своей жизни: — степень своего роста». Выходит, по Толстому, умирая, мы пробуждаемся (момент смерти – момент пробуждения), то есть, видим жизнь вне времени, видим соединенными в одно то,что разбито по времени. Что же разбито во времени? Сознание. Что же мы уясняем сознанием? Степень своего роста в жизни.
        Другая мысль Толстого как пояснение пословицы  «живой живое и думаетъ»: Страшно живому думать о смерти, ввиду того, что он привык думать о живом. Но пришла смерть и человек перестал думать о жизни и бояться смерти.
        Еще одна мысль Толстого: «то, что о себе узнаешь во сне, зато гораздо правдивее, чемъ то, что о себе думаешь на яву». Почему? Потому что видим в целом (в вечности) то, что разбито во времени.
        И последнее: «смерть — это захлопнутое окно, черезъ которое смотрелъ на мiръ, или опущенныя веки и сонъ, или переходъ отъ однаго окна къ другому». Не является ли смерть таким переходом от одного окна (материальной жизни в качестве человека)  к другому окну (духовной жизни в качестве ангела)?
        P.S. Духовные люди, спроси их, думают о мыслях, а плотские люди думают, точнее, хотят покушать, поспать и опорожниться. И больше ничего.
        Бессознательная старость. Старики и старухи спят и не видят сны. Видят сны те, кто живет сознательно, ибо у них есть память ( и прошлое)  и мечты (и будущее). У многие (не у всех) стариков ни того, ни другого уже нет, а есть только момент времени перед смертью, короткое, как их ум, настоящее. Многие из них, особенно впавшие в старческий маразм и находящиеся в состоянии деменции (слабоумия), представляют собой «живые трупы». «Умные» такое настоящее растягивают в целую вечность.
        Отдельно существующее в движении. Продолжаю читать «Дневник» Льва Толстого. Вот что он пишет 3 января 1904 г. в Ясной Поляне: «2) Я сначала думалъ, что возможно установленiе доброй жизни между людьми при удержанiи техъ техническихъ приспособленiй и техъ формъ жизни, въ к[оторыхъ] теперь живетъ человечество, но теперь я убедился, что это невозможно, что добрая жизнь и теперешнiя технич[ескiя] усовершенствованiя и формы жизни несовместимы. Безъ рабовъ нетолько не будетъ нашихъ театровъ, кондитерскихъ, экипажей, вообще предметовъ роскоши, но едва ли будутъ все железн[ыя] дороги, телеграфы. A кроме того, теперь люди поколенiями такъ привыкли къ искусственной жизни, что все городскiе жители не годятся уже для справедливой жизни, не понимаютъ, не хотятъ ея. Помню, какъ Юша Оболенскiй, попавъ въ деревню во время мятели, говорилъ, что жизнь въ деревне, где заносить снегомъ такъ, что надо отгребаться, невозможна. Теперь есть люди, и это те, к[оторые] считаются самыми образованными, к[оторые] удивляются не тому, какъ могли люди устроиться такъ, что для нихъ нетъ ни мятел[ей], ни темноты, ни жара, ни холода, ни пыли, ни разстоянiя, какъ живутъ городскiе люди, а удивляются тому, какъ это люди, живя среди природы, борятся съ ней.
        3) Движенiе есть иллюзiя, необходимо вытекающая изъ нашей отделенности. Признать смыслъ жизни въ нашемъ отдельномъ совершенствованiи (расширенiи пределовъ) нельзя, п[отому] ч[то] всякое совершенствованiе, всякое расширенiе есть ничто среди безконечнаго пространства и времени; признать смыслъ жизни, какъ я делалъ это прежде, въ прогрессе — единенiи существъ, опять нельзя, п[отому] ч[то] опять всякое единенiе въ виду безконечности пространства и времени есть ничто. Такъ что жизнь наша есть движенiе только для насъ, но въ действительности жизнь неподвижна.
        Для чего-то я есмь отделенное отъ всего другаго духовное существо, которому кажется, что оно движется среди движущихся существъ, между рожденiемъ и смертью. Существу этому несомненно твердо, хорошо только въ той мере, въ кот[орой] оно сознаетъ свою духовность. Сознанiе же этой духовности кажется ему расширенiемъ его пределовъ. И потому я признаю это сознанiе своей духовности или расширенiе пределовъ своимъ закономъ, или волей Того, кто поставилъ это духовное существо, составляющее мою жизнь, въ условiя отделенности. Отделенность духовнаго существа и кажущееся расширенiе своихъ пределовъ не имеетъ для меня никакого смысла, но смыслъ этотъ, недоступный для меня, долженъ быть и есть. — Въ этомъ-то, въ томъ, что жизнь моя имеетъ непонятный для меня, но глубокiй смыслъ, въ этомъ истинная и необходимая людямъ вера. Я верю, что есть Тотъ, для Кого моя жизнь имеетъ смыслъ, и есть смыслъ въ моей жизни         Теперь мой комментарий избранных мест из дневника Льва Толстого. По второму пункту относительно искусственной жизни городских (цивилизованных) людей. Об этой жизни Толстой судит, следуя Жан-Жаку Руссо, с точки зрения сельского жителя, живущего естественной жизнью в своем поместье в качестве хозяина (барина). Он замечает, что прогресс цивилизованной жизни оплачен социальной несправедливостью, обеспечен работой рабов (трудящихся) на господ, живущих благами цивилизации, произведенных не ими. Вот езжайте в деревню и воочию увидите, как трудовые люди борются с природой. Ваша искусственная жизнь скрывает от вас тех, кто ее обеспечивает. Как тут не вспомнить современника Льва Толстого англичанина Герберта Уэллса с его описанием жизни в романе «Машина времени» будущего  прекраснодушных элоев, этих потомков нынешних господ, живущих трудом морлоков – потомков настоящих трудящихся. Морлоки живут в пещерах под землей и выбираются на землю ночью, чтобы питаться элоями – дневными жителями земли. Вот какой «социальный прогресс» («добрая жизнь») ждет несправедливую техническую цивилизацию в будущем, согласно умонастроению Толстого и Уэллса.
        По третьему пункту, уже не социальному, а метафизическому, следует сказать, что  Лев Николаевич признается в том, что его «отделенность» как духовного существа, то есть, нашим языком «индивидуальная сингулярность» бессмысленна, ибо индивидуальное совершенствование, к которому склоняет современная цивилизация, предполагает кажущееся расширение своих пределов (экстенсивность роста, расширение жизненного пространства и сознания). Казалось бы, Толстой как «патриарх естественности»   должен такому цивилизованному  индивидуализму противопоставить естественную личную сопричастность (партикулярность) общему, но он обращается к вере, ибо «жизнь моя имеетъ непонятный для меня, но глубокiй смыслъ, въ этомъ истинная и необходимая людямъ вера». Если непонятно, то обязательно глубоко. Какая изумительная логика. Во что же, точнее в кого он тогда верит? Ну, разумеется, «я верю, что есть Тотъ, для Кого моя жизнь имеетъ смыслъ, и есть смыслъ въ моей жизни». Для таких «мыслителей», как Лев Толстой, Бог являтся последним аргументом в личном размышлении.
        И почему это цивилизованный индивидуализм с расширением собственных границ бессмысленен? Потому что Толстой не находит ничего лучше, чем следуя Блезу Паскалю, обессмыслить конечное расширение индивидуума бесконечностью пространства и  времени, в которых происходит это движение расширения отделенного существа. Ведь путем расширения конечное отделение не преодолевается, ибо расширение не бесконечно  в силу своего индивидуального, частного характера. Какая плоская, рассудочная логика мыслителя-морализатора. И, вообще, движение есть иллюзия. Толстой: «Движенiе есть иллюзiя, необходимо вытекающая изъ нашей отделенности». Воистину, стоило человеческой мысли развиваться, чтобы вернуться опять к элейским неподвижникам и их эпигонам.   
        Два ума. 6 января Лев Толстой записывает  в дневник следующую мысль: «1) Два ума: ум в области материальной – наблюдения, выводы, рассуждения о наблюдаемом, и другой ум в области духовной: отношение к богу, к людям, другим существам, нравственные требования… Большей частью, даже всегда, чем больше один ум, тем меньше другой». Вот оказывается, откуда вырос Мих. Мих. Бахтин с его противопоставлением лица и вещи. Одно удручает – склонность Толстого к арифметике: 1), 2), 3) etc. Дает о себе знать его директивный рассудок, с которым он даже в своих художественных произведениях никак не может расстаться. Одним словом, писатель-моралист. Литературный пророк. Проповедник. И все же, даже такой плоский мыслитель, верящий в глубину непонятного, оригинален и может насочинять «горы» интересных мыслей. Что уж говорить о современных авторах, которые возвышенное опошляют и пошлое возвышают в своих фантасмагориях о духах как о вампирах. Попса для избранных, так сказать. Или избранное для попсы? Да, какая разница: «хрен редьки не слаще».   
        Переживание – это претворение (пережевывание), превращение внешнего ощущения и пограничного представления во внутреннее восприятие  самого себя.
       Современные люди. Современные люди отвыкли от естественной жизни на природе (на природе бывают редко, только на пикнике) и в природе, и привыкли к искусственной (технической) среде обитания. Они забыли, кто или, лучше сказать, что  их окружает.  Поэтому они считают неприличным и просто оскорбительным сравнение себя с животными, то есть, живыми, естественными существами. Порой их «техническая, цивилизованная  дикость» доходит до того, что они считают  не толерантным (нетерпимым) называть животных «животными» и соответствующим (снисходительным, не равным, но не злобивым) образом к ним относиться. Напротив, по их мнению, и животных следует полагать «людьми», «цивилизованными существами», например, обезьян,  в частности, горилл, бьющих себя в грудь от сознания собственной значимости, когда их выпускают из зоопарка.
        Желать хорошего или бороться с плохим. Продолжаю читать дневнвики Льва Толстого. Перешел к дневнику за 1905 г. Вот что он пишет на новый год: «Бездна народа, и я усталъ отъ нихъ. Но радъ тому, что какъ появленiе письма, такъ и это непрiятное скопленiе вызываетъ не неудовольствiе, a поощренiе къ внутрен[ней] работе: поступить наилучшимъ образомъ по отношенiю къ тому, что непрiятно. Думалъ какъ разъ объ этомъ:
        1) Мы гадаемъ, ищемъ, желаемъ счастiя, т. е. такихъ условiй, при к[оторыхъ] намъ бы было хорошо, а между темъ намъ хорошо можетъ быть только отъ нашего усилiя побороть то, что намъ нехорошо. Такъ что выходитъ совершенно обратное того, что мы думали: то самое, что мы называемъ счастьемъ: здоровье, богатство, слава, красота, все это — Капуи, все это ослабляетъ нашу энергiю, устраняетъ возможность или, по крайней мере, не вызываетъ потребность проявить усилiе, — то самое, что даетъ истинное благо. И обратно: все, что считается несчастiемъ, вызываетъ эти усилiя. На этомъ зиждется и то ужасное заблужденiе, что внешнiя формы обществ[енной] жизни есть благо, и надо устраивать ихъ. — Хочется сказать парадоксъ, что чемъ лучше формы обществ[енной] жизни, темъ ниже и умы и характеры людей (Америка до освобожд[енiя] негровъ). Искать того, что называется счастл[ивыми] условiями жизни: богатства, славы, здоровья, красоты, привлекательности, это все равно, что согреваться у печки, а не здоровымъ трудомъ на свежемъ воздухе.
        2) Устройство внешнихъ формъ обществ[енной] жизни безъ внутрен[няго] совершенствованiя — это все равно, что перекладывать безъ известки, но на новый манеръ, разваливающееся зданiе изъ неотесанныхъ камней. Какъ ни клади, все не будетъ защищ[ено] отъ непогоды и будетъ разваливаться».
        Комментарий: У Толстого в понимании жизни дух есть связь как целое внешних частей тела жизни.
        «3) Постепенное уничтоженiе пределовъ вещества и движенiя, съ к[оторыми] связана была духовная сущность, когда все больше и больше сознаешь эту сущность, должно быть радостно; и я испыты[ваю] это.
        4) Жизнь есть переездъ на коне отъ какого-то однаго места, о кот[оромъ] я не помню, до какого-то другого, кот[ораго] я не знаю, но кот[орое] будетъ то, подле кот[ораго] конь станетъ, и надо будетъ слезать. Или лучше: переездъ на корабле, на к[оторый] я селъ, не знаю, когда, но съ кот[ораго] придется слезть или когда велитъ капитанъ, или когда доедешь до последней пристани.
        Помни, что ты въ пути, что всякую минуту можешь быть ссаженъ, и что во всякомъ случае долженъ будешь слезть на последней пристани (70, 80, 90, 100 летъ), и что во время пути надо, чтобы не было плохаго, исполнять требованiя капитана. Сначала весело, ново, и забываешь, что плывешь, потомъ все больше и больше понимаешь свое положенiе, привыкаешь къ нему и, подъезжая къ пристани, сжился съ товарищами, полюбилъ ихъ, и тебя полюбили, но веришь капитану, к[отор]ый верно говоритъ тебе, что тебе тамъ, где онъ тебя ссадитъ, будетъ также хорошо, какъ и на корабле».
        Писатель думает и пишет образами здания общественной жизни, части которого в виде неотесанных камней сцепляет цемент («известк» в его терминологии), коня или корабля, несущих их пользователя по жизни к ее неминуемому, но не определенному во времени финишу – смерти. 
        В дневнике на второй день нового года Толстой записывает: «Здоровье лучше. Гости свалили. На душе радостно. Нынче, гуляя, думалъ:
        1) Жизнь представляется въ освобожденiи духовн[аго] начала отъ оболочки плоти, — вотъ такъ:
 
        Мож[етъ] быть и такъ:
 
        Чемъ больше плоти, темъ меньше возможности общенiя, слiянiя съ другими.
 
        Процессъ жизни отделенной — въ освобожденiи отъ плоти; процессъ жизни общей — въ слiянiи, въ совокупномъ освобожденiи отъ плоти. Какъ въ личной, отдельной жизни освобожденiе отъ плоти, сама плоть и движенiе только кажутся, такъ и въ совокупной жизни это освобожденiе только кажется. Жизнь человека, моя жизнь уже вся есть освобожденная отъ плоти, какова она въ конце жизни; также уже есть и вся освобожденная отъ вещества и времени жизнь совокупная всего человечества, всего мiра. Мне она только кажется вещественной и движущейся, т. е. въ пространстве и времени. Для существа же не отделеннаго, какъ я, для начала жизни, для Бога, она есть вне вещества и не движется. То, что Все состоитъ изъ отделенныхъ и потому вещественныхъ и движущихся существъ (для нихъ самихъ), делаетъ то, что для всехъ этихъ отделенныхъ существъ есть жизнь, есть участiе въ божественной жизни. — Не ясно, не хорошо выражено, но все такъ, какъ я думаю».
        Толстой пишет в дневнике как заправский идеалист, когда уговаривает себя освободиться от своей плоти. К чему такие уговоры, тем более, если взять не отдельную, личную жизнь, но жизнь совокупную. Ну, как могут отделенные, вещественные и движущиеся существа освободиться от плоти, если они и есть эта плоть. Дух же в них, но он не их. Для них освобождение от плоти – это освобождение от себя. 
        Через восемнадцать дней Толстой возвращается к своему дневнику, в который записывает «думалъ вотъ что: 1) въ сновиденiяхъ я облекаю свои ощущенiя жизни (ведь все происходить въ полупросыпаньи) въ те образы воспоминанiя, к[отор]ые я собралъ въ бдящемъ состоянiи. Во что я облекаю мои ощущенiя въ жизни? Ведь ощущенiя — только ощущенiя прикосновенiя волнъ эфира, воздуха или самаго тела. Если эти ощущенiя облекаются въ образы, чувства, какъ будто воспоминанiя, то только п[отому], ч[то] я въ прежней жизни набралъ эти образы и воспоминанiя. Не въ этой жизни, а въ прежней или въ какой-то вне этой жизни, п[отому] ч[то] съ первыхъ моментовъ сознанiя я одно люблю, понимаю, другое не люблю, не понимаю. Неясно, но что-то есть».
        Здесь в первом пункте своего размышления Лев Толстой делает недопустимый с точки зрения ученого материалиста перенос человеческих (земных) чувств этого мира на чувства мира иного, который (тот мир) человек не знает. Откуда Толстой знает иной мир? Ему кажется иным мир, отвлеченный от представления Толстого вне себя. Когда это представление как отношение толстовского взгляда на мир схватывается само по себе (в себе), то мир удваивается. Появляется мир сознания в сознании. Появляется настоятельная необходимость сознающего сделать этот мир миром для себя, своим миром, то есть, миром сознательным, в который можно эскапировать, убежать, укрыться в нем, спрятаться от большого, внешнего мира. Зачем? Затем, что в общем мире нет привилегированного места для сознательного существа. Такое место в нем есть для животных («плотских» в терминологии Толстого) существ. Сознательное существо оказывается в нем на обочине, на маргиналии для наблюдения. Оно не живет, а только наблюдает, как живут другие менее развитые существа, ибо этот мир предназначен для примитивных существ.   Поэтому душевные существа и скрывается в самих себе, в своем сознании. Их мир - мир сложных душ,, в частности, эпилептоидов и прочих рефлексивных «личностей», вроде Толстого, склонных к навязчивому состоянию самокопания в себе, получает прописку в нем (в сознании) в качестве мира духов или духовного мира. 
        Дальше Лев Николаевич продолжает свое размышление: «2-е то, что сонъ похожъ на жизнь темъ, что какъ во сне бываютъ несколько степеней пробужденiя: думаешь, что проснулся, а только перешелъ изъ более полнаго забвенiя въ менее полное. И бываетъ еще то, что особенно похоже на жизнь, это — то, что становится во сне мучительно тяжело, и делаешь усилiе сознанiя, и просыпаешься къ большей реальности. Я несколько разъ такъ просыпался въ жизни. Думаю, что предстоитъ теперь только последнее, въ этой жизни, пробужденiе — смерть.
        4) Человеку посредствомъ движенiя своего сознанiя дана возможность общенiя со всемъ проявляющимся въ другихъ существахъ — людяхъ, животныхъ, растенi[яхъ] — сознанiемъ. Для Бога нетъ движенiя, все уже есть и ничто не изменяется; для человека же это движенiе, возможность измененiя даетъ благо. (Совсемъ неясно. Такъ записано. Теперь не помню.)
        5) Жизнь въ матерiи проявляется движенiемъ, разрушающимъ матерiю. (Чепуха.)».
        Комментарий: на втором шаге своего размышления Толстой сравнивает сон с жизнью относительно степеней пробуждения сознания от сна с полного забвения до менее полного как отражений степеней возрастания сознания человека до самосознания и осознания более реальной реальности, чем его земная жизнь. Интересная мысль. По мнению Толстого, которое он излагает на четвертом шаге своего размышления, сознание является каналом мгновенной связи с другими сознательными существами, находящимися на значительном расстоянии, препятствующем физическому контакту с ними. Но как они могут общаться с ними? 
        Следующий (пятый) шаг в рассуждении Толстого является проходным, ибо в содержательном плнае тривиален: само собой изменение (движение) в мире не только создает, но и разрушает материальные вещи.    
        Толстой дальше пишет: «6) Намъ легко видеть теперь обманъ церкви, когда мы уже вне ея; но мы не видимъ точно такого же обмана того, что называется наукой, п[отому] ч[то] мы въ немъ.
        7) Главное и самое нужное для религiозной жизни — сознанiе (это знали давно уже все люди) того, что мы не стоимъ, а нетолько движемся, но летимъ (какъ хотите, вверхъ или внизъ) съ страшной быстротой. Совсемъ другое отношенiе къ жизни, если знаешь или если не знаешь, не помнишь этого. Только забывая это, люди хватаются руками, стара[ясь] удержать то, мимо чего пролетаютъ. Нельзя хвататься, руки оторветъ.
        8) Надо помнить, что мы не на месте, а плывемъ на большомъ параходе, и у капитана есть неизвестный намъ списокъ, где и когда кого высадить. Пока же насъ не высаживаютъ, что же мы можемъ делать другаго, какъ только то, чтобы, исполняя законъ, установленный на параходе, стараться въ мире, согласiи и любви съ сотоварищами провести определенное намъ время.
        9) Общественный прогрессъ истинный — въ большемъ и большемъ единенiи людей. Для единенiя людей нужны три вещи: 1) сила, кот[орая] заставляла бы людей соединяться, также, какъ для того, чтобы камни сложились въ зданiе, нужно, чтобы были люди каменщики, к[оторые] соединяли бы эти камни. Эта сила есть помимо воли людей: ихъ дело только не мешать проявленiю этой силы любви. 2) что нужно, это то, чтобы люди [для того, чтобы] могли соединиться, не имели бы свойствъ, отталкивающихъ ихъ другъ отъ друга: пороковъ, страстей, себялюбiя, также, какъ для того, чтобы сложить зданiе изъ камней, надо обтесать ихъ, чтобы въ нихъ не было неправильныхъ формъ. И третье, что нужно, это то, чтобы, соединившись, люди сознавали бы необходимость и благо этого соединенiя, и чтобы это сознанiе держало ихъ вместе также, какъ известь или цементъ держитъ вместе камни зданiя. Первое — стихiйная сила, второе — самосовершенствованiе, третье — религiя.
        10) Я — только сознанiе, т. е. нечто духовное, но я могу сознавать и себя какъ тело и какъ движенiе. (Неясно, не помню, что.)» .
        Комментарий. На шестом шаге размышления Толстой уличает в обмане уже не церковь, а науку. Интересно, в чем этот обман проявляется? В том, что науку признают «решалой» всех проблем?
        На седьмом шаге рассуждения Толстой почему то утверждает, что главное для  религиозной жизни – это сознание? Для него да, но не для большинства верующих. Для них оно как раз мешает им жить религией. Чем меньше ты думаешь, «грузишь» сознание, тем крепче веришь, меньше сомневаешься.
        Восьмой шаг в рассуждении  есть повтор первого шага размышления от второго января того де года с теми же образами (корабля- парохода) для сравнения.
        Девятый шаг в рассуждении Толстого от двадцатого января 1905 г. связан с темой социального прогресса. Как полагает граф Толстой он возможен, если между людьми будет действовать закон любви как закон связывания цементом или известью симпатии, дополняемый законом нейтрализации силы вражды или антипатии путем, так сказать, обтесывания камней (людей) общественного здания, стесывания с них примеси порока. Если первый закон есть закон человеческого естества или стихийная сила, то второй закон есть закон улучшения или самосовершенствования человека. Третьей силой общественного прогресса должна быть сила религия, понимаемая Толстым как сила сознания. Сила сознания есть сила единения закона любви и закона борьбы с пороком. Сознание есть у всех тех, кто способен верить, надеяться и любить.
        И, наконец, десятый шаг в размышлении касается сознания как Я, которое по суждению Толстого имеет духовный характер, духовно, или не материально, хотя Толстой признает, что сознает не только свой дух, духовность как сущность духа, смешивая с ним свою душу, но и свое тело и его действие. Как его понять? Так: человек становится Я и в этом качестве духа следит, сознает движение своего тела. Но тогда он является телесным духом или духом тела, точнее, духом в теле или душой.
         Одно дело Я в качестве духа в теле как душа, ограниченная условиями материального (телесного) существования в пространстве и времени. Другое дело существование Я вне тела в виде чистого духа. Дух не ограничен ничем, только собой как Я. Причем все остальное для него есть иное Я как Я другого духа. Дух существует вне пространства и времени, в вечности. Для вечного Духа или Бога, по Толстому, нет движения, ибо для него уже все есть. Человеку доступным для понимания в таком духовном существовании может быть то, что ассоциируется с существованием в качестве сознания.
        Мыслящее тело (мыслящая материя) и телесный дух (душа в теле). Учителя философии говорят, что человека принимают за мыслящее тело материалисты, ибо согласно их суждению главное (основа) в человеке – это материальное тело, обладающее или имеющее такое свое качество как мысль, мышление, разум. Напротив, идеалисты в речи таких учителей мысли представляют человека уже в качестве телесного духа. Поэтому они являются спиритуалистами, полагающими человека воплощенным духом или душой, облеченной материальным телом, то есть, являющимся материализованным духом. Говорят, есть еще реалисты. Это те, кто признает равную реальность и за миром идей или духов, и за миром материальных вещей.      
   

ОКТЯБРЬСКИЕ ЗАМЕЧАНИЯ
        Многомыслие. Продолжаю читать «Дневники» Льва Толстого. Разумеется, читаю не только его, но он больно задевает мое сознание. Не могу не обратить на него свое внимание. Вот что, например, он пишет в 1907 году 14 января в Ясной Поляне: «Все эти две недели б[ылъ] нездоровъ и сейчасъ еще не поправился. Все это время читалъ: Плутарха. Montaigne, Валышевского, вчера о Павле и нынче окончилъ Memorabilia. Очень интересно сличить высоту нравственнаго пониманiя съ простотой жизни, съ малой степенью развитiя технической стороны. Теперь эта сторона такъ далеко ушла, а нравственная такъ отстала, что безнадежно возстановить правильное отношенiе. Кое что записывалъ за это время, но ничего не могъ работать. Начатый и детскiй и большой новый Кругъ чтенiя кажутся мне непосильной взятой на себя работой. Записать надо много и, кажется, порядочнаго.
        1) Нынче думалъ о томъ, что невозможно спокойно жить съ высокимъ о себе мненiемъ, что первое условiе и спокойной и доброй жизни это — то, что говорилъ про себя Францискъ, когда его не пустятъ. И нынче все утро б[ылъ] занять этимъ уменьшенiемъ своего знаменателя. И, кажется, не безполезно: живо вспомнилъ въ себе все то, что теперь осуждаю въ сыновьяхъ: игрецкую страсть, охоту, тщеславiе, развратъ, скупость... Главное, понять что ты — самый ниже средня[го] уровня по нравственности, слабости, по уму, въ особенности по знанiямъ, ослабевающiй въ умствен[ныхъ] способностяхъ человекъ, и не забывай этого, и какъ легко будетъ жить. Дорожить оценкой Бога, а не людей. Признавать справедливость низкой оценки людей.
        2) Есть только два пути жизни: жить для радостей тела, ставить выше всего эти радости, или жить для души, ставить выше всего радости духа. При следованiи первому пути радости есть, но они кратковременны, и чемъ дальше, темъ оне слабее и реже, и кончается ужасомъ смерти и самымъ губительнымъ для радост[ей] тела концомъ: страданiями и смертью. При следованiи второму пути радость не прекращается, и чемъ дальше, темъ радости больше, и кончается высшей радостью — смертью.
        3) Какъ страшно должно бы быть человеку чувствовать себя однимъ среди мiра, отделеннымъ отъ всего! Если бы — какъ онъ ни заблудился — человекъ не чувствовалъ бы свою духовную связь съ мiромъ, съ Богомъ, онъ не могъ бы жить. Если же онъ теряетъ сознанiе этой связи, онъ не можетъ жить и убиваетъ себя. Это объяснен[iе] почти всехъ самоубiйствъ.
        4) То, что многiе люди, огромное большинство людей, называютъ поэзiей, это только неясное, неточное выраженiе глубокихъ мыслей (Walt Whitman и др.). Стихотворецъ скажетъ неясно и неопределенно то, что ясно и определенно выражено у Канта, н[а]п[римеръ], что Бога мы познаемъ только по сознанi[ю] закона Его, — и люди въ восхищенiи отъ произведенiя стихотворца, въ особенности п[отому], ч[то] оно не обязываетъ. (Не вышло).
        5) Рабочiе, вообще бедные, не добрее, a скорее, злее богатыхъ — осуждаютъ, завидуютъ имъ. Этимъ-то они жалки больше, чемъ своей бедностью. Богатые же всегда безнравственнее бедныхъ, пользуются ихъ трудомъ, живутъ въ праздности и этимъ-то, главное, жалки.
        6) Ошибаюсь или нетъ, но мне кажется, что только теперь — хороши ли, дурны ли? — но созрели плоды на моемъ дереве.
        7) Строй жизни общества основанъ на религiозномъ пониманiи жизни большинства этихъ людей. Строй жизни такъ наз[ываемыхъ] христiанскихъ народовъ основанъ на еврейскомъ и ветхозаветномъ и мнимо-христiанскомъ павловскомъ религiозномъ пониманiи жизни. Но этимъ ли объясняется преуспеянiе Евреевъ во всехъ отрасляхъ нашей жизни?
        8) Записано такъ: жизнь не движется, а трепещетъ, дрожитъ въ каждомъ существе.
        То, что мне кажется, что жизнь движет[ся] во времени, есть иллюзiя. Жизнь только все больше и больше проявляется во времени. Солнце не движется, когда закрывавшiя его облака открываютъ его.
        9) Радуйся, и паки реку: радуйся. Если хорошо живешь, то радость неперестающая. На старости я вижу это. Старость радуетъ меня. Бываютъ хорошiя минуты, когда радуетъ и приближенiе къ смерти. (Не точно).
        10) Сознанiе ограничено пространствомъ и временемъ, но оно само въ себе независимо. Оно свободно, но можетъ выражаться, проявляться только въ пространстве и времени.
        11) Не хотелось бы умереть, не выразивъ того, что нынче особенно ясно чувствовалъ и понималъ. Смешно писать такую всемъ известную истину въ конце жизни, а истина эта для меня, какъ я ее теперь понимаю, скорее, чувствую, представляется совершенно новой. Истина эта въ томъ, что надо всехъ любить и всю жизнь строить такъ, чтобы можно было всехъ любить. Хотелось бы написать такой законъ Божiй для детей.
        12) Да, спасать надо не Россiю, а то, что в милiонъ милiоновъ разъ дороже воображаемаго существа Россiи — свою душу.
        13) Не надо думать, что жизнь религiозныхъ людей должна быть вся поглощена заботой о поддержанiи своей религiозности и должна быть жизнь скучная, посвященная отвлеченной деятельности. Напротивъ, жизнь людей, установившихъ религiозную основу ея, не можетъ не быть радостной и совершенно свободной отъ заботы о своей религiозности.
        Думать такъ все равно, что думать, что люди съ государственно-научнымъ мiросозерцанiемъ будутъ только то и делать, что говорить о политике и науке.
        14) Религiозное ученiе должно быть осново[й] воспитанiя. Воспитанiе безъ религiознаго ученiя (какъ это происходитъ у насъ) есть не воспитанiе, a непременно и развращенiе и притупленiе высшихъ способностей.
        15) Для того, чтобы жить не мучительно, надо иметь надежду радости впереди себя. Какая же можетъ быть надежда радости, когда впереди старость и смерть? Есть только одинъ выходъ изъ этого положенiя: положить свою жизнь въ духовномъ совершенствованiи, въ все большемъ и большемъ соединенiи съ Богомъ. Только тогда жизнь есть неперестающая радость и такая же радость смерть.
        16) Евреи более дома въ нашемъ мiре, пот[ому] ч[то] живутъ въ мiре талмудистско-павловскомъ, христiане же — въ непоследовательномъ, внутренно противуречивомъ мiровоззренiи Ветхозаветно-христiанско-павловскомъ. Ихъ мiровоззренiе цельно, наше противоречиво.
        17) Гляделъ на портреты знакомыхъ писателей 1856 года, всехъ умершихъ, живо представилъ себе, что это все тотъ одинъ Онъ, к[оторый] во мне, к[оторый] проявлялся различно во всехъ ихъ, к[оторый] проявляется теперь во всехъ людяхъ, встречающихся мне, и въ Великанове, и въ Shaw. Ахъ, если бы всегда не только помнить, но чувствовать это!
        18) Помере остаренiя все менее и менее чувствуешь реальность людей. Въ детстве все люди, к[оторыхъ] я зналъ, были, казалось, неизменны, такiе, какiе были, но по мере движенiя жизни они все более и более изменяющiяся духовны[я] проявленiя. И теперь для меня маленькая Таничка есть уже не определенное существо, a изменяющая[ся] форма проявленiя духа.
        19) Все думалъ о томъ, что время есть, какъ говоритъ Амiель, вращенiе передо мной сферы. Но я-то где? И вдругъ мне ясно стало, что я вращаюсь вместе со сферой (безконечной) и вместе съ темъ стою надъ ней (или въ ней), созерцая ее. И мне вдругъ пришла удивительная мысль по своей простоте и п[отому], ч[то] она никогда не приходила мне, — именно, что если есть движенiе (а мы все сознаемъ движенiе жизни), то движенiе можетъ быть только относительно чего нибудь неподвижнаго. И это неподвижное духовное и есть то я, к[оторое] созерцаетъ движущуюся жизнь.
        Какъ удивительно ясно и просто — не доказательство, а уясненiе той безсмертной духовности, к[отор]ая составляетъ сущность я человека, да и всякаго существа. Жизнь трепещетъ въ каждомъ существе именно отъ того, что каждое существо движется вместе со всеми и вместе съ темъ неподвижно, какъ сознанiе» .
        Комментарий. В зачине дневникового размышления Толстой обращает свое внимание на обратную пропорциональность в отношениях между уровнем нравственности и качеством жизни и приходит к такому заключению: чем выше нравственный уровень тем, нет, не проще, но ниже качество жизни, тем она более простая и менее сложная, цивилизованная. Она простая, спокойная и добрая. Многие этого не видят, ибо, не имея нравственного чувства, считают такую жизнь упрощенной. Сама суть человеческой жизни от них скрыта внешним явлением мира вещей для потребителей, коими они являются.
        Первый шаг в толстовском размышлении посвящен самоумалению или так называемому «кеносису», если говорить на греческий манер. Думай о себе хуже, чем есть, и тогда будет легче жить. Для чего? Естественно, для того, чтобы возвыситься в том, в чем никто не собирается возвышаться, но любит об этом трепаться.
        Странно то, что не доброта, но злоба заставляет людей думать. Почему? Потому что заставляет. В мышлении важна не необходимость, принудительная сила логики выживания, но свобода мысли в смысле.
        Второй шаг Толстого в мысли спорен. Он сравнивает две радости друг с другом: радость или веселие тела и радость или веселие духа. Первую радость считает слабостью, а вторую - силой в своем течении жизни. Спорность толстовской позиции противопоставления тела и духа в радости бросается в глаза на финишной прямой жизни -  в смерти, в ее толковании, точнее, в толковании ее приязни или не приязни для тела и для духа. Для тела – это действительный конец. Но для духа – это начало собственно духовной жизни вне тела. Вероятно, у духа есть естественное освобождение (эмансипация) от телесной связанности. Но определенность телом делает его сознательным, определенным в качестве сознания, души. Живя в теле, он сознает себя мыслящим телом, знает себя на своем месте в теле среди других тел в материальном мире. Поэтому в смерти есть не только его освобождение от тела, но и гибельного как души. Следовательно, дух переживает смерть не только как радость освобождения, но и как печаль уничтожения в качестве чувствительной души.
        Тело же не так двойственно относится к смерти. Смерть может быть приятна только для тела, невыносимо страдающего в жизни.
        На третьем шаге своего размышления Толстой тянет привычную для себя волынку про отделенность человека от всего существующего и имеющего смысл в качестве реального, а не мнимого. У доморощенных философов такая отделенность человека носит название «отчуждения». Толстой называет такую связь духовной. Это чересчур сильное выражение для такого рода связи. Понятнее было бы назвать ее душевной связью или человеческим отношением к миру, к Богу, к человеку. Сущность духа в свободе Дух держит то, что в нем своей проницательностью. Сущность же души заключается в привязанности, во влечении к общению независимых величин. Проницаемости мешает телесная скованность, материальная ограниченность, телесная связанность души. Дух становится доступным себе и другим в душе благодаря сознательности. Сознание не есть еще сам разум, но уже есть путь развития к нему как к цели своего движения. Сознательное нежелание сознательного существования неизбежно ведет к смерти. Глупым является представление человека о том, что смерть тела приведет к смерти сознания. Сознание останется после смерти. Только это будет сознание смерти. Именно это сознание смерти в смерти ждет самоубийц. Горше этого трудно себе представить, ибо такое сознание не прекратится, ведь в смерти нет времени. Время есть в жизни к смерти. Но не в самой смерти. Поэтому смерть в сознании не прекратится. Казалось бы, сознание этого должно остановить самоубийц, заставить их отказаться от него, но где там, - они тупы как пробки.
        Четвертый шаг в размышлении Толстого связан с представлением поэзии как внешней явленности мысли, таящейся в глубине. По мысли Толстого поэзия есть словесная поверхность мыслимой глубины. Казалось бы, поэтому всплывание на поверхность должно было бы проявить мысль, лежащую под спудом (грузом) впечатлений, вывести ее из бесформенного состояния. Но у Толстого получается наоборот: поэтическое слово неясно, не точно выражает мысль. Это так, но только если мысль выражает не чувство, но информацию.
        Пятое размышление банально: и бедные, и богатые имеют характерные для себя пороки. Бедность не порок, но бедные бывают злы на богатых и завидуют им. Почему? Потому что те пользуясь чужим трудом, ведут праздный образ жизни. И что? Все? Такое суждение приличествует завзятому моралисту, но не тонкому мыслителю.
        И только десятое размышление, точнее десятый шаг в нем, не так тривиален, как предыдущие пять. Толстой думает о том, что сознание, будучи ограничено в пространстве и во времени, то есть внешне телесно определяясь, остается в себе, в духе, независимым, но в выражении своем, своих произвдениях ограничено, локализовано вышеуказынными пространством и временем.
        На восемнадцатом шаге размышления Толстой утверждает, что конкретный человек есть уже не определенное существо, a изменяющая[ся] форма проявленiя дух. Человек как подставка духа.
        На последнем шаге размышления Толстой вспоминает образ времени у Амиеля в качестве вращающейся сферы и полагает себя одновременно вращающимся с ней, в ней и созерцающей ее вращение со стороны. В этом положении он мнит себя неподвижным двигателем Аристотеля, Богом, созерцающим Самого Себя в качестве предела движения всего живого вокруг себя как Я.
        Через два дня, уже 16 января 1905 г. Толстой дописывает в дневнике относительно времени: «Ночью думалъ о томъ, что такое время. Я представлялъ себе это вращенiемъ сферы (Амiель), но проще представить себе это усиленiемъ зренiя духовнаго. Я вижу себя все яснее и яснее, и если бы я былъ одинъ въ мiре и я бы не состоялъ изъ открывающихся мне существъ, я бы не зналъ движенiя: былъ бы только я, какимъ я вижу себя сейчасъ. Но вместе со мной открываются моему зренiю другiя существа: иныя скорее, иныя медленнее. Эфемериду, при мне рождающуюся и при мне умирающую, я вижу всю въ то время, какъ я только вижу маленькую открывающуюся часть себя, — и дубъ, только 1/10 частью открывающiйся мне. (Все, кажется, даже наверное, чепуха) ».
        Комментарий: здесь Толстой предстает перед читателем своего дневника уже не столько мыслителем, сколько мистиком, визионером. Размышление превращается в созерцание, видение иных миров в его Я благодаря усилению духовного зрения, то есть, мистической интуиции.Несмотря на метафизическую повторимость, мыслимый самоповтор заметно обострение умственного взора Толстого, накопление его духовного опыта.
        Спустя почти месяц, 13 февраля 1905 , Лев Толстой пишет в дневнике: «1) Для того, чтобы ясно понять нереальность пространства (телесности) и времени (движенiя), что и то, и другое есть только ограниченность нашего мышленiя, надо подумать о томъ, что какъ мое тело въ пространстве, такъ и мое движенiе во времени одинаково безконечно малы въ сравненiи съ безконечно великимъ, (кот[ораго] я не могу не допустить), и безконечно велики [въ сравненiи] съ безконечно малымъ, к[отор]ое также необходимо мыслится.
        2) Сейчасъ подумалъ о томъ, какъ умственно ограниченные люди, такъ называемые матерiалисты, впередъ отгораживаютъ себя отъ всякихъ серьезныхъ разсужденiй о свойствахъ человеч[еской] природы и разума (Канта, Платона, Христа) темъ, что все это неопределенная, неясная, взаимно противоречивая «философiя», въ области к[отор]ой они считаютъ всякiя разсужденiя безполезными. Они готовы говорить съ вами о политике, объ естеств[енныхъ] наукахъ, объ эконом[ическихъ] закон[ахъ], но только не о философiи и религiи. Они сразу затыкаютъ въ себе то единственное отверстiе, черезъ к[отор]ое могутъ проникнуть въ человека серьезныя и нужныя ему мысли и знанiя. Они поступаютъ такъ, какъ поступилъ бы человекъ, к[оторо]му необходимо вычислить кубическiя меры, но к[отор]ый впередъ говоритъ, что онъ готовъ слушать васъ, но тольк[о] не говорите ему о математике, п[отому] ч[то] онъ знаетъ, есть математика n’ыхъ измеренiй и есть математическiе парадоксы…
        20) Жизнь наша представляется намъ движенiемъ. Для того же, чтобы б[ыло] движенiе, нужно, чтобы была точка неподвижная, по отношенiю к[отор]ой совершается движенiе. Такая точка есть наше сознанiе своей духовности. То, что намъ представляется движенiемъ, есть снятiе покрововъ съ того духа, который мы сознаемъ въ себе» .
      
        Комментарий: На удивление Толстой начинает сомневаться в том, что человек ограничен в пространстве и во времени, полагая это ограничением мышления Человека, а не природы материальной реальности, в которой существует человек как тело. В результате, акцентируя свое внимание на человеке как на сознании, он полагает, что человек бесконечно мал в бесконечно большом Боге и бесконечно велик в бесконечно малом Боге, ибо в Боге бесконечные: малое и большое совпадают. По Толстому, и в человеке бесконечно большое и бесконечно малое совпадают, но не в его мышлении, а в духе, в Я, но отраженно, прямо наоборот, чем в Боге. Оно и понятно, ибо человек есть отраженное Я Бога, его копия. Так получается у Толстого.
        В двадцатом шаге рассуждения Толстой повторяется, полагая  человеческое Я в духе неподвижным центром, к которому движется мысль, ограниченная временем и пространством, их представлением.
        Одиночество в старости. Старики одиноки, потому что их сверстники находятся уже в ином мире. Дети и внуки дышат духом другой эпохи. Старики чувствуют, что они лишние, никому не нужны. Они обижаются, от злости плачут, но их глаза сухие, не на мокром месте. Они уже не ходят, а медленно передвигаются, шаркая стертыми подошвами. Что их ждет? Ничто. Кто их ждет? Никто. Невольно начинаешь задумываться о смысле жизни, которой уже нет. Разве это жизнь: это нельзя, то нельзя?!  У старости нет будущего. Есть только настоящее. И в настоящем есть только то, что не забыто, что осталось от прошлого, еще не прошло, но вот-вот пройдет навсегда. Теперь понятно, что старикам уже нечего терять. Но раз нечего терять, то можно жить тем, что осталось, - настоящим. Кто живет настоящим, у того нет будущего, но и нет прошлого. Он готов к смерти, ибо она есть только в настоящем. Ты есть, смерти нет. Смерть есть, тебя нет. Что мешает смерти быть и тебе не быть? Я, чувства Я. Нет этого чувства, не чувствуешь себя, отождествляющего с Я, нет и смерти. Смерть есть для ЯТОччнее для того, который принимает себя за Я. Откажись от такого отождествления себя с Я еще при жизни, - не умрешь. Животные, тем более растения и в самом деле не живые вещи, не чувствует смерти. Смерть чувствует только такое существо, которое идентифицирует себя с Я. То есть, смерть является следствием иллюзии. Одиноко не Я, но существо ложно представляющее себя Я. Таким существом является старик, который привык считать себя Я. Глупый, он не понимает, что является следствием, продуктом заблуждения.    
        Я и не-Я. Я – это не я. Не-я – это я. Я (с малой буквы) есть явление Я. Причем явление в чужеродной среде - среде не идеальной, субъектной, но, напротив, в объектной, материальной, вещной. Не я становится Я, но Я становится я, принимая себя в том виде, который Я получает в материальном теле среди других материальных тел, достигших критического уровня социального развития. Такой кризис может быть преодолен только путем осознания некоторыми телами себя как Я. Я, который относится к себе как я, уже не мыслит себя без него. Оно полностью принимает себя за то я, которое чувствует себя в теле, как «в своей собственной тарелке». Смерть того телесного я, которое является результатом наложения на самопредставление Я представлений иных, его окружающих телесных я как других самопредставлений в других телесных воплощениях, принимается Я за свою собственную. Но это его заблуждение.
        История науки. История науки есть история познания как научной работы (деятельности), история накопления, дополнения, обновления или исправления, а порой и элиминации знания и замены его в случае ложности истинным знанием.
        Классическая и некласссическая, постнеклассическая наука. Есть классическая наука и есть не классическая наука. Как и есть то, что определяется уже не через противопоставление одного другому: классического и не-классического, но помимо него как после классики и не-классики, а не одновременно с ней. Значит, классика и не-классика сосуществуют вместе как центральное и маргинальное, директивное (главное) и не главное, второстепенное, фундаментальное и прикладное, основное и наносное, цельное и фрагментарное, зерно и плевелы, ядро и скорлупа, грунт и мусор, порода и осколки, чистота и грязь. Но что тогда по отношению к классике и не-классике постнеклассика? Смесь. Эклектика.
    В связи с чем эклектика появилась в науке с точки зрения самого познания, в данном случае научного познания? В связи с языком, точнее, невозможностью описания языком науки той реальности, которую она открыла своим любопытством. Классическая наука потому классическая, что она нашла меру в языке (термине) между вещами, которые изучала, и мыслями, которыми изучала. Эта мера была мерой прозрачности языка описания, определения (ограничения) и объяснения механизма (строения и действия, функционирования) мира вещей. Эта наука испытывала (описывала) и лимитировала объект исследования как предмет теории (объяснения). Термины, которыми она его описывала, наглядно представлялись сознанию ученых, то есть, осмысленно понимались и принимались в качестве средств познания, деятельно ведущих к ожидаемым результатам как экземплярам воплощений проектов (идей).
        Но когда ученые вскрыли реальность и открыли за ней новую реальность, уже не соразмерную им, превосходящую их представления, выходящую за границы (пределы) самой представимости для человека, то ученые не смогли найти меру соответствия такой вещи (реальности) своей мысли (теории), чтобы ее испытать на представленность, опытно освоить. Они не смогли в этой новой реальности найти себе место, удобно в ней устроиться для представления, освоения и присвоения в качестве своей реальности.
        В XX в. реальность заслонил язык. Почему? Потому что он стал реальностью. Общество стало глобальным, и появилась необходимость в том, чтобы найти общий язык для всех людей. Стать таким языком претендовал язык науки, потому что, говоря именно на нем, можно было понимать друг друга познающими мир вокруг. Сам язык науки стал предметом рефлексии потому, что прежний язык описания макрореальности, в которой живет человек, оказался не готов к описанию другой реальности, с которой стал сталкиваться человек по мере его познания мира и в которой ему не было места, ибо эта реальность уже не отвечала размерности человека. Это была реальность микромира и мегамира. Чтобы хоть как то вписаться в эту новую реальность, уже не реально, но только виртуально, следовало отказаться от буквального языка наглядного описания и перейти к символическому языку не прямого, но косвенного обращения, предполагающего превращение, идеализацию, то есть, представленность в ином виде.    
        Имеет ли смысл философу, то есть, мыслящему, быть богословом, то есть, мыслящему для веры? Конечно, не имеет смысла, если нет необходимости для своего существования прикидываться им. Люди, склонные к размышлению, коих в любую историческую эпоху ничтожный минимум и никогда не хватает, в культовые времена были вынуждены маскироваться для личного самосохранения под священнослужителей, например, монахов. Они думали строго в границах (в рамках) правил вероучения (догматики как религиозной доктрины), то есть, тон в их размышлениях задавала не идея или их убогая мысль, но слепая вера, которую они пробовали вразумить своим «несчастным сознанием». Оно было потому «несчастным», что счастье было им обещано не в этом, но в ином мире, после смерти. Вера так и понимается, как реализация ожидаемого и знание невидимого как видимого. Иной мир духов невидим из этого материального мира, и он ожидает нас только после смерти. Именно тогда осуществится превращение душевного тела или души в материальном теле в дух в разуме. Мыслящий живет умом, а не волей, представленной безумному в виде веры. Ему нет нужды в вере, если есть ум, тем более разум как уже не личный признак, а всеобщий предикат. Всеобщее доступно только мыслящему благодаря разуму в идее.    
         Несчастье разума. Несчастны разумные существа, живущие в безумном мире, как наш мир. Чувствуют себя в своей тарелке глупые и хитрые люди. Появление разумных существ в этом глупом материальном мире случайно. Иногда они появляются среди людей. Тогда они не могут не задаваться вопросом о том, что они делают здесь?  Но умные люди не могут положительно ответить на этот вопрос. Все, что они делают здесь, является бессмысленным по своей сути (сущности). Безумный спросит: «Это почему»? Где тебе понять. Ты вписан в этот безумный мир. Если ты не безумец, восклицающий в сердце своем: «Есть ли Бог?», то вполне глуп для того, чтобы удобно устроиться в мире. Любому лукавому глупцу вполне довольно хитрости для удовольствия. Хитрость – костыль глупости. Человек хромает на две конечности: на глупость и смертность. У него нет мудрости, чтобы не хромать и иметь жизнь вечную. Входным билетом в иную жизнь является мудрость.
        Единство знания и сознания. Надежность и уверенность знанию придает сознание обладания им. Причем это обладание располагает нас считать, что знание является продолжением нас самих, нашего существа и существования в качестве знающих. 
        Взаимное определение первой заповеди «Возлюби Бога больше, чем себя» и второй заповеди «Возлюби ближнего как самого себя». Невозможно не любить себя, даже если человек ненавидит себя, то он любит ненавидеть себя. Однако возлюбить ближнего как самого себя он может только при том условии, что он возлюбит Бога больше, чем себя». Как можно понимать эту заповедь? Вот как: Бог – это идеал, совершенное существо, которому человек, если он человек как образ и подобие Бога, стремится подражать. Вот почему он должен любить Бога как идеал больше, чем себя. Если человек любит кого-то больше, чем себя, то ему уже не так трудно, сложно любить другого, но не чужого, а ближнего, как самого себя. И, наоборот, такая любовь к ближнему, посюстороннему может послужить залогом возможности для такого человека любить того, кого он не видит, кто является для него потусторонним, больше, чем себя. Не лишне напомнить: это для Бога мы близки, но Бог для нас далек и недоступен.   
        Знаемое и незнамое. Знающий располагает знаемым, пребывая на границе с незнаемым. Он знает, что есть кто, то есть, Я, но не знает, что это такое.
        Любопытство и мышление ученого. Свое любопытство ученый удовлетворяет не мыслью, но знанием. Философ же напротив бывает доволен одной мыслью, вернее, не одной мыслью, но мыслями, которые может извлечь из идеи.   
        Тестовые задания по философии – гвозди в гроб философии. Они похоронили философию, там где используются в ней.
        Обучающееся творчество и творческое обучение. Творчество может быть обучающим, если является примером для подражания, образцом, парадигмой, мерой для всего ему присущего. Обучение может быть творческим, если в повторении как в душе учения не повторяется, а начинается с начала. Это возможно случайно через неправильное прочтение оригинала или путем спора с ним, оспаривания его примерности. Но тогда обучение становится бесподобным. Где такое обучение вы сейчас видели? Да, нигде. Обучение перестало быть не то что творческим, но даже производительным, выродившись в потребительское обучение.
        Бытие бытия и не-бытия. Есть то, что есть, благодаря тому, что есть. Но есть и то, что есть с помощью того, что не есть, отличаясь от него. Однако есть и то, что не-есть, благодаря тому, что есть, являясь отличием от него, ему иным. Тогда не-бытие есть иное бытию, уже будучи иным бытию, оно есть отличие отличия, иное иному, чтобы быть иным, если бытие не-иное, а то же самое. Вместе, совместно в едином бытии как всеобщем не-бытие как момент бытия, как иное в бытии, а бытие как момент не-бытия в качестве бытие в ином есть одновременно трансцендентальное единство того и другого таким образом, что бытию причастно, имманентно не-бытие и поэтому можно говорить о бытии не-бытия, о полноте бытия, включающего в себя даже не-бытие,  но не-бытию не причастно бытие, ибо не-бытие трансцендентно бытию, и поэтому бытие в не-бытии как бытие самого не-бытия пусто им и ничтожно, есть ничто, а не что бытия.
        Есть бытие, то есть, есть чистое бытие. Что оно такое? В нем нет ничего другого, кроме него самого. Оно бытие в себе. Это Абсолют. Он себя не знает, потому что не имеет возможности отличить себя от себя. Он слит. Что может его отличить от самого себя, различить и разлить? Он сам как Я. Яйность будет его как самосущего (самого) самостью Для этого ему следует стать иным самому себе, то естсь, другим Я. Он должен разделиться, чтобы стать уже не в себе, а в другом для себя. Это другое есть он сам, но уже не в себе, а для себя.  Для себя  самосущее есть Я в отношении к себе как к Ты (Другое Я). Так в одном появляется множество Я. Связь многих Я друг с другом осуществляется посредством разума. Благодаря разуму Я проницают друг друга, ибо разум является их единораздельным идеальным телом. Так Я в качестве духа есть носитель разумного тела. Есть духи, которые согласны друг с другом, ибо их самость или яйность уравновешена их телесностью или разумностью как мерой соотношения духов в виде взаимной проницаемости в Абсолюте. Это ангелы. Они составляют царство Духа.
        Но есть такие духи, которые нарушают меру разумного сочетания друг с другом, ибо их яйность (самость) или волитативность, выражающая центрированность духа, начинает превосходить умеренную (мерную) и непрерывную (континуальную) распределенность по всему Абсолюту. Вот тогда они начинают вести себя как независимые величины (монады), находящиеся в несвязанном разумом состоянии. Но таким образом они выходят из самого Абсолюта, ибо претендуют стать не частицами целого Духа, но им самим за счет других духов (монад). Такие духи становятся демонами как эго-центрами противостояния всему Абсолюту. Именно через них как точки флюктуации эгоцентризма в мир в качестве творения Духа-Творца проникает разделение и вражда, что находит выражение в борьбе стихийных (массивных) сил (энергий) природы в пространственно-временном дисконтинууме или разорванном (прерывном) пространстве и времени.
        Человек является, но не есть образ Бога, если этот образ  в качестве души есть субъект человека, а не его предикат. В противном случае, если не человек в душе, а душа в человеке как ее субъекте (если душа предикативна), то налицо образ уже противника Бога. Человек есть подобие Бога качестве Творца. Душа же есть подобие Бога-Духа.
        Метафизика – физика – культура. Что я могу знать? То, что есть, и то, что не есть. Этим что и ничто занимается метафизика. Это мое прошлое. Оно созерцательно. Это мир, данный в мысли.
        Что я должен делать, точнее, чем я не могу не заниматься, чем я по необходимости занимаюсь? Самим собой. Я делаю, развиваю свое естество, преобразую его в себе для себя (Я) и для другого (Ты), вступаю с ним в отношения. Отношениями с самим собой и с другими, с миром вокруг меня занимается этика. Этика и есть моя физика, физика человека. Это мое настоящее. Оно деятельно. Это общество, данное воле.
        Что я получу? То, что ищу, - совершенство, красота как результат. Этим «предметом» занимается эстетика. Это мое будущее. Оно проективно и креативно. Это произведение, мир культуры, данной чувству воображения.
        Этический человек есть медиатор между натурой и культурой. Ему естественно быть культурным. Он делает из натуры культуру, становясь человеком. Преображение в сверхчеловека не в его власти. Оно во власти Бога, но уже не Бога-Творца, а Бога-Духа. От Бога-Творца исходит Дух для того, чтобы быть для человека Богом-Спасителем (Спасом). Сверхчеловеком, сверхдушой как разумным существом (ангелом) человек станет не в будущем, во времени, но в вечности. Пока ангельский чин ему доступен в мысли в качестве ее формы – идеи. Что он может сделать с ее явлением – мыслью? Превратить в понятие, понять свое предназначение.
       Игры веры сибирского мужика. Доигрался… Жил-был один мужик в Сибири. Было у него все, как у всех. Только пошел он в милицию и стал деревенским «милицанером» – «зрелости форменным примером». Но ему этого правового предела было мало, - душа просила его стать моральным авторитетом. Бросил он службу и светскую жизнь и переквалифицировался в проповедника «нового завета» с Богом. Это было только начало. И его понесло, пока он не возомнил себя «спасителем», «новым христом». И назвал себя Виссарионом, что означает «дающий жизнь людям». Он уверил себя в том, что есть дающий вечную жизнь верующим в него как пришедшего с отеческого небушка на матушки-землю спасителя.
        До него, это до самоназванного Виссариона или самозванца-христа, давала Сибирская земля стране таланта – «чудиков» вроде Василия Шукшина, Валерия Золотухина, Александра Панкратова-Черного, Алексея Булдакова, Михаила Евдокимова, Леонида Гайдая, - но этот… На полном серьезе самозванец объявил себя «новым христом». Рука не поднимается писать это самозванство с заглавной буквы и без кавычек. Ему следовало бы  потешать невзыскательную публику всякими деревенскими побасенками, как его именитым землякам. Глядь-поглядь и выбился бы «в люди», - стал бы всеми узнаваемым новомосковским гостем. Видать, таланта скомороха не хватило.
        Мало того, вздумал наш самозванец писать «пятое евангелие» уже от себя – от «бывшего мента». Однако вышла одна отсебятина. Ну, не стал он, вроде таких сибирских «деревенщиков», как Виктор Астафьев или  Валентин Распутин, писателем. И что? Да, ничего хорошего. Не умеешь писать складно, не гни пальцы.
        То, чему учит Виссарион, можно разделить на две части: на само учение (доктрину) и его приложение к жизни в миру и в общине верных Виссариону учеников. В доктрине Виссариона есть он сам и все, что он прочитал из учений других самозванцев на роль «святых» как из туземцев, так и из пришельцев с Востока. Ведь для профанов свет всегда светит с Востока. Однако паломничество Виссариона не задалось. Понял он свою ненужность  на чужбине, будь то близкие по духу Палестина и Афон или чужая сказочная Азия. Он так и не разобрался в «Традиции». Да, и как разобраться в ней «бывшему менту» со средним школьным образованием, способным научить только читать, писать да считать. Его отсебятина в качестве заезжего чудика никого не вдохновила. Тогда он вернулся к себе в таежный уголок и стал там «хиповать» в экологически чистых условиях в «сибирском вигваме» - скитовом теремке. Правда, ошибся паренек с эпохой, - времена «хипанов», переметнувшихся от местной природы к восточному духу и христологии,  давно уже закончились. Пока до нас дойдет до нас мода с Запада, пройдет время целого поколения.
        Виссарион и его ученики навсегда остались в подростковом возрасте с его бегством в никуда. Взрослая восточная премудрость мудрецов-хитрецов осталась недоступной для детского сознания Виссариона. Он так и не понял, что никаких пришельцев с развитым, но холодным разумом нет и в помине. И все же своим убогим, детским умом он почувствовал, что восточная мудрость ему не «по зубам». Однако ему вполне по силам сердечная любовь. Именно ее он не нашел на Востоке. Вот Рерихи почему то ее нашли. Значит, плохо искал. Тому виной - не доведенная до ума медитация. Откуда ему взяться, если ума нет и не будет у таких простецов, как Виссарион.
        Простец умен только на страницах трактатов Кузанца. В жизни он туп и не любопытен. Для того, чтобы разум включился, был активирован, требуется наличие старца, учителя мудрости, который разбудил бы сознание простеца, просветил его исконную тьму, упорядочил бы бессознательную стихию недоумка. Такого старца не оказалось рядом с Виссарионом. Не повезло ему, как повезло Григорию Распутину, которого приучали к уму и Иоанн Кронштадский, и Петр Бадмаев. Но у Виссариона нет той жизненной силы, какая была у Григория и производила на его подопечных неизгладимое, прямо-таки колдовское впечатление. Виссарион относится к тому типу малахольных людей, которые себе на уме. Они втихомолку, про себя усмехаются, как будто говорят своей кривой улыбкой невидимому наблюдателю: «вот, мол, какой я хитрый, а они все тупые, созданные для того, чтобы их обманывать». Этот простец Виссарион не так прост. Он лукавый. И проповедует от лукавого. Никакой он не христос. Он антихрист. Разумеется, не в первом лице, но в третьем лице выдающий себя за мессию. Настоящий Антихрист еще не пришел, точнее, не показался. Но он уже в мире. И есть многие, которые спешат впереди него и выдают себя за него. Один из них - сибирский Виссарион. Он лжемессия. Плохо, ой, как плохо работали над его образом его приспешники-советники. Далеко им до Бадмаева и Иоанна из Кронштадта. Они так и не состоялись как духовные учителя. Даже такого, в принципе, обычного с причудами человека не смогли правильно, в нужном направлении обработать, что за версту видна его «душевная сиволапость». 
        Видимо, его советниками были пресловутые интеллигенты. Они, как и их чудик (wonderful child),  в отличие от тех же самых Рерихов, не разобрали под маской восточных  хитроумных мудрецов (хитрецов) лика, поэтому и идентифицировали, отождествили сущность с явлением, лик с маской. И все потому, что лик восточных мудрецов пустой, - под маской пустота, - то есть, они настолько преодолели свое в Я, что Я стало незримым. Рерихи догадывались, что нечто таится в пустоте, но что это такое им было невдомек. Поэтому они интерпретировали таковость Я в качестве золы как продукта сжигания кармы в топке медитации (огня йоги). На самом же деле Я Духа или духовное Я не есть прах эго, который замещается общинным Мы, так как «свято место не бывает пусто». Духовное Я и не эгоистично, и не коллективно, оно есть Я другого уровня, чем уровень Я и Ты или Я и Мы. Оно не между ними, оно выше них. Я в человеке превосходит человека, Чтобы его освоить, человек присваивает его, лепит по себе, не догадываясь, что Я не материал, а форма, которая его держит.
        Но Виссарион и его учителя не понял даже то, что было ведомо Рерихам. Чтобы хоть как-то устранить свое недомыслие Виссарион обратился за помощью к так называемой «силе любви» как силе притяжения матушки-земли. Такой силой легко манипулировать в сознании адептов культа Виссариона, ибо Виссарион представил себя воплощением такой любви и стал буквально «сношаться» со своими ученицами и учениками, что, вообще, характерно для всех тоталитарных сект. От такой тотально приземленной любви (промискуитета) многим последователям Виссариона стало физически не по себе, и они начали кончать жизнь самоубийством. Как всегда сексуальная распущенность дополняется и обеспечивается грубой физической силой, тотальным контролем с помощью «бравых ребятушек», о чем не мог не знать Виссарион как «оборотень в погонах». 
        Вполне возможно, что если бы деятельность антихриста Виссариона вовремя не прекратили российские судебные органы, то он и его ученики и ближайшие последователи закончили свою жизнь тем, чем закончили члены секты “Peoples Temple” во главе c Джимом Джонсом, которые не смогли пережить встречи с миром за воротами своей общины.
        Интересно, как «бывший мент» стал новоявленным «христом» и как тот не смог скрыть того, что он является одним из «антихристов»?  Конечно, Виссарион не «бог Кузя». Слава Богу, что он не дошел до такого половозрелого маразма. Но он в своем роде тоже уникум, чудик. Он ведь особый, даже не вполне человек. Виссарион - новый «спас». Он поставлен над людьми, чтоб их спасать. От кого спасать?  От греха, конечно. Что такое их грех? Это их эгоизм. Чем Виссарион будет спасать людей от эгоизма? Разумеется, по инфантильной логике Виссариона его эгоизмом. Так он стал господствовать над теми, кто доверился ему. «Бывший мент» стал «христом», когда понял, что нет сильнее власти, чем сила, власть любви, но, нет, не любви к людям, а к самому себе через этих людей. Именно на любви к самому себе дьявол поймал Виссариона и сделал «антихристом».
        Виссарион не первый и не последний антихрист. Им, как и чертям, бесам нет числа или им «имя легион». Важно не вступать ни в какие игры с именем Бога и не использовать его в своих интересах. В таком случае ты неизбежно встанешь на сторону противника Бога и всего рода человеческого.
        Культ ума. Есть «умные люди». Кто это такие? Это те, кто любят умничать. Любят не просто казаться, но быть умными. Они умничают даже наедине с собой. Они отождествляют себя с умом и считают себя верными служителями ума, а значит самих себя. Умные люди культивируют ум. Они умники и умницы. Неплохо культивировать ум, если культивировать – значит развивать. Но плохо возводить его в культ, поклоняться ему. Поклонение уму лишает его тебя, ибо ты неизбежно подменяешь его собой.
        Культ известности. Как будто медом намазана эта известность, так что ей облизываются все, кому не лень. Почему? Вероятно, хотят быть на уме в голове в других телах: своего тела мало. Обычные люди обычно подражают тем людям, кто всем известен. Именно на шее этих обычных людей и сидят известные люди и помыкают ими своей известностью как морковкой под носом осла. Известные люди в своих отношениях друг с другом представляют на публике тот образ человеческой жизни, который она ведет в действительности. Этот образ жизни является бытовым образом жизни. такой образ жизни и мысли (сознания) ведут 99,9 % людей на Земле. Это не человеческий, а псевдо-человеческий, превратный, превращенный образ жизни человека. И пока такой образ жизни ведут люди, принося в угоду своим материальным нуждам человеческий образ, превращая его в человеческий образ удовлетворения своих животных потребностей, они останутся такими же лживыми, эгоистическими, агрессивными созданиями. Именно этот образ жизни в преувеличенном виде показывают известные люди. Необходимо развенчать такой культ известной личности ради человеческого блага людей.
        Условия познания. Объективным условием человеческого познания мира и себя в нем является сама способность такого познания, ее наличие у человека. Это способность, точнее, способности чувствовать и разуметь. Они станут умениями, если у человека есть субъективное желание познавать. Как способности становятся умениями при соответствующем желании у субъекта познания? Они становятся умениями, если человек проявляет усердие и прилежание в приобретении, освоении знаний, старается учиться с помощью учителей. По крайней мере, если таковых нет, то он сам учится у себя, учится самостоятельно. Необходимым условием такого обучения является наличие базы чувственных данных или информации, которая вводится в форму познания, оформляется в виде знания. Но как превратить информацию, то, что дано ученику в качестве условия задачи познания в знание, в сам результат познания? Это можно сделать, то есть следует заняться познавательной деятельностью, которая является средством, методом, путем познания, ведущим к знанию как цели познания. Все узнать невозможно, но в ходе познания как процесса, по необходимости, не может не быть получен результат. Главное, чтобы этот результат оказался искомым, то есть, знание стало правильным, было истинным, отличным от всего иного, - ложного, ошибочного и иллюзорного.
        Если познание повторяется многократно, то со временем умение познавать и знать превращается или обращается в навык, закрепляется как многократно проверенная привычка, доведенная до автоматизма. С привычкой приходит уверенность в возможности и реальности достижения истинного знания в ходе (процессе) познания.
        Таким образом, человек становится компетентным, то есть, обладающим системой знаний, умений и навыков относительно познания и знания того предмета познания и знания, к которому испытывает теоретический (на уме (логически)) и практический (в чувствах (сенсетивно или сенсуально) и в действиях (прагматически) )  интерес. С одной стороны, есть знания, умения и навыки, с другой стороны, есть желание, информация (данные) и интерес. Таков круг познания субъекта. Но есть и объект познания, который становится предметом знания в ходе познания субъекта.
        Естественно возникает вопрос, при условии, что субъект познания ясно и отчетливо отдает себе отчет в том, чем он занят, что познается еще помимо объекта? Положительный ответ на этот затруднительный вопрос находит только тот субъект познания, который приобретает самосознание благодаря как предмету знания, так и самому себе как субъекту познания. Он отличает самого себя как субъекта познания от объекта познания, что является уже не необходимым условием познания, но достаточным условием полного познания, насколько это, вообще и в целом, возможно человеку. Вот тогда он начинает осознавать, что есть как чувства, так и рассудок, который организует эти чувства, упорядочивает, укладывает их данные, снятые с природы, с объекта познания как факты в понятия, в которых знает их, превращает в знания. Что тогда является средним элементом между отдельно взятыми чувствами и общим рассудком? Извне данная человеку интуиция и внутри его взятое им воображение, фантазия связывать натурально не связанное, соединять несоединенное, сближать удаленное, свертывать развернутое. В этом смысле фантазия есть метафора, Но она есть и метонимия в качестве умения переносить признаки с одного объекта на другой, с одного субъекта на иной.
        В свою очередь интуиция бывает (подразделяется) на чувственную, каналом проникновения которой в человека являются его чувства, и на рациональную (интеллектуальную), которая будит, пробуждает разум. Но в человеке есть не только чувства и разум, но и воля. Воля приводится в действие мистической интуицией. Такая интуиция появляется только тогда, когда молчат чувства, находясь в расстроенном состоянии, не вменяемы, и рассудок не в состоянии их связать друг с другом, он бессвязен и поэтому пуст. Мистическая интуиция работает при полной пассивности чувств и рассудка, когда человек не ориентируется и не знает, что делать. Вот тогда на него находит нечто в медиумичном состоянии сознания, когда он не может нести никакой отсебятины. 
        Можно ли обострить чувства до предела, чтобы они обрели форму самого разума, а разум стал не конечным, а бесконечным чувством? Другими словами, является ли сам разум чувством в том смысле, что чувства синтезируются в единый разум, и доступен ли человеку такой разум, уже не противостоящий человеческим чувствам (голова сердцу)? Положительный ответ на этот вопрос возможен, если чувства будут не граничными, предельными, но безграничными, беспредельными, безначальными и бесконечными. Вот тогда разум явится бесконечным чувством гармонии всего со всем, имманентности всего всему, что возможно только в сфере духа. Но у человека чувства имеют предел, порог, за который в них он не может заступить, не выйдя из них в отвлеченный от них абстрактный разум. Чувства для человека имеют вполне определенный смысл. Теряя свою определенность, чувства становятся бессознательно слепыми, бессвязными. То есть, без контроля рассудка над чувствами, человеку в голову лезет всякая глупость. На весах разума масса чувств находит меру и обретает осмысленность, свой чувственный смысл. Чувства обостряются до предела, если их пределом становится разум как бесконечная чувствительность. То есть, только в качестве разума они обретают бесконечность, но никак сами по себе, как о том вещают маги (экстрасенсы), безуспешно пытающиеся обойти инстанцию ума, отделываясь бестолковыми объяснениями с использованием неуместной (нерелевантной) научной риторики (терминологии) применительно к не научному контексту софистической (ложной, а порой и лживой) аргументации.   
        Несчастные духи. То, что ждет многих старых людей в смерти, уже видно по их теперешнему (нынешнему) поведению. Они бредут без разбора и без цели неизвестно куда, забыв себя и окружающих, не зная, где находятся. Неизбежным итогом их заблудшего пути является смерть как то, неведомо что, находящееся неведомо где и не знамо на какое время.
        Счастье, долг, стыд и совесть. Счастье недостижимо по причине своей неопределенности. Уже его название говорит само за себя. Люди мнят счастье, но его не знают, ибо знать можно только целое, а счастье есть часть чего то другого, но не самой себя. Человек пытается быть счастливым, но счастья не хватает, никогда недостаточно, и это делает его несчастным. Тогда он пробует подменить целое частью и расплачивается за свою подмену иллюзией счастья, получая в итоге суррогат счастья. Ему становится стыдно,что он такой неудачник, что он несчастный человек. Что человека может утешить в несчастье? Сознание того, что все несчастны и только делают вид, что счастливы, чтобы не признаваться самим себе и другим, что потерпели неудачу в личной жизни. Но жизнь еще не кончена, - в ней много места, но не для несчастья как противоположности счастья, а для того, что не является счастьем, но является собой, другим, чем счастье, что требует своего удовлетворения. Это долг.
        Долг является спасением для несчастного человека. Он освобождает сознание человека от осознания себя нечастным. Долг открывает возможность для человека сделать нечто должное для других людей, чтобы облегчить их несчастную жизнь. Делая добро для других людей, человек и самому себе облегчает жизнь. Долг как общее повеление связывает людей общим делом, заставляет людей отдавать друг другу долги. Он объединяет людей, разделяясь в них и вынуждая их обмениваться им. Нам стыдно не отдать долг. Стыд является нашей реакцией на состоятельность быть человеком как социальным, коллективным существом.
        Однако долг является мерилом только внешней связи между людьми. Его тоже недостаточно для того, чтобы удовлетвориться. Отдать долг необходимо, но недостаточно. Следует еще разобраться с самим собой. Но для этого есть уже стыд, а совесть. Совесть есть та инстанция души, которая является мерой обмена с самим собой. Без нее невозможно быть личностью. Стыд есть только явление. Но явление чего? Разумеется, совести как сущности стыда. Человеку совестно перед собой за то, что он может быть человеком, а он ничего не делает для этого. Быть человеком – значит быть активным в познании самого себя. Только узнав самого себя можно действительно сделать только то, что нужно именно тебе, тем самым позаботиться о том, что важнее всего в самом себе. Что де всего важнее всего в себе? Естественно, ты сам как Я. Сознание Я и в другом человеке помогает найти его Я, вызвать навстречу своему Я. так легче сделать самое важное для другого, настоящее доброе дело, за которое не будет стыдно перед ним и совестно перед самим собой.
        Истина – антиномия. Философским заблуждением, довольно распространенным среди мыслителей, является сведение истины к антиномии. «И на Солнце бывают пятна». И мыслители заблуждаются, выдумывают всякие глупости. Одной из них является приравнивание истины к антиномии. Таков неизбежный итог блуда ума. Антиномия – это состояние больного ума, который растратил себя на споры с самим собой. Антиномия является свидетельством двусмысленного состояния ума. Но можно сказать, что истина антиномичности действительно антиномична. Когда антиномия антиномична, она истинна, и когда истина антиномична, то она есть истина антиномичности. Антиномия возникает как только человек начинает думать не мыслями о вещах, а мыслями о мыслях, продолжая думать о них как о вещах.
        Как правило, люди становятся учеными людьми еще в школе, где их учат говорить, читать, писать и считать, но не учат думать. Учителя, которые не умеют думать, не знают, что думать – это не говорить, читать, писать и считать, а только думать. Они думают, что думать – это говорить, читать, писать и считать. Да, действительно, для того, чтобы говорить, читать, писать и считать, необходимо думать, чтобы понимать слова и числа и уметь с ними правильно обращаться. Но они не понимают, что дума в этих действиях сознания носит только инструментальный характер, важный не для нее, а для речи, чтения, письма и счета. Они, учителя, сами и тех, кого они учат, используют мысли бессознательно, как если бы мысли сами думали. К этому располагают сами слова и числа, чтобы лучше функционировать, действовать, не отвлекаясь на сами мысли.
        Вы не задавались таким вопросом: «Почему в школе нет учителя философии и нет «его» философии как учебной дисциплины»? Да, потому что для среднего (посредственного)  ума ученика и учителя она недоступна. Философия усложняет жизнь и ее сложность мешает установлению средней (массовой) социализации, для чего и предназначена средняя школа. Поэтому, кстати, в школе преподаются не искусства и философия, но науки, которые упрощают жизнь. Учебная («мертвая») наука – это «хавка для пипла». Вот в высшей школе можно позволить себе философию, конечно, не ее саму, но суррогат философии в учебном формате. Почему? Потому что прямой задачей современного вуза является не образование универсального существа, но подготовка специалиста, в отличие от начальной и средней школы, готовящих грамотного работника и потребителя. Учебная философия должна отбить у студентов и магистрантов желание заниматься философией, потому что она развивает опасное для власти государства и общественного мнения публики (народа) умение не мнить, но судить обо всем со своей точки зрения. Говорят: «есть такое мнение»? Что делать? Разумеется, не только иметь в виду мнение начальства и народа, но и следовать ему в жизни, чтобы, не дай бог, чего бы не вышло от себя. Думай так, как написано в учебнике. Его написали специалисты, им виднее, чем тебе, не ученому. Вот станешь специалистом, тогда и суди как специалист, но только узко в своей специальности.
        Только представьте себе, что такой готовый специалист и тем более только тот, кто еще только на него учится, начнет думать об истине? Что у него получится? Разумеется, антиномия. Он будет думать о истине, как о вещи, - есть она или нет ее. Так она есть, когда ее не видно, и ее нет, как только увидишь, но не истину, а ее тень.
        Ну, с «умными» (хитрыми) пользователями («эксплуататорами») ума все понятно, но как быть с такими мыслителями, которые видят в истине антиномию? Это такие мыслители, которые пытаются быть мудрее самого ума. Так сказывается их интеллектуальное тщеславие или большая любовь к науке, к искусству или к религии. Они любят не ум в себе, а себя в нем, или выбирают те занятия, в которых ум является средством успеха в знании, выдумке, вере. Если только пользоваться умом и тем более его эксплуатировать в служебных целях, то он обязательно покажет свой норов (характер)и запутает своего эксплуататора в лукавой антиномии.
         Литература (поэзия) и философия (проза). Литератор, писатель, поэт играет словами и либо сболтнет лишнее, заболтается, либо скроет важное, недоговорит главное. То есть, он не говорит то, что думает о том, о чем говорит, ибо думает о том, о чем не говорит, или вовсе не думает, что говорит. Вернее говоря, литератор, как правило, думает, о чем говорит, но говорит не то, что думает, ибо для него важно слово, а не мысль, важно высказаться, сказать, а не подумать. Для него мысль есть только повод для сказа, для слова.
        Иное дело философ, мыслитель. Если тот, поэт, думает, что говорит, то этот говорит то, что думает. Ему нужно говорить, чтобы делиться своими мыслями с самим собой, с другими. Основой такого делания могли быть только идеи, имеющие всеобщее значение. Именно они и придают мыслям законченный смысл, отливаясь в конечной форме понятия. Идеи являются в мыслях, чтобы умереть в понятиях. Понимая, мы забываем идеи. Так они перестают нас вдохновлять. Поэтому в идеях важен не результат, а их причинение. Что же остается впоследствии? Идея как недостижимая (трансцендентная) цель. Для мыслителя, если он расположен к публичному выражению мысли, важно показать мысль в момент ее рождения, то есть, думать в момент говорения. Но не думать для того, чтобы говорить, а говорить для того, чтобы думать. Думать и тогда, когда не только думаешь, но и говоришь.   
        При этом важно понимать, что мысль есть то особенное, что является подобным в индивидуальном при явлении всеобщего, или идеи. Идея может воплощаться в образе идеального существа, представленного в телесном виде человека.
        Чудотворец. Это такой человек, который творит чудеса. Чудо есть такое событие как случай в бытии или действительный (реальный) случай, которое случается вопреки действию естественного закона. Это проявление не закона природы, но воли Бога, свободное Богоявление. В чуде, чудесным образом является Бог. Его проводником в этом мире становится чудотворец. Для того, чтобы быть чудотворцем, человеку ничего не надо, кроме того, чтобы быть только проводником воли Бога. Чудотворец – это средство Бога. Творит не чудотворец, а Бог в нем и посредством него. Что делает с ним Бог? Он лишает его себя. Поэтому чудотворец не может во время чуда нести отсебятину. Благо, чудо мгновенно. Конечно, после чуда Я чудотворца к нему возвращается. Но возвращается как уже другое, чужое. Чудотворец уже не может быть в себе. Он является вне себя, в другом. Он уже не принадлежит себе. В общем, это несчастный человек. Чудо исцеления или ясновидения его не исцеляет, не просветляет, но, напротив, губит, угнетает, стесняет, затемняет, ибо держит в неведении, в бессознательном положении медиума. Почему? Потому что он не цель, а средство показать всемогущество Бога, свидетельствовать о его присутствии, указать путь к спасению для других существ.    
        Славолюбие. Есть такой грех как славолюбие. Это разновидность себялюбия. Славолюбие – это когда человек любит себя не наедине с самим собой, на на людях, встречая в их лице любовь к самому себе. Это не взаимная любовь между людьми, но ущербная, однобокая любовь к своей персоне с чужой стороны. Порочный, дурной человек стремится к славе. Добродетельный человек бегает от любви других людей, если не может разделить с ними любовь, не любит людей, которые любят его. Ему становится стыдно за отсутствие любви. Не так с дурным человеком. Он стремится к славе. Почему? Потому что так легче «сидеть на шее» тех, кто его любит, кто его славит. Выходит, что таким образом он делает им одолжение. Какой он хитрец, даже более, - подлец. Таким образом он решает свой материальный интерес, занимает статусное положение над людьми, помыкает ими, тешит свое самолюбие и властолюбие. Поэтому славолюбие сродни властолюбию.
        Славолюбие заразно. Против него как против болезни души трудно найти лекарство. Им хронически болеют почти все артисты и прочие служители муз. Да, что служители муз: все популярные, известные люди.  Артисты вдвойне хитрецы, если не… «Почему же»? - спросят любители актеров и актрис, певцов и певиц. Как это почему? Потому, что они переводят любовь публики к персонажу на любовь к своей обожаемой персоне. Благо, у них есть талант «пудрить мозги» своим поклонникам. Смысл в том, что они умеют притворяться и разводить доверчивую (глупую) публику. Публика глупа, когда собирается в гости на представление к артисту. Она сама ищет того, кто ее будет обманывать, представлять самого себя в двусмысленном свете. Чего же ищет публика? Возможности побыть в шкуре того, у кого есть то, чего нет у нее. Вот за эту возможность встать на место своего кумира публика и платит своей фальшивой любовью. Ее любовь фальшива, потому что она любит не самого актера, а его талант. Конечно, они, артист и поклонники его таланта, выгодно пользуются талантом, даром данным артисту. Талант дан не публике, а артисту. Артист представляет его на суд публике. Поклонение публики артисту есть признание его таланта.
        Но дело в том, что это не талант артиста. Можно всю жизнь исправно и прилежно служить музам, но так и не заслужить, не получить от них талант. Музы дарят дары, таланты по слову и его смыслу даром, то есть, им все равно в чьи руки они попадут. Они специально ничего никому не раздают. Дарят то, что самим не нужно, потому что их хоть каким местом ешь, - слава Богу, у муз и прочих ангелов таких мест нет. Вот они и сбрасывают лишнее на первого попавшего человека, чтобы самим быть в тонусе, в своей мере, ведь ангелы и есть разумные существа, соблюдающие меру. Поэтому нет никакой связи с талантом у того, кто его подобрал, кроме связи вора с тем, что плохо лежит, ибо оно не нужно его обладателю. К тому же они как совершенные существа понимают, что талант скорее усложнит, чем облегчит жизнь человеку как несовершенному существу, ибо будет превосходить его самого. Он облегчит жизнь только тому человеку, который будет спекулировать даром, как заведено в этом подлом мире. Вот поэтому ангелы так скупы на дары, - как правило, люди употребляют их себе не во благо, а во вред, ради греха. Оно и понятно, ведь ума (всеобщего) то у них нет, чтобы правильно пользоваться даром ради всех.    
        Скажу больше: да, и не дарят они ничего. В материальном мире нет места дарам как чудесам. Они являются в нем случайно, как сбои программы (закона) естества. Бывает, что таким случаем является сам человек как аномалия. Человек, в общем-то, посредственное, ограниченное существо. Случайно он выступает своим острым боком из ряда обычных людей. И становится  на время непохожим на них.
        Лучше всего, понимать дар как случай, который  с тобой приключился и приклеился как банный лист к тебе как одному месту. Дар – это то, что нельзя заслужить. Бывает такое, что люди рождаются с талантом. Но он не является близким человеку. Это свое, точнее, в нем, но чужое. И только гений может сделать его своим, близким себе в творчестве шедевра. Тогда талант становится гениальным. В нем проявляется гений. И в человеке является гений как произведение. Не следует путать человека с гением, с ангелом. Человек есть тень гения как света. Когда гений покидает вдохновленного человека, то от него остается произведение, в котором человек узнает себя. Вот если он узнает в нем себя, то он стал гением.
        Но какое отношение к этому гению, спрошу я вас, господа и дамы,  имеет славолюбие? Как правило, после творения автор и тем более исполнитель становится уже не столько тенью гения, сколько тенью самого себя. И поэтому он вынужден как покинутый искать для компенсации признания у публики, чтобы заполнить мучительную душевную пустоту.
        Экзамен. Для чего он нужен? Как это «для чего»?  Для того, чтобы получить вдвойне то, что отдал: деньги, время, себя, если больше нечего вкладывать, власти, учителю в ученика. Да, еще знания… Но в наш век информации можно вполне обойтись без знания, потчуя людей информацией. Пускай сами додумают ее до знания. Это называется «самостоятельным заданием». Вот умора.
        Экзамен нужен для контроля, прежде всего, самого человека, чтобы он знал свое место подконтрольного и «не возникал». На экзамене власть берет на себя право жизни испытывать и судить человека.
        История случается как драма (трагедия), но повторяется как фарс (комедия). История – не сплошная глупость. В ней есть разумность. Это логика истории. Все остальное в истории есть она сама, то есть, глупость. Вот если она повторяется, то является уже комедией. Вот когда история случается, то случается как то, что люди называют: «попал в историю». Что означает этот фразеологизм? То, что человек, который попал в историю, оказался в интересном положении, то есть, остался в дураках, проявил глупость. Для человека оказаться в дураках - значит почувствовать себя без вины виноватым. Он переживает такое впечатление, как будто с ним дурно обошлись. Он переживает трагедию, является участником исторической драмы. Чему должна научить история, какой она может дать урок примером своего другого характера? Тому, чтобы не попадать дважды на дурака. И все же если мы попадаемся дважды на одну и ту же историю, то являемся героями уже не трагедии, но комедии. Мы герои фарса и как герои фарса ничего, кроме смеха, не заслуживаем. Мы и сами смеемся над собой, правда, сквозь слезы, доказывая своей реакцией, что участвуем в фарсе.
         Актер в актере. Хорошо играет тот актер, который не играет, а живет своим вторым Я – Я персонажа. Когда он живет на сцене в качестве персонажа, то его первое собственное Я уходит со сцены в бессознательную зону сознания. И все равно он условно проживает жизнь персонажа на сцене, ибо условием такого существования на сцене является его игра. Только она скрыта не только от публики, но и от самого актера. В этом смысле настоящий актер превращается, перевоплощается в того, в кого играет. О том, что он играет, а не живет в качестве роли (персонажа), знает его не сознание, а бессознательное, ибо его Я и второе Я меняются местами. Но что это за жизнь в качестве персонажа на сцене? Это жизнь не реальная, а иллюзорная, выдуманная, сценарная. Чтобы сюжетная жизнь персонажа не выглядела ходульной, деланной, актеру необходимо направить свое воображение вдоль роли по сценарию. Так его воображаемое Я начинает играть роль, отправляя реальное Я в подсознание. И только тот актер, который имеет склонность к рефлексии, - размышляющий актер, - способен удержать свое собственное Я за спиной второго Я, образуя тем самым зазор в своем Я, дистанцию для личной режиссуры (управления).
       Таким образом, думающий или сентименталический (сентиментальный) актер, в отличие от наивного (природного) актера, способен критически отнестись к своей жизни на сцене. Актер предоставляет своему второму («своему чужому») Я владеть собой на сцене, чтобы пассивно наблюдать за тем, что творится на ней. Такая обратная связь необходима для понимания  того, что происходит с ним, ангажированным постановкой.
        Есть актер и есть актер в актере как второе Я. Но есть и Я уже не актера, но личности, понимающей, что Я невозможно свести к себе лично, если личное понимать по-свойски.
        Учитель, преподаватель, искатель, исследователь, мыслитель. Учитель (teacher) обучает учеников учению, занимается с ними изучением, то есть, извлечением знания из информации (данных чувств). Учение – это информация, уложенная в систему знания и изложенная на языке терминов как научных слов. Учитель есть и воспитатель, наставник (tutor) на пути к истине. Он заботится об ученике, о том, чтобы тот занялся самим собой, собственным самопознанием с целью заботы о себе. Он советует (adviser), как заботиться о самом себе.
        Учитель является и преподавателем, то есть, таким учителем, который не стоит над душой ученика, как учитель средней школы, но дает уроки по предмету (дисциплине) студенту, изучающему (study) этот предмет по своей специальности. Учит (docet) доцент.
        Вместе с тем учитель, в данном случае учитель философии, есть искатель (search) истины (truth). Он ищет истину и следует по ее следу, исследует (re-search) ее. Расследовав истину, философский учитель думает о том, что она такое и зачем она есть. Она есть как очевидность, как то, что нельзя скрыть, для того, чтобы, следуя ей, найти свое место в мире на время жизни в нем. Эти место и время есть такового, мира, в котором есть место и время для созерцания и мышления.   
        Есть писатели и писатели. Есть такие писатели, как Федор Достоевский и Лев Толстой, да те же Уильям Шекспир или Александр Пушкин, Мигель Сервантес или  Мигель Унамуно, Лоренс Стерн или Марсель Пруст, которых читаешь, чтобы думать.
        Но есть и такие писатели, которых думаешь почитать, но затем спрашиваешь себя: «зачем»? Ведь для чтения есть газеты. К такого рода писателям можно отнести Ивана Тургенева, Антона Чехова, Ивана Бунина, Валерия Брюсова, Максима Горького, Владимира Набокова, Михаила Булгакова, Алексея Толстого, Михаила Шолохова и пр. Это из наших. Из чужих: Оноре де Бальзака, Гюстава Флобера, Эмиля Золя, Чарльза Диккенса, Марка Твена и т.п. Если чтение для вас, любезный читатель, одно удовольствие, то читайте их для одного удовольствия.
        О современных писателях я, вообще, молчу. Вероятно, они существуют уже для одного неудовольствия. Например, читал Стивена Кинга, но так и не дочитал. Кошмар: как и что он пишет! Вот только смешанное чувство удовольствия и неудовольствия от чтения получаешь от Колина Уилсона, Ивана Ефремова, Аркадия и Бориса Стругацких, да той же Айрис Мердок.
        Иной читатель возопит: «А как же Виктор Пелевин, Венедикт Ерофеев, Владимир Войнович,  Сергей Довлатов, Александр Солженицын, Василий Аксенов, Виктор Ерофеев, Андрей Битов, Чингис Айтматов, Валентин Распутин, Виктор Астафьев, Виль Липатов, Мариэтта Шагинян, Константин Симонов, Константин Паустовский, Аркадий Гайдар, да тот же Юлиан Семенов или братья Гримм, mille pardon, Вайнеры?», опускаясь на дно колодца чтения.
        - Ну, и ч;, товарищ читатель, Ширлиц-Мырлиц? Вы еще бы вспомнили Тика с Новалисом.
        - Да, ни ч;! – возмутился читатель, пыхнув трубкой Хе-мин-хуэя. 
        - Пожалуйста, успокойтесь! Эк, вас, батенька, разобрало, любитель вы культуры чтения.
        - Не успокоюсь, пока вы не извинитесь.
        - Извините, пожалуйста, меня, товарищ, за столь вольное обращение с современной классикой жанра читабельной литературы – литературы массовго читателя.
        - Вот так то.
        - Могу только заметить, что она имеет массовый спрос у того читателя, который читает с детства, еще застав времена исторического материализма. Сейчас подрастающее поколение книг, вообще, не читает или читает одни комиксы. Спасибо американской культуре!
        - Неужели?!
        - Знаете ли вы, любитель литературы как профессии, есть чтение и чтение: чтение для привития чувства языка и чтение для развития сознания, если не самосознания, а, может быть, даже для развития ума. Первым делом, - язык и голова, ну, а удовольствие - потом.
        - Что вы говорите? А я и не знал!
        О чем плачет ива синемы? О Григории Р. Смотрел сериал «Григорий Р.» Андрея Малюкова. Вот именно «Р.». Одним словом: Григорий. Вот висит, точнее, лежит под льдом Григорий Р., а ива российского синематографа плачет, - ей больно: больно тяжел мешок с костями.  Видимо, мы чего то не знали. Оказывается, Распутин то святой. Батюшки и матушки! Свят, свят, свят! Какая история!
        Сериал построен на противопоставлении скептика в образе Генриха Ивановича Свиттена (актер Андрей Смоляков), следователя Чрезвычайной Комиссии Временного Правительства по делам вороватых министров и прочих казнокрадов, включая конокрада Распутина, и «чудотворца» в образе подследственного Григория Распутина (актер Владимир Машков), преждевременно, до следствия, почившего в бозе. Вот они во всей своей неписанной красе ученики «кота Матроскина», достойные своего учителя – «ученого кота» – чтеца Александра Пушкина. Интересно, насколько близок этот кот, на- цепи-вший тельняшку, «коту в сапогах» Шарля Перро и коту Мурру Гофмана или «мурлыке» дела № 10 ЗнаТоКов, которому подражает директор-тенор помойки в исполнении артиста Георгия Менглета? Фон Свиттен допытывается, - является ли Гришка Распутник распутником или путником? Что за анекдот с бородой. Борода то фальшивая, как есть, на Владимире Машкове то. Это я вам говорю, - прочитал в интернете.
        Не сериал, а просто… Мария, сказка, то есть. Вздумал мужик, бородач искать Бога. И где нашел? Ну, прямо во дворце. Вот такая житейская история уже не кота, а бородача. Вона как оказывается, вся сила то в его бороде. Вот и отрастил бы актер Машков бороду. Но нет, не получилось. Почему же вы думаете, режиссер вкупе с актером, что у вас получится провести зрителя и уверить его в святости блудника? Но где там. Режиссер со товарищами уже закусили удила: занялись подсветкой чудес «старца» Григория. Специально для обозначения чуда сделали знак (знамение) в виде вспышки света на голове исцеляемого или светового пятна на нем во время проведения магических действий (пассов) Распутина. Распутин является в одноименном многосерийном телефильме этаким «российским Дон Хуаном» уже не Карлоса Кастанеды, а Андрея Малюкова.
        Что до следователя, господина Свиттена, то он занят не столько допросом свидетелей по делу Распутина, сколько рисованием профиля как графического исследования их криминального характера, так и безумного нрава самого Распутина. Психологическое портретирование рисовальщика Свиттена является ловким приемом проникновения в душу преступника или отступника.
        Как ни старается актер Машков и стоящий за ним режиссер Малюков представить Григория Распутина в образе святого старца грамотный зритель повторяет вслед за Константином Станиславским: «Не верю»!
        Невольно возникает вопрос: «А каким был на самом деле Григорий Распутин»? Был ли он «божьим человеком», прозорливцем и целителем или являлся хлыстом, занимающимся беспутными радениями в банях с поклонницами своего сомнительного гипнотического дара? Или был еще кем-то? Точно ответить на этот вопрос, располагая теми данными, которые дошли до нашего времени и есть в печати и в интернете, мне не представляется возможным. О чем это говорит? О том, что «чужая душа потемки»? И что без слов самого Григория Распутина о себе нам не разобраться с ним? То, что им было якобы написано, не внушает доверия ни к достоверности сообщения, ни к искренности высказывания. И потом Григорий Распутин, даже если он не лукавил, мог, как и любой другой человек, заблуждаться на свой счет. Одно дело, что именно делают маги, другое дело, как они объясняют это, если имеет смысл причислять к их числу Григория Распутина.
        В нашем распоряжении находятся противоречивые сведения о влиянии слов и действий Распутина на его окружение. Он влиял на людей, вызывая у них чувство нескрываемой симпатии, либо, напротив, прямой антипатии. Мог ли он таким же образом влиять на них, если бы не обладал сомнительным даром чудотворения? Естественно, мог. Для этого достаточно быть хитроумным среди простофиль. Но как только такой «чудотворец» наткнется на своего рода шарлатана, то вмиг будет разоблачен. Вокруг престола было много подобного рода субчиков в качестве претендентов на «охмурение» императора и его камарильи.
        Что до ума Григория Распутина, то о его тривиальности говорят вот такие слова, которые лучше всех прочих, ему приписанных: «А почему у них премудрость? А потому, что не говорят праздно; и вот у них ум — в Боге; Бог — в них» (https://history.wikireading.ru/144355). Ну, что за глупость: « ум премудрых в Боге, ибо Бог в них». Кто есть премудрый? Кто сам не думает, но за него думает Бог? Это что за идиот? Бог есть во всем, в том числе и в идиоте, но Он не есть этот идиот. Он есть в идиоте не как качество ума идиота, а как бытие, делая реальным существование идиота, а не состояние его ума. Бог дал ум человеку, чтобы он упражнялся в нем. И соответственно Бог не дал ум идиоту, чтобы тот не упражнялся в том, чего у него нет, но о чем он не догадывается, совершая глупости и находясь в полной уверенности в том, что умнее всех. Все чудотворство Распутина была его притворством идиотом, который не ведает того, что делает, ибо им управляет якобы сам Бог. Естественно, долго он не мог пребывать в таком притворном состоянии, так как чудо принято считать уже случившимся до нашего замечания, поэтому его трудно обнаружить. Поэтому тут же возвращался в состояние своего привычного мужицкого лукавства, отводя свои глаза, которые только что во время гипнотического сеанса нагло вползли прямо тебе в душу, то есть, внутрь тебя, в твое сознание. Как это может быть? Просто: достаточно уставиться на кого-либо, чтобы он почувствовал себя нервно дергающимся кроликом под взглядом застывшей змеи. Вот змей проклятый!
       Распутин как маг и чародей, короче, чудотворец, оставлял других в неведении относительно того, как у него получается исцеление людей. Он был прагматиком, то есть, истину того, что делал во время магического сеанса, буквально полагал истиной того, что ведал, знал, то есть, понимал, а также переживал. У него выходило так, что если его целительное действие было эффективно, то есть, успешно по своему следствию (выздоровлению) и последствию (здоровью), то оно осознавалось им как наведенное волей Бога. В представлении Распутина Бог рукополагал его на исцеление, им вела рука Бога в момент исцеления. Именно такое толкование понимания того, что происходит в момент исцеления, пытаются выразить актер Машков и поставить, показать режиссер Малюков со своими операторами. Магическое действие является действием идеи Бога, ведущей ведомой рукой целителя. Именно это видит Григорий Распутин, Такое у него складывается видение от вида (идеи) того, посредством чего он видит. Видит он то, что является ему, нет, не мыслью, - это чересчур сложно для хитрорукого мага, - но мнением, представлением, представляющим то, как он манипулирует, пассует своими руками фокусника.
        Сериал рисует, показывает нам «святой образ» старца в пику обычному изображению его «святым чертом». Это, конечно, преувеличение. Но оно нарушает меру изображения, рисуя нам сусальный образ «божьего человека». Так ли Распутин представлял себе себя «десницей Бога», как это показано в сериале, кто его знает. Это знал только сам Распутин. Однако его манипуляции руками казались многим свидетелям и немногим жертвам его «чудотворения»  рукоблудием. Он прямо лапал, мял и тискал своих жертв грязными мужицкими ручищами, отпуская при этом пошлые словечки с уменьшительно ласкательными суффиксами, как это свойственно психопатам из простонародья.  Многие же «пациенты», будучи объектом его соблазна, буквально млели от его рукоприкладства.
        Скорее всего, именно руки Григория Распутина, а не что то другое, как в этом пикантно уверяла наивного читателя желтая пресса, были «милым другом» («утешителем») императрицы Александры Федоровны и всего ее окружения, включая фрейлину Анну Вырубову и прочих.
        Сама манера умильно нагловатого общения «старца» с публикой его поклонниц и поклонников располагала к тому, чтобы показать в реакции то, что люди обычно прячут за культурными словами. Этим объясняется пресловутое провидение «старца», ловко употреблявшего запрещенный прием в общении для того, чтобы выведать всю подноготную своего собеседника. Конечно, сыграть такую манеру поведения на экране чрезвычайно трудно, легче показать как, едва завидев человека, экранный Распутин Машкова, уже с кондачка, выражает прямо в глаза все то, что стоит его клиент.            
        P.S. Создатели сериала идеализировали «черта», то есть, из одной крайности представления Распутина в негативном свете кинулись в другую крайность представления его уже в позитивном свете. В результате они получили не карикатуру на Распутина, а его идиллический лубок. Это не идеал, а идиллия. Но какого рода? Разумеется, уничижительного. Да, сериал не стал идеалом пошлости, но вполне явился опошлением идеала.
        Творческая эволюция братьев Стругацких, Аркадия и Бориса. Братья начинали свою творческую биографию с героической, если не легендарной фантастики. Давала о себе знать свойственная им страсть к приключениям. Их ранние произведения, особенно повести о фантастической тройке – Алексее Быкове, Григории Дауге и Владимире Юрковском, - проникнуты светлым, оптимистическим духом покорения космоса. «Страна багровых туч», «Путь на Амалтею» и «Стажеры» написаны на рубеже пятидесятых и начале шестидесятых годов прошлого века. Тогда люди увлекались научной фантастикой Станислава Лема, Ивана Ефремова и Александра Казанцева и грезили «светлым будущим». Но уже тогда Лем добавлял в свою прозу изрядную долю иронии, связанную с сомнением в возможности контакта с внеземным разумом. Эта ирония скрадывала некоторую механистичность, если не машинообразность, присущую его манере описывать техническое будущее человечества. Таким образом невольно проявлялось не только медицинское образование Лема, но и то, что его читательскую аудиторию составляли, в основном, «ученые сухари», находящие в произведениях малохудожественного жанра «научной фантастики» словесное воплощение своих научно навязчивых идей.   
        Но уже в середине шестидесятых годов двадцатого века братья Стругацкие пишут о «светлом (коммунистическом) будущем», которое именуют на своем языке «миром Полудня» так вяло, что их произведения просто невозможно писать. Они стали повторяться. Надвигается кризис возраста и связанный с ним кризис жанра, знаменующий зрелый период творчества. Тогда для привлечения читательского внимания к своим опусам они начинают сами писать то, что прежде переводили на ходульный («быковатый») советский язык утопии со счетного («птичьего») буржуазного языка дистопии. В таком вульгарном переводе им показал пример Иван Ефремов, который «сдул» у Эдмонда Гамильтона из «Звездных войн» дегенеративный образ Дарта Вейдера и преобразил его в передовой образ Дара Ветра. Аркадий и Борис Стругацкие оседлали таки конька дистопии, советским вариантом которой становится сатира на коммунизм в их пародийной сказке для «свихнувшихся» младших научных сотрудников «Понедельник начинается в субботу»  .
        Ярким образом дегенеративного будущего стала повесть  «Пикник на обочине», главный герой которого буквально является дегенератом. Это «сталкер», то есть, проводник в «Зону» инопланетного присутствия на Земле. Зона символизирует собой человеческое бессознательное, в которое устремляются второстепенные персонажи: Писатель и Ученый, ведомые сумасшедшим сталкером. Один из них погружается в бессознательное за вдохновением, другой пробует его взорвать из-за присущей ему двусмысленности, чтобы осталось одно «голое» (однозначное, тавтологичное) сознание.
        В поздний период своего творчества братья отходят от дистопии и обращаются вновь к утопии. Но это утопия уже не «Полудня», а «Полуночи», отдающая «перегаром» туземного (российского) «магического реализма», в духе не столько философическом, как у Федора Достоевского, сколько оккультном, как у Михаила Булгакова.  С одной стороны, глупых прогрессоров «Обитаемого острова» сменяют загадочные странники романов «Жук в муравейнике» и «Волны гасит ветер». Странники не вмешиваются в жизнь неразумных существ ради их вразумления, как это делали прогрессоры. Кстати, и прогрессоры соблюдали принцип невмешательства, и до поры до времени вели себя лишь как наблюдатели чужого эволюионирования. Они вторгались только тогда, когда посторонняя социальная система могла необратимо деградировать. Странники, напротив, вступают в дело в романах братьев Стругацких только в случае уже случающейся деградации, чтобы подтолкнуть, как правило, массу падающих и спасти, как исключение, избранных.
        С другой стороны, на страницах романа «Отягощенные злом» у братьев Стругацких показываются прямо инфернальные персонажи, которые списаны с Воланда и его свиты из псевдоинтеллектуального романа для масс «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова. Но как всякие литературные клоны этот роман не имел такого шумного успеха у так называемой «советской интеллигенции», какой имел булгаковский роман «Мастер и Маргарита».
        Тем не менее, вышеупомянутый роман свидетельствовал о том, что Стругацкие оставили «художественную науку» и остановились на «художественной мифологии». Она оказалась их последней любовью, которой они занимались вместе и порознь, пока не умерли друг за другом. Им так и не хватило терпения, чтобы не сбиться на оккультную тематику экстрасенсорного характера и попробовать сделать нечто интраконцептуальное.
        Уровни познаваемой реальности. Та реальность, в которой живут люди, определяет их отношение к миру, к другим людям и к самим себе. Эта реальность живет у них в сознании. Она живет их сознанием, как и они живут не только в ней, но и ей самой. Это реальность их сознания. Именно в ней человек встречается с реальностью вне сознания, в том числе и с миром вещей, и с миром людей, имеющих тоже сознание, что и ты, и с миром идей, идеальных существ (ангелов, духов).
        В зависимости от того, какое сознание, и реальность является не в одном и том же виде. Реальность становится реальнее от того, насколько сознание сознает то, что оно только сознание, знает свои границы. Тот, кто живет бессознательной жизнью большинства, разумеется, этих сознательных границ не знает. Границы его сознания теряются в неопределенной, слепой зоне существования. Единственно, что его спасает от гибели и способствует его не только выживанию за счет себя, своего целесообразного труда, но и за счет других людей и существ, у которых он сидит на шее,  так это инстинктивное подражание. Оно является тем более эффективным, чем менее сознательным. На самом деле многие существа только случайно бывают сознательными.
        Те же существа, которые часто бывают сознательными, они в некоторой степени могут быть названы людьми. К сожалению, они не ведают, что находится за границами их сознания и сознания им подобных людей.
         Для того, чтобы знать границы своего сознания следует находиться в другом состоянии сознания, чем собственно сознание, - в состоянии самосознания. Такого уровня в развитии сознания реальности достигают единицы из людей. Но и в этом случае они не выходят из сознания. Однако уже находятся на его границе, разумеется, не с бессознательным, а сверхсознательным, то есть, с разумом как естеством духа. У человека разум является не признаком его существования, но условием существования такого человека, который преодолел самого себя, то есть, различил свое и Я. Свое – это его причастность как сознательного человека самосознанию. А вот Я – это уже Я духа. Я человека есть отражение Я духа. Само по себе человеческое Я иллюзорно.
        Философский принцип и научный факт. Что является определяющим в соотношении указанных слагаемых познания – философский принцип или научный факт. Если мы имеем дело в познании с философской наукой (диалектикой как логикой и теорией познания), а не метафизикой, то философия и ее принцип (основоположение) не задает интерпретацию фактов как нормативное требование, а является выводом из фактуальных данных предметных наук, например, астрофизики или космологии.
        Национальные нюансы раз-ума. Можно сказать, не повредив против истины, что умом отличается человеческий род, а не его национальный или народный вид или отдельно взятый индивид, ибо разум есть не просто целое, но всецелое или всеобщее. Поэтому следует иметь в виду то, что если род как всеобщее является разумным, то вид как особенное – представителен из-за своей многочисленности,  а индивид как единичное – чувствителен в силу понимания своей незначительности и потому ранимости. Несмотря на разнообразность народной жизни, народ собирателен и вместе с тем отличен от других народов своеобразием таковой. Особенность любого народа бросается в глаза сразу в момент знакомства с ним. Но это броское своеобразие поверхностно как явление. Такое явление только представляет то, что скрывается внутри как его сущность, дух. Дух народа доступен уже уму, который живет представлением, идеологией. Представление находит выражение в слове родного, народного языка, и уже как слово переживается чувствительной душой индивида. Доходя до предела, до определения, до точности  представленности, представление обращается в понятие, которое нуждается в особенном слове, - в термине, в точности передающем значение представления, что оно означает (что представляет) и что обозначает (что представляется).
        Разумеется, до разума ум народа не доходит, ибо им определяется не народ, а все человечество как всеобщий человек. Человеческий дух живет идеей, раскрывающей свой сокровенный смысл только для разума.
        Однако вернемся к народам и сравним их в измерении ума, насколько они состоятельны в этом умном виде. Начнем с Европы, в которой национальная жизнь достигла апогея еще в начале XX века. Вот итальянцы, с которых началось Возрождение Европы как колыбели мировой цивилизации еще в древности после «Темных веков» средневекового варварства. Они как дети непосредственны в своих представлениях. Недаром именно у них в цене живопись. Их представления ярки и живописны, порой контрастны. Представления итальянцев чрезвычайно эмоциональны, что выражается внешним образом в излишней жестикуляции и выразительной мимике на оживленном лице. 
        Другое дело французы. Их чувственная стихия сдерживается чувством меры, иронически представленном в остроумном слове. Жестикуляция французов принимает благовоспитанный вид галантного (куртуазного) обхождения с собеседником. Правда, такое обращение имеет свой предел – бахвальство француза, скрывающего за вежливыми словами свое высокомерие, представление о том, что лучше всех. Это высокомерие носит рассудочный, холодный характер, который контрастно разжигает пламя страстей в душе. Француз чувствителен в отношении своей драгоценной особы. Он эгоцентричен и поэтому особенно раним. Свою душевную ранимость он защищает повышенной вежливостью (поклонами и реверансами), церемонностью обращения (жеманностью пижона) держа своего визави на расстоянии.
        Французы живут в центре «старой Европы». Вот немцы. Они живут восточнее, ближе к Азии. И эта близость накладывает свой отпечаток на их ментальность. Немцы больше французов расположены не к индивидууму, а к социальной общности; у них есть тяготение к тотальности миросозерцания (“Weltanschauung”). Благодаря склонности к тотальности в представлении немцы пробуют себя в отвлеченной, абстрактной мысли. Но абстрактная мысль тогда становится привлекательной, когда развивается, то есть, связывается с другой мыслью или с той, что выводит из себя. так она становится конкретной.
        Знакомство с разумом ученика при обучении в школе. В начальной школе ученик учится слушать учителя. Послушание ученика невозможно без его доверия учителю.
        Условием возможности понимания мысли учителя уже в средней школе является вера ученика в смысл его высказывания.
        И, наконец, в высшей школе студент учится самостоятельно судить о предмете знания, размышлять о его сущности, а не только высказываться по поводу его представления.
        Вера и мышление, верование и мысль. Вера есть вера в саму веру, а мышление есть мышление о чем угодно, в том числе о том, что является ничем, - о ничто. Человек думает о вере как о том, что есть. когда нет знания и нет представления. 
        Философия как самостоятельная и вспомогательная наука. В каком смысле философия наука? Конечно, не в том, что ей можно научить. Научить можно учению. Но философию нельзя свести к ее учению. Чего меньше всего в философии, так это учения. Хорошо. Но, может быть, философии можно научиться?
         Металогичность Бога в представлении Николая Лосского и вне его представления. Для того, чтобы вывести из-под удара разума в качестве сомнения самого Бога, Николай Онуфриевич делает его металогической инстанцией, находящейся вне сферы действия любой логики. Он, как и Готфрид Вильгельм Лейбниц, занялся теодицей, сбросив ответственность за зло в мире на духовных деятелей, первых созданий Бога, отличающихся свободой творения. Они вольны либо составить собой единство как царство Духа или духовное царство, либо, напротив, разделиться, образовав царство материи или материальное царство вещей, удаленных, отчужденных друг от друга в пространстве на время.
        Что получается в результате? Металогика есть не просто отсутствие логики, но присутствие логики не только в логике, но и вне ее. Металогика парадоксальна с нашей точки зрения, являющейся лишь частью иной точки зрения, той части, которая через уподобление сама становится целой. Для нас как частей целого, которым является духовный деятель, он есть Я. Наше Я является образом, душой Я духа. Дух есть душевная связь, связь между душами. Он в нас как связь между нами. Поэтому мы в нем, а он в Боге. Мы не можем непосредственно выйти на Бога вне его. В этом смысле Бог для нас металогичен.
        Вне деятеля для нас есть пустота. Библейское предупреждение о том, что «будете извержены во тьму внешнюю ((in tenebras exteriores), где плач и скрежет зубов» (Мф: 8,12), как раз указывает на такое существование вне деятеля, в пассивном состоянии непробудного сна уже не ангелов, но демонов. Тьма внешняя является образом нахождения вне деятеля, но не вне Бога. Нельзя быть вне Бога, но можно быть вне деятеля. Будучи вне деятеля, мы находимся внутри себя, мы замкнуты в себе. Это замыкание на себе выбрасывает нас из Я деятеля. Имя ему эгоизм. Будучи внутри себя, но вне деятельного Я, мы становимся страдательным не-Я, тем Я которое потеряло себя, находится не в себе, а в нас. Но мы то думаем, пребывая в таком эгоистическом состоянии, что мы вне себя. 
        Быть вне себя – это быть только в себе. Быть в себе – это быть в духе. Если ты в духе и думаешь, что ты в себе, - это иллюзия. Будучи только в себе, мы и становимся проводниками демонов в наш мир. Тогда мы есть звенья демонической связи. Мы связаны взаимной ненавистью друг к другу. Ангелы в духе, демоны вне духа, будучи в себе. Они больны духом. Это духовнобольные. Люди под их влиянием становятся душевнобольными, одержимыми ими как идеями. Это ложные идеи, которые приводят к лживым мыслям, к заблуждениям. Поэтому есть блуд не только телесный и душевный, но и духовный.
        Бог как Абсолют вечно живет в своем царстве, окруженный царством Духа (духов). Вне этого царства блуждают несчастные духи (демоны), забывшие к нему дорогу.   
        Увлечение числом историка и математика. Что общего у истории и математики? Естественно, число, влечение к нему. Только как историк и математик относятся к числу? Это легко проверить на тестах. Тесты при обучении математике делают математика умнее в том смысле, что на них он показывает свое умение пользоваться числом, ибо математик занимается превращением чисел, отношениями между ними; он преобразует числа. То есть, число отвечает взаимностью увлечению им математиком.  При обучении истории тесты делают историка глупее, в лучшем случае, они не учат его истории, но только отнимают время, которое он мог бы посвятить изучению исторического материала. Число поворачивается к историку «задом», отворачивается от него. Оно не симпатизирует ему. Почему? В чем заключается такой развод в результате? В разном, если не в противоположном, отношении к числу. Для математика число является одновременно целью и средством исследования. Оно есть предмет математики. Он занят числом как сущностью счета. Математик оперирует числом, находясь в мире чисел. Он точно знает, что ему делать с ним. Математик сводит числа как явлению к числу как сущности. Поэтому он не может не заняться, в конце концов, если он математик - созидатель (математический Гегель) и законодатель (математический Кант), идеей числа и понять его как понятие.
        Другое дело историк. Для него число является средством не счета, оперирования числом, а означивания, символизации. Он видит число, использует его как имя, которое сокращает историческое описание – описание исторического события. Для историка как ученого и ученика как начинающего ученого важно не само событие, а причинно-следственное отношение между событиями. То есть, он относится к числу как явлению не самого числа, но того, что им обозначается. Для историка числа как сущность остается за семью печатями. Он не знает природы числа и никогда не узнает, как математик, ибо использует число только как знак, как стигмат, как отпечаток на своем историческом сознании, как зарубку на память. Он использует числа для того, чтобы не забыть историю. Числа как имена используются многими учениками, их горе-учителями и некоторыми, если не многими, учеными историками только для этой памяти.
        Настоящие ученые историки относятся к числу как к дате (кстати, также они относятся и к именам сущих, то есть, исторических деятелей), как к данному для задания – установления причины происхождения события. Такой историк занимается генетикой события, его генезисом. Он подводит данное событие как дату, доступную чувству-теоретику, под определенное правило, закон случания, для того, чтобы увидеть на ней, как и на других датах, связанных с ней отношениями согласия (различия) или разногласия (противопоставления), или нейтралитета (безразличия), а также следования или противоречия, действия закона указанной связи, ее характера. Сама дата является средством проверки (либо верификации или подтверждения, либо фальсификации или опровержения) истинности тезисов (положений) теории, сформулированных в порядке общих терминов, рациональной приемлемости (успешности) схем объяснений (формул законов) исторических явлений (событий).
        Ну, какое отношение к этому объяснению фактов истории, символизируемых датами или лицами (именами), и пониманию терминологических схем объяснения имеет памятование, подотчетное учебному тестированию? Никакое. Наука история делает историка умнее, а не глупое (никчемное) занятие запоминания дат и ФИО исторических деятелей, подменяющее научное изучение причин исторических событий и толкование их исторического значения (следствия) бессмысленным накоплением в своем и так ограниченном (конечном) сознании. Такое накопление чисел конечное сознание начинающего ученого историка, а тем более законченного историка, учителя истории,  делает «конченным», бесплодным. Потому что сколько они не будут прибавлять к числам-датам и именам новые даты и имена, их количество никогда не превратится в новое качество (это несомненно, ибо не количество превращается в качество, а качество), потому что такое качество может появиться только в связи событий, в их совокуплении, а не в голом (счетном, буквальном) запоминании. Вот поэтому число, которое принимают за дату, с антипатией относится к историку-мему, подводит его в припоминании. Связь с историческим событием в «голой» (буквальной, счетной) памяти бесплодна, в лучшем случае, она разрешается «выкидышем» из истории. 
        Помнить следует не имена или даты как их подмены, подставки (для этого есть справочник), а саму историческую связь, преемственность. Причем преемственность не вещей и не идей, а людей, теоретически выражаемую формулой закона истории. Короче говоря, если ты хочешь знать историю, то занимайся не самоудовлетворением своей памяти, тестируя, насилуя ее, но своди людей в истории, чтобы понять их симпатии и антипатии, изучить их «интимную» (сущностную) природу. Вот тогда, может быть (тут нет гарантии акта, но есть потенция, ибо историк не гарант… истории), разродишься, историк, историческим знанием. Это и есть виртуальное занятие… любовью к истории. Ведь любовь все переносит. Вдруг, понесешь и родишь не мнение, историческую мнимость, но уже знание истории. Вот такое, с вашего позволения, обременение историей, вызванное увлечением ею.
        Но в наше время в чести не традиционное, познавательное увлечение историей, но как раз нетрадиционное, информационное, влечение не к качеству истории, но к ее количеству. Количеству чего? Ее име-нова-ния, просмотра, а не существования. Это уже не искусство, а техника занятия любовью к истории, техника того, как употреблять историю. История, история, история. От повторения ума не прибавится. Следует учиться повторять без повторения. Вот тогда поймешь то, что уже знаешь. Только тогда появится новое знание - знание самого знания. Нужно не пользоваться историей, но любить ее исторически, как она того любит, желает, помнить не то, кому, когда и где она была доступна, но помнить ее саму как любовь.               
        Философия: учебная, научная, философская. Учебная философия. Для чего она нужна? Для поучения, но не для информации, которую, как правило, тестируют на содержательность, на данность того, что есть в наличии. Для того, чтобы заниматься исследованием философии мыслителей, необходимо много знать, что просто невозможно находясь в положении ученика (начальной, средней и вышей школы). Поэтому остается только поучение, изучение философии как примера для подражания, по преимуществу, на словах, реже в мысли и, в принципе (абстрактно), в жизни.      
        Иной характер носит та философия, которую условно, в условиях доминантности научного познания, можно назвать научной или ученой философией. Этой философии можно не только научиться, - недаром она называемся научной, - но и учить ей в качестве ученого своих учеников. Чему можно научить в философии? Тому, как следует толковать мысли мыслителей, следя за их изложением (уложением) в философском тексте. Мысли автора текста в толковании (интерпретации) являются фактами, которые могут навести толкователя  (интерпретатора)  как на собственные мысли, так и на действие в авторских мыслях закона (принципа) той логики, которой придерживается или которую выстроил сам мыслитель.
        И, наконец, собственной персоной сама философия или философская (чистая, без примеси инородного элемента) философия. Ей не то, что нельзя научить или научиться, но и до конца понять, если такое понимание не осуществляется с точки зрения уже не чужой, а своей собственной философии. Но что такое «своя философия»? Это не философия ли мыслителя? Она своя мыслителю, но общая для всех в смысле своего предмета. А предмет у чистой философии есть само всеобщее, абсолют. То есть, когда говорят, что «философ ищет не свое, а всеобщее», то ему философия своя, но это «свое всеобщее», точнее, философ есть свой для всеобщего, - он философский, от самой философии.
        Сонное Я. Сны – это явления сознания как явления бессознательного, это явления потока сознания. В них мы окунаемся в непосредственную жизнь сознания, выхватывая из нее отдельные фрагменты. В них нет авторского Я, но есть Я самого сознания помимо субъективного Я спящего. Это Я самого бессознательного, точнее, Я сна, alter ego в качестве объективного Я. Такое Я ткется из материи сна, является точкой схода массы сонных, бессознательных впечатлений, их кручения, водоворотом  потока сознания. Благодаря этому второе, альтернативное, сонное Я есть подставка для нашего авторского, субъективного Я. Только так мы можем осознавать то, что видели во сне, быть в нем после сна, чтобы заняться его анализом.
         Во сне как событии бессознательного мы децентрированы. Но мы пытаемся центрироваться. Как только мы это делаем, так на момент, лишь на миг останавливаем течение сознания, застываем на месте как при замедленной съемке (slow up) для того, чтобы выйти из потока, пробудиться, оказаться в сознании не для другого, а в себе и для себя. Но нас опять увлекает, уносит поток. В нем мы проникаем в другое сознание и даже в сознание другого субъекта, который также, как и мы, спит и видит сны единого сна. В этом смысле сон сродни интуиции. Он интуитивен. Сновидческая интуиция пробуждает наше воображение, заводит его. Оно пробуждается как только мы увлекаемся. В данном случае мы увлекаемся сном, потоком сознания.
        Но так понимая сон, можно сказать, что обыденная жизнь или жизнь по привычке, бытовая жизнь тоже есть своего рода сон, в котором мы невольно находимся и автоматически действуем.
        Поток самосознания. Есть не только поток сознания, но есть и поток самосознания. Когда он имеет место в нашей жизни? Когда бессознательное становится сознанием. Вот тогда мы выходим своим Я на уровень самосознания. Для нас сознание становится базой для самоопределения. Самоопределяясь, мы оказываемся в трансцендентальной позиции. С одной стороны, мы находимся в сознании. С другой стороны, мы выходим из себя, не теряя себя из виду. Когда это возможно? Когда сознание в себе становится сознанием для себя. Это граница сознания. Она проходит между чем и чем? Между сознанием и сверхсознанием. Каким является нам сверхсознание или сверхсознательное? Бессознательным сверх-Я, более сознательного существа. То есть, находясь в потоке самосознания, мы заглядываем за край сознания и оказываемся в бессознательном сверхчеловека.
        Кто тогда мы для сверхчеловека, например, для ангела? Персонажи из его сна. Он грезит нами, становится нами во сне. Но неужели ангелы спят? Конечно, но их сон есть поток наших мыслей. Когда они спят? Когда соотносятся с низшим для них миром. Они не знают, что мы есть. Мы есть для них только во сне. Наша жизнь есть ангельский сон, вернее, демонический кошмар. Во сне ангелы могут становиться демонами. Спящие ангелы – это демоны, которые соблазняют нас в мыслях.
        P.S. Пребывая на границе Я, трудно думать так, чтобы в результате размышления, было, стало легче, чем в ходе его. Здесь противоречие не столько разрешается, сколько завязывается в тугой узел. Трудно развязать такой узел мыслью без помощи верной идеи. Верная идея – это такая идея, которой следует довериться. Иначе она будет казаться ложной.   
          Мое и другое Я, Я другого как иллюзии Бога. Что такое мое Я? Это центр моего индивидуального (сингулярного, изолированного, монадического), а не индивидного, партикулярного (причастного, частичного, в качестве части) существования. Но я как не только Я, индивидуально, но и индивидно, в качестве субъекта включено в совместную жизнь и взаимодействие, общение (коммуникацию) с другими субъектами (людьми), в жизнь мира, который меня окружает и, главное, находится во мне в качестве уже моего не-Я, превращенного в меня, снятого во мне в качестве смысла, идеального значения для меня. Именно через самого меня как реального и материального (и телесно, и социально) субъекта происходит сообщение моего Я с чужими Я других субъектов. Мое или чужое Я – это явление Я, но не оно само, то, что оно есть. Я знаю другого не прямо из его Я, но прямо из своего Я. И знаю не столько явленность его Я, сколько само Я, которое тоже явлено мне через меня, а не через него, что является сокровенностью его, а не моего Я. Он сам мне явлен не через Я, а посредством его тела, точнее, его зримого вида. Но внутренний мир другого человека доступен мне только через инстанцию Я, которое и я и другой воспринимают как свое Я, между тем оно ничье, то есть, есть дух, но является душой. Сама душевность, внутренний мир человека есть ложное представление Я самим собой. Это субъективное самопредставление человека и есть душа как самообман духа. Человек воспринимает этот самообман духа как свое (личное) присвоение и освоение его (духа) сущности в той мере, в какой дух может существовать в нем. Между тем все люди существуют в духе как души в качестве его иллюзий. 
        Другими словами, душевный мир человека является плодом самообмана духа, ибо именно только так он может существовать в каждом человеке и одновременно быть во всех них.   
        Канонический и новый евангелизм. Канонический евангелизм, вроде православия или католицизма, замкнут на культе, на почитании старших. Это религия священников, которые поклоняются старшим священникам – апостолам как ученикам Спасителя. Они самого Спасителя  знают только как учителя, как родителя, как отца священников, как Сына своего Отца. Канонический евангелизм – это религия старших, старых людей, отцов церкви как традиции, которые веруют в Сына от Отца. Канонический евангелизм отдает благостным покоем. В православной церкви или католическом костеле стоит тишина, как на кладбище, на котором спокойно, «тишь да гладь, да божья благодать». Это религия сна души, усыпляемой молитвой во избежание греха. Она контролирует паству, ограничивает ее. Молодым людям скучно в ней. Но канонический евангелизм, евангелизм канона, правила есть благая весть о том, как жить по правилам, по заповедям в ограде церкви как в религиозном закутке, в нише спасения, но не в миру. Проблема канонического евангелизма заключается в том, что он только показывает на своем примере, ограничиваясь подражанием, а не пониманием.
        Другое дело, новый евангелизм. Он будит душу огнем Святого Духа. Не тлеет, но горит словом Бога. Новый евангелизм экспансивен, подвижен, как ребенок. Он – религия младших, детей, а не стариков и старушек. Это миссионерская религия. Она пробуждает дух в человеке, мешает ему заснуть. Но в ней есть опасность суеты не только вне границы церкви, но и в самой церкви. Однако надо понимать, что новый евангелизм – это церковь детей, а не пожилых людей. Эта душевная суета уляжется в ложе сна духа как только дети станут сами родителями. Проблема нового евангелизма заключается в том, что он является рассказом, евангелизмом на словах, искушенным словом, но не разумом. Дух есть не только слово, но и ум, который учит тому, как понимать слово. Его знают только взрослые. Дети умеют слушать и говорить, но не понимать сказанное. Родители же умеют показывать на самих себе детям, но уже забыли, запамятовали то, ради чего они это делают. Вспомнить это им мешает сон разума.   
        К сожалению, религия способна быть только благой вестью детей и родителей, старших и младших, но никак не взрослых людей. Взрослые люди забывают о своем детском прошлом и вспоминают о нем, когда им приходится становится старыми, пожилыми людьми, для того, чтобы приготовиться к смерти, ибо только в смерти мы встречаемся с Богом лицом к лицу. Он с нами и в нас, но не перед нами. В старом возрасте человеком становится родителем самому себе как ребенку. Таким образом, религия ребенка превращается в религию старика. Взрослые могли бы привнести в церковь как место веры разум, вразумить ее, сделать зрячей, а не только говорящей и поклоняющейся. Но чему не быть, тому остается казаться только благим пожеланием. Взрослые заняты собой, а не Богом. Такова жизнь.
        Субъект сна. Во сне нам является другая реальность. Но и мы другие. Мы ли это? Можно поставить этот вопрос более радикально, уже философски, как философский, то есть, метафизический вопрос: Тот ли самый человек, который пробудился, видел сон? Нет не тот. Только после сна мы идентифицируем его как себя. Может быть, это наш преемник в ином мире – в мире нашего сознания. Может быть, это наше второе Я – alter ego – наша подмена в иной реальности. И что это за реальность? Реальность иллюзии? Насколько она реальна? И не является ли наше Я наяву точкой схода, фокусом мира, настоящей реальности. Тогда как сонное Я есть точка преломления реальности, ее расщепления и рассеивания?
        Конечное и бесконечное. Конечное конечно. Оно имеет конец. Мы начинаем счет, то есть оно имеет конец в начале и имеет конец в конце счета. Но что такое конец в начале? Конец для счета или конец для не счета. Конечно, для не счета. Мы перестаем не считать и переходим к счету, а потом заканчиваем счет, ибо считать бессчетное число раз невозможно. Мы не можем считать бесконечное число раз, так как живем не бесконечное числа раз, но один раз, в два конца, в начало, имея рождение, и в конец, не имея возможности еще один раз жить и поэтому имея уже не возможность, но необходимость умереть. Реально для самих нас, людей, нет осуществимой бесконечности в таком мире, в котором мы существуем. Но в мыслях, в своем сознании мы можем иметь дело как с потенциальной бесконечностью, то есть, с бесконечностью, осуществимой в бесконечности, так и с актуальной бесконечностью, осуществимой в конечности, конечным образом, уже законченной, при условии, что она совершенная, то есть уже совершена, имеет сама в себе предел, самозамкнута.
        Имеет ли возможность история и философия науки быть дважды наукой как история и как философия?  Казалось бы имеет. Как история история философии науки есть наука и наука о духе. Но как философия науки она наука или нет? Попробуем разобраться со столь сложным предметом как наука. Наука не природа, а культура. То есть, история есть не природный объект, а объект изучения культуры человека, его деятельности как процесса и результата оной. Есть наука об этой науке. Это наукометрия, которая измеряет науку, как измеряет геометрия физическое тело. Наукометрия изучает не саму науку как как процесс деятельности, но как ее результат, овеществленный в продуктах науки, ее достижениях,  например, в научных открытиях, запечатленных в текстах языка, которым они описаны и сформулированы как законы природы, в единицах техники измерения, ее машинах, то есть, инструментах, приборах, вообще, в научном оборудовании, в счете, расчете тех людей, кто занят определенной наукой как ученый.
        Но что такое философия науки? Это наука науки? Можно и так сказать, если под философией понимать метанауку, логику раскрытия сущности науки, демонстрируемой особым образом конкретными, положительными науками.
        Мысль и любовное желание. Мыслящему придает силы мыслить неутоленное эротическое желание.
        Сократ как философ и как педагог. Сократ как философ занимался со своими учениками публичными размышлениями. Для чего? Для собственного удовольствия. Если бы он занимался этим для заработка, для содержания своей семьи, то брал бы с богатых большую плату, чем с бедных, за обучение как софист, либо, вообще, не брал деньги с бедных за счет богатых. И на жизнь семье хватало бы. Но Сократ был честным человеком и брал лишь символическую плату со всех учеников. Почему? Потому что полагал, что ученики должны сами заботиться о себе и заниматься для этого самопознанием. Забота педагога, по Сократу, заключается в том, чтобы озаботить ученика заботой о самом себе. И только. Получается, и учитель, и ученик должны заботиться о самих себе сами путем самопознания. Беседы Сократа только направляли по такому пути. Но ученику самому следовало идти до самого конца – до искомой истины.
        Обыкновенно философы заняты своей философией, а не учениками. Это ученики заняты своими учителями философии. Сократ относился к своим ученикам как философ, то есть, как не к ученикам, а взрослым людям, пробуждая в них то, что уже было, - самостоятельность если не мысли, то хотя бы суждения, но уже не мнения. Тогда как обыкновенные педагогики, как, впрочем, и родители, видят в учениках не взрослых, а детей, в лучшем случае, взрослых детей. Кстати, именно за то, что Сократ видел в учениках взрослых, а не детей, как то казалось учителя (софистам) и родителям, он и был осужден ими на смерть. 
      

НОЯБРЬСКИЕ ЗАПИСИ

        О чем плачет ива синемы? О Григории Р. Смотрел сериал «Григорий Р.» Андрея Малюкова. Вот именно «Р.». Одним словом: Григорий. Вот висит, точнее, лежит под льдом Григорий Р., а ива российского синематографа плачет, - ей больно: больно тяжел мешок с костями.  Видимо, мы чего-то не знали. Оказывается, Распутин то святой. Батюшки и матушки! Свят, свят, свят! Какая история!
        Сериал построен на противопоставлении скептика в образе Генриха Ивановича Свиттена (актер Андрей Смоляков), следователя Чрезвычайной Комиссии Временного Правительства по делам вороватых министров и прочих казнокрадов, включая конокрада Распутина, и «чудотворца» в образе подследственного Григория Распутина (актер Владимир Машков), преждевременно, до следствия, почившего в бозе. Вот они во всей своей неписанной красе ученики «кота Матроскина», достойные своего учителя – «ученого кота» – чтеца Александра Пушкина. Интересно, насколько близок этот кот, на-цепи-вший тельняшку, «коту в сапогах» Шарля Перро и коту Мурру Гофмана или «мырлыке» дела № 10 ЗнаТоКов, которому подражает директор-тенор помойки в исполнении артиста Георгия Менглета? Фон Свиттен допытывается, - является ли Гришка Распутник распутником или путником? Что за анекдот с бородой. Борода то фальшивая, как есть, на Владимире Машкове то. Это я вам говорю, - прочитал в интернете.
        Не сериал, а просто… Мария, сказка, то есть. Вздумал мужик, бородач искать Бога. И где нашел? Ну, прямо во дворце. Вот такая житейская история уже не кота, а бородача. Вона как оказывается, вся сила то в его бороде. Вот и отрастил бы актер Машков бороду. Но нет, не получилось. Почему же вы думаете, режиссер вкупе с актером, что у вас получится провести зрителя и уверить его в святости блудника? Но где там. Режиссер со товарищами уже закусили удила: занялись подсветкой чудес «старца» Григория. Специально для обозначения чуда сделали знак (знамение) в виде вспышки света на голове исцеляемого или светового пятна на нем во время проведения магических действий (пассов) Распутина. Распутин является в одноименном многосерийном телефильме этаким «российским Дон Хуаном» уже не Карлоса Кастанеды, а Андрея Малюкова.
        Что до следователя, господина Свиттена, то он занят не столько допросом свидетелей по делу Распутина, сколько рисованием профиля как графического исследования их криминального характера, так и безумного нрава самого Распутина. Психологическое портретирование рисовальщика Свиттена является ловким приемом проникновения в душу преступника или отступника.
        Как ни старается актер Машков и стоящий за ним режиссер Малюков представить Григория Распутина в образе святого старца грамотный зритель повторяет вслед за Константином Станиславским: «Не верю»!
        Невольно возникает вопрос: «А каким был на самом деле Григорий Распутин»? Был ли он «божьим человеком», прозорливцем и целителем или являлся хлыстом, занимающимся беспутными радениями в банях с поклонницами своего сомнительного гипнотического дара? Или был еще кем-то? Точно ответить на этот вопрос, располагая теми данными, которые дошли до нашего времени и есть в печати и в интернете, мне не представляется возможным. О чем это говорит? О том, что «чужая душа потемки»? И что без слов самого Григория Распутина о себе нам не разобраться с ним? То, что им было якобы написано, не внушает доверия ни к достоверности сообщения, ни к искренности высказывания. И потом Григорий Распутин, даже если он не лукавил, мог, как и любой другой человек, заблуждаться на свой счет. Одно дело, что именно делают маги, другое дело, как они объясняют это, если имеет смысл причислять к их числу Григория Распутина.
        В нашем распоряжении находятся противоречивые сведения о влиянии слов и действий Распутина на его окружение. Он влиял на людей, вызывая у них чувство нескрываемой симпатии, либо, напротив, прямой антипатии. Мог ли он таким же образом влиять на них, если бы не обладал сомнительным даром чудотворения? Естественно, мог. Для этого достаточно быть хитроумным среди простофиль. Но как только такой «чудотворец» наткнется на своего рода шарлатана, то вмиг будет разоблачен. Вокруг престола было много подобного рода субчиков в качестве претендентов на «охмурение» императора и его камарильи.
        Что до ума Григория Распутина, то о его тривиальности говорят вот такие слова, которые лучше всех прочих, ему приписанных: «А почему у них премудрость? А потому, что не говорят праздно; и вот у них ум — в Боге; Бог — в них» (https://history.wikireading.ru/144355). Ну, что за глупость: «ум премудрых в Боге, ибо Бог в них». Кто есть премудрый? Кто сам не думает, но за него думает Бог? Это что за идиот? Бог есть во всем, в том числе и в идиоте, но Он не есть этот идиот. Он есть в идиоте не как качество ума идиота, а как бытие, делая реальным существование идиота, а не состояние его ума. Бог дал ум человеку, чтобы он упражнялся в нем. И соответственно Бог не дал ум идиоту, чтобы тот не упражнялся в том, чего у него нет, но о чем он не догадывается, совершая глупости и находясь в полной уверенности в том, что умнее всех. Все чудотворство Распутина была его притворством идиотом, который не ведает того, что делает, ибо им управляет якобы сам Бог. Естественно, долго он не мог пребывать в таком притворном состоянии, так как чудо принято считать уже случившимся до нашего замечания. По этой причине его трудно обнаружить. Поэтому Распутин тут же возвращался в состояние своего привычного мужицкого лукавства, отводя свои глаза, которые только что во время гипнотического сеанса нагло вползли прямо тебе в душу, то есть, внутрь тебя, в твое сознание. Как это может быть? Просто: достаточно уставиться на кого-либо, чтобы он почувствовал себя нервно дергающимся кроликом под взглядом застывшей змеи. Вот змей проклятый!
       Распутин как маг и чародей, короче, чудотворец, оставлял других в неведении относительно того, как у него получается исцеление людей. Он был прагматиком, то есть, истину того, что делал во время магического сеанса, буквально полагал истиной того, что ведал, знал, то есть, понимал, а также переживал. У него выходило так, что если его целительное действие было эффективно, то есть, успешно по своему следствию (выздоровлению) и последствию (здоровью), то оно осознавалось им как наведенное волей Бога. В представлении Распутина Бог рукополагал его на исцеление, им вела рука Бога в момент исцеления. Именно такое толкование понимания того, что происходит в момент исцеления, пытаются выразить актер Машков и поставить, показать режиссер Малюков со своими операторами. Магическое действие является действием идеи Бога, ведущей ведомой рукой целителя. Именно это видит Григорий Распутин. Такое у него складывается видение от вида (идеи) того, посредством чего он видит. Видит он то, что является ему, нет, не мыслью, - это чересчур сложно для хитрорукого мага, - но мнением, представлением, представляющим то, как он манипулирует, пасcует своими руками фокусника.
        Сериал рисует, показывает нам «святой образ» старца в пику обычному изображению его «святым чертом». Это, конечно, преувеличение. Но оно нарушает меру изображения, рисуя нам сусальный образ «божьего человека». Так ли Распутин представлял себе себя «десницей Бога», как это показано в сериале, кто его знает. Это знал только сам Распутин. Однако его манипуляции руками казались многим свидетелям и немногим жертвам его «чудотворения»  рукоблудием. Он прямо лапал, мял и тискал своих жертв грязными мужицкими ручищами, отпуская при этом пошлые словечки с уменьшительно ласкательными суффиксами, как это свойственно психопатам из простонародья.  Многие же «пациенты», будучи объектом его соблазна, буквально млели от его рукоприкладства.
        Скорее всего, именно руки Григория Распутина, а не что-то другое, как в этом пикантно уверяла наивного читателя желтая пресса, были «милым другом» («утешителем») императрицы Александры Федоровны и всего ее окружения, включая фрейлину Анну Вырубову и прочих.
        Сама манера умильно нагловатого общения «старца» с публикой его поклонниц и поклонников располагала к тому, чтобы показать в реакции то, что люди обычно прячут за культурными словами. Этим объясняется пресловутое провидение «старца», ловко употреблявшего запрещенный прием в общении для того, чтобы выведать всю подноготную своего собеседника. Конечно, сыграть такую манеру поведения на экране чрезвычайно трудно, легче показать как, едва завидев человека, экранный Распутин Машкова, уже с кондачка, выражает прямо в глаза все то, что стоит его клиент.            
        P.S. Создатели сериала идеализировали «черта», то есть, из одной крайности представления Распутина в негативном свете кинулись в другую крайность представления его уже в позитивном свете. В результате они получили не карикатуру на Распутина, а его идиллический лубок. Это не идеал, а идиллия. Но какого рода? Разумеется, уничижительного. Да, сериал не стал идеалом пошлости, но вполне явился опошлением идеала.
        Творческая эволюция братьев Стругацких, Аркадия и Бориса. Братья начинали свою творческую биографию с героической, если не легендарной фантастики. Давала о себе знать свойственная им страсть к приключениям. Их ранние произведения, особенно повести о фантастической тройке – Алексее Быкове, Григории Дауге и Владимире Юрковском, - проникнуты светлым, оптимистическим духом покорения космоса. «Страна багровых туч», «Путь на Амалтею» и «Стажеры» написаны на рубеже пятидесятых и начале шестидесятых годов прошлого века. Тогда люди увлекались научной фантастикой Станислава Лема, Ивана Ефремова и Александра Казанцева и грезили «светлым будущим». Но уже тогда Лем добавлял в свою прозу изрядную долю иронии, связанную с сомнением в возможности контакта с внеземным разумом. Эта ирония скрадывала некоторую механистичность, если не машинообразность, присущую его манере описывать техническое будущее человечества. Таким образом невольно проявлялось не только медицинское образование Лема, но и то, что его читательскую аудиторию составляли, в основном, «ученые сухари», находящие в произведениях малохудожественного жанра «научной фантастики» словесное воплощение своих научно навязчивых идей.   
        Но уже в середине шестидесятых годов двадцатого века братья Стругацкие пишут о «светлом (коммунистическом) будущем», которое именуют на своем языке «миром Полудня» так вяло, что их произведения просто невозможно писать. Они стали повторяться. Надвигается кризис возраста и связанный с ним кризис жанра, знаменующий зрелый период творчества. Тогда для привлечения читательского внимания к своим опусам они начинают сами писать то, что прежде переводили на ходульный («быковатый») советский язык утопии со счетного («птичьего») буржуазного языка дистопии. В таком вульгарном переводе им показал пример Иван Ефремов, который «сдул» у Эдмонда Гамильтона из «Звездных войн» дегенеративный образ Дарта Вейдера и преобразил его в передовой образ Дара Ветра. Аркадий и Борис Стругацкие оседлали таки конька дистопии, советским вариантом которой становится сатира на коммунизм в их пародийной сказке для «свихнувшихся» младших научных сотрудников «Понедельник начинается в субботу».
        Ярким образом дегенеративного будущего стала повесть «Пикник на обочине», главный герой которого буквально является дегенератом. Это «сталкер», то есть, проводник в «Зону» инопланетного присутствия на Земле. Зона символизирует собой человеческое бессознательное, в которое устремляются второстепенные персонажи: Писатель и Ученый, ведомые сумасшедшим сталкером. Один из них погружается в бессознательное за вдохновением, другой пробует его взорвать из-за присущей ему двусмысленности, чтобы осталось одно «голое» (однозначное, тавтологичное) сознание.
        В поздний период своего творчества братья отходят от дистопии и обращаются вновь к утопии. Но это утопия уже не «Полудня», а «Полуночи», отдающая «перегаром» туземного (российского) «магического реализма», в духе не столько философическом, как у Федора Достоевского, сколько оккультном, как у Михаила Булгакова.  С одной стороны, глупых прогрессоров «Обитаемого острова» сменяют загадочные странники романов «Жук в муравейнике» и «Волны гасит ветер». Странники не вмешиваются в жизнь неразумных существ ради их вразумления, как это делали прогрессоры. Кстати, и прогрессоры соблюдали принцип невмешательства, и до поры до времени вели себя лишь как наблюдатели чужого эволюионирования. Они вторгались только тогда, когда посторонняя социальная система могла необратимо деградировать. Странники, напротив, вступают в дело в романах братьев Стругацких только в случае уже случающейся деградации, чтобы подтолкнуть, как правило, массу падающих и спасти, как исключение, избранных.
        С другой стороны, на страницах романа «Отягощенные злом» у братьев Стругацких показываются прямо инфернальные персонажи, которые списаны с Воланда и его свиты из псевдоинтеллектуального романа для масс «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова. Но как всякие литературные клоны этот роман не имел такого шумного успеха у так называемой «советской интеллигенции», какой имел булгаковский роман «Мастер и Маргарита».
        Тем не менее, вышеупомянутый роман свидетельствовал о том, что Стругацкие оставили «художественную науку» и остановились на «художественной мифологии». Она оказалась их последней любовью, которой они занимались вместе и порознь, пока не умерли друг за другом. Им так и не хватило терпения, чтобы не сбиться на оккультную тематику экстрасенсорного характера и попробовать сделать нечто интраконцептуальное.
        Уровни познаваемой реальности. Та реальность, в которой живут люди, определяет их отношение к миру, к другим людям и к самим себе. Эта реальность живет у них в сознании. Она живет их сознанием, как и они живут не только в ней, но и ей самой. Это реальность их сознания. Именно в ней человек встречается с реальностью вне сознания, в том числе и с миром вещей, и с миром людей, имеющих тоже сознание, что и ты, и с миром идей, идеальных существ (ангелов, духов).
        В зависимости от того, какое сознание, и реальность является не в одном и том же виде. Реальность становится реальнее от того, насколько сознание сознает то, что оно только сознание, знает свои границы. Тот, кто живет бессознательной жизнью большинства, разумеется, этих сознательных границ не знает. Границы его сознания теряются в неопределенной, слепой зоне существования. Единственно, что его спасает от гибели и способствует его не только выживанию за счет себя, своего целесообразного труда, но и за счет других людей и существ, у которых он сидит на шее,  так это инстинктивное подражание. Оно является тем более эффективным, чем менее сознательным. На самом деле многие существа только случайно бывают сознательными.
        Те же существа, которые часто бывают сознательными, они в некоторой степени могут быть названы людьми. К сожалению, они не ведают, что находится за границами их сознания и сознания им подобных людей.
         Для того, чтобы знать границы своего сознания следует находиться в другом состоянии сознания, чем собственно сознание, - в состоянии самосознания. Такого уровня в развитии сознания реальности достигают единицы из людей. Но и в этом случае они не выходят из сознания. Однако уже находятся на его границе, разумеется, не с бессознательным, а сверхсознательным, то есть, с разумом как естеством духа. У человека разум является не признаком его существования, но условием существования такого человека, который преодолел самого себя, то есть, различил свое и Я. Свое – это его причастность как сознательного человека самосознанию. А вот Я – это уже Я духа. Я человека есть отражение Я духа. Само по себе человеческое Я иллюзорно.
        Философский принцип и научный факт. Что является определяющим в соотношении указанных слагаемых познания – философский принцип или научный факт. Если мы имеем дело в познании с философской наукой (диалектикой как логикой и теорией познания), а не метафизикой, то философия и ее принцип (основоположение) не задает интерпретацию фактов как нормативное требование, а является выводом из фактуальных данных предметных наук, например, астрофизики или космологии.
        Национальные нюансы раз-ума. Можно сказать, не повредив против истины, что умом отличается человеческий род, а не его национальный или народный вид или отдельно взятый индивид, ибо разум есть не просто целое, но всецелое или всеобщее. Поэтому следует иметь в виду то, что если род как всеобщее является разумным, то вид как особенное – представителен из-за своей многочисленности,  а индивид как единичное – чувствителен в силу понимания своей незначительности и потому ранимости. Несмотря на разнообразность народной жизни, народ собирателен и вместе с тем отличен от других народов своеобразием таковой. Особенность любого народа бросается в глаза сразу в момент знакомства с ним. Но это броское своеобразие поверхностно как явление. Такое явление только представляет то, что скрывается внутри как его сущность, дух. Дух народа доступен уже уму, который живет представлением, идеологией. Представление находит выражение в слове родного, народного языка, и уже как слово переживается чувствительной душой индивида. Доходя до предела, до определения, до точности  представленности, представление обращается в понятие, которое нуждается в особенном слове, - в термине, в точности передающем значение представления, что оно означает (что представляет) и что обозначает (что представляется).
        Разумеется, до разума ум народа не доходит, ибо им определяется не народ, а все человечество как всеобщий человек. Человеческий дух живет идеей, раскрывающей свой сокровенный смысл только для разума.
        Однако вернемся к народам и сравним их в измерении ума, насколько они состоятельны в этом умном виде. Начнем с Европы, в которой национальная жизнь достигла апогея еще в начале XX века. Вот итальянцы, с которых началось Возрождение Европы как колыбели мировой цивилизации еще в древности после «Темных веков» средневекового варварства. Они как дети непосредственны в своих представлениях. Недаром именно у них в цене живопись. Их представления ярки и живописны, порой контрастны. Представления итальянцев чрезвычайно эмоциональны, что выражается внешним образом в излишней жестикуляции и выразительной мимике на оживленном лице. 
        Другое дело французы. Их чувственная стихия сдерживается чувством меры, иронически представленном в остроумном слове. Жестикуляция французов принимает благовоспитанный вид галантного (куртуазного) обхождения с собеседником. Правда, такое обращение имеет свой предел – бахвальство француза, скрывающего за вежливыми словами свое высокомерие, представление о том, что лучше всех. Это высокомерие носит рассудочный, холодный характер, который контрастно разжигает пламя страстей в душе. Француз чувствителен в отношении своей драгоценной особы. Он эгоцентричен и поэтому особенно раним. Свою душевную ранимость он защищает повышенной вежливостью (поклонами и реверансами), церемонностью обращения (жеманностью пижона) держа своего визави на расстоянии.
        Французы живут в центре «старой Европы». Вот немцы. Они живут восточнее, ближе к Азии. И эта близость накладывает свой отпечаток на их ментальность. Немцы больше французов расположены не к индивидууму, а к социальной общности; у них есть тяготение к тотальности миросозерцания (“Weltanschauung”). Благодаря склонности к тотальности в представлении немцы пробуют себя в отвлеченной, абстрактной мысли. Но абстрактная мысль тогда становится привлекательной, когда развивается, то есть, связывается с другой мыслью или с той, что выводит из себя. так она становится конкретной.
        Знакомство с разумом ученика при обучении в школе. В начальной школе ученик учится слушать учителя. Послушание ученика невозможно без его доверия учителю.
        Условием возможности понимания мысли учителя уже в средней школе является вера ученика в смысл его высказывания.
        И, наконец, в высшей школе студент учится самостоятельно судить о предмете знания, размышлять о его сущности, а не только высказываться по поводу его представления.
        Вера и мышление, верование и мысль. Вера есть вера в саму веру, а мышление есть мышление о чем угодно, в том числе о том, что является ничем, - о ничто. Человек думает о вере как о том, что есть. когда нет знания и нет представления. 
        Философия как самостоятельная и вспомогательная наука. В каком смысле философия наука? Конечно, не в том, что ей можно научить. Научить можно учению. Но философию нельзя свести к ее учению. Чего меньше всего в философии, так это учения. Хорошо. Но, может быть, философии можно научиться?
         Металогичность Бога в представлении Николая Лосского и вне его представления. Для того, чтобы вывести из-под удара разума в качестве сомнения самого Бога, Николай Онуфриевич делает его металогической инстанцией, находящейся вне сферы действия любой логики. Он, как и Готфрид Вильгельм Лейбниц, занялся теодицей, сбросив ответственность за зло в мире на духовных деятелей, первых созданий Бога, отличающихся свободой творения. Они вольны либо составить собой единство как царство Духа или духовное царство, либо, напротив, разделиться, образовав царство материи или материальное царство вещей, удаленных, отчужденных друг от друга в пространстве на время.
        Что получается в результате? Металогика есть не просто отсутствие логики, но присутствие логики не только в логике, но и вне ее. Металогика парадоксальна с нашей точки зрения, являющейся лишь частью иной точки зрения, той части, которая через уподобление сама становится целой. Для нас как частей целого, которым является духовный деятель, он есть Я. Наше Я является образом, душой Я духа. Дух есть душевная связь, связь между душами. Он в нас как связь между нами. Поэтому мы в нем, а он в Боге. Мы не можем непосредственно выйти на Бога вне его. В этом смысле Бог для нас металогичен.
        Вне деятеля для нас есть пустота. Библейское предупреждение о том, что «будете извержены во тьму внешнюю ((in tenebras exteriores), где плач и скрежет зубов» (Мф: 8,12), как раз указывает на такое существование вне деятеля, в пассивном состоянии непробудного сна уже не ангелов, но демонов. Тьма внешняя является образом нахождения вне деятеля, но не вне Бога. Нельзя быть вне Бога, но можно быть вне деятеля. Будучи вне деятеля, мы находимся внутри себя, мы замкнуты в себе. Это замыкание на себе выбрасывает нас из Я деятеля. Имя ему эгоизм. Будучи внутри себя, но вне деятельного Я, мы становимся страдательным не-Я, тем Я которое потеряло себя, находится не в себе, а в нас. Но мы то думаем, пребывая в таком эгоистическом состоянии, что мы вне себя. 
        Быть вне себя – это быть только в себе. Быть в себе – это быть в духе. Если ты в духе и думаешь, что ты в себе, - это иллюзия. Будучи только в себе, мы и становимся проводниками демонов в наш мир. Тогда мы есть звенья демонической связи. Мы связаны взаимной ненавистью друг к другу. Ангелы в духе, демоны вне духа, будучи в себе. Они больны духом. Это духовнобольные. Люди под их влиянием становятся душевнобольными, одержимыми ими как идеями. Это ложные идеи, которые приводят к лживым мыслям, к заблуждениям. Поэтому есть блуд не только телесный и душевный, но и духовный.
        Бог как Абсолют вечно живет в своем царстве, окруженный царством Духа (духов). Вне этого царства блуждают несчастные духи (демоны), забывшие к нему дорогу.   
        Увлечение числом историка и математика. Что общего у истории и математики? Естественно, число, влечение к нему. Только как историк и математик относятся к числу? Это легко проверить на тестах. Тесты при обучении математике делают математика умнее в том смысле, что на них он показывает свое умение пользоваться числом, ибо математик занимается превращением чисел, отношениями между ними; он преобразует числа. То есть, число отвечает взаимностью увлечению им математиком  При обучении истории тесты делают историка глупее, в лучшем случае, они не учат его истории, но только отнимают время, которое он мог бы посвятить изучению исторического материала. Число поворачивается к историку «задом», отворачивается от него. Оно не симпатизирует ему. Почему? В чем заключается такой развод в результате? В разном, если не в противоположном, отношении к числу. Для математика число является одновременно целью и средством исследования. Оно есть предмет математики. Он занят числом как сущностью счета. Математик оперирует числом, находясь в мире чисел. Он точно знает, что ему делать с ним. Математик сводит числа как явлению к числу как сущности. Поэтому он не может не заняться, в конце концов, если он математик - созидатель (математический Гегель) и законодатель (математический Кант), идеей числа и понять его как понятие.
        Другое дело историк. Для него число является средством не счета, оперирования числом, а означивания, символизации. Он видит число, использует его как имя, которое сокращает историческое описание – описание исторического события. Для историка как ученого и ученика как начинающего ученого важно не само событие, а причинно-следственное отношение между событиями. То есть, он относится к числу как явлению не самого числа, но того, что им обозначается. Для историка числа как сущность остается за семью печатями. Он не знает природы числа и никогда не узнает, как математик, ибо использует число только как знак, как стигмат, как отпечаток на своем историческом сознании, как зарубку на память. Он использует числа для того, чтобы не забыть историю. Числа как имена используются многими учениками, их горе-учителями и некоторыми, если не многими, учеными историками только для этой памяти.
        Настоящие ученые историки относятся к числу как к дате (кстати, также они относятся и к именам сущих, то есть, исторических деятелей), как к данному для задания – установления причины происхождения события. Такой историк занимается генетикой события, его генезисом. Он подводит данное событие как дату, доступную чувству-теоретику, под определенное правило, закон случания, для того, чтобы увидеть на ней, как и на других датах, связанных с ней отношениями согласия (различия) или разногласия (противопоставления), или нейтралитета (безразличия), а также следования или противоречия, действия закона указанной связи, ее характера. Сама дата является средством проверки (либо верификации или подтверждения, либо фальсификации или опровержения) истинности тезисов (положений) теории, сформулированных в порядке общих терминов, рациональной приемлемости (успешности) схем объяснений (формул законов) исторических явлений (событий).
        Ну, какое отношение к этому объяснению фактов истории, символизируемых датами или лицами (именами), и пониманию терминологических схем объяснения имеет памятование, подотчетное учебному тестированию? Никакое. Наука история делает историка умнее, а не глупое (никчемное) занятие запоминания дат и ФИО исторических деятелей, подменяющее научное изучение причин исторических событий и толкование их исторического значения (следствия) бессмысленным накоплением в своем и так ограниченном (конечном) сознании. Такое накопление чисел конечное сознание начинающего ученого историка, а тем более законченного историка, учителя истории,  делает «конченным», бесплодным. Потому что сколько они не будут прибавлять к числам-датам и именам новые даты и имена, их количество никогда не превратится в новое качество (это несомненно, ибо не количество превращается в качество, а качество), потому что такое качество может появиться только в связи событий, в их совокуплении, а не в голом (счетном, буквальном) запоминании. Вот поэтому число, которое принимают за дату, с антипатией относится к историку-мему, подводит его в припоминании. Связь с историческим событием в «голой» (буквальной, счетной) памяти бесплодна, в лучшем случае, она разрешается «выкидышем» из истории. 
        Помнить следует не имена или даты как их подмены, подставки (для этого есть справочник), а саму историческую связь, преемственность. Причем преемственность не вещей и не идей, а людей, теоретически выражаемую формулой закона истории. Короче говоря, если ты хочешь знать историю, то занимайся не самоудовлетворением своей памяти, тестируя, насилуя ее, но своди людей в истории, чтобы понять их симпатии и антипатии, изучить их «интимную» (сущностную) природу. Вот тогда, может быть (тут нет гарантии акта, но есть потенция, ибо историк не гарант… истории), разродишься, историк, историческим знанием. Это и есть виртуальное занятие… любовью к истории. Ведь любовь все переносит. Вдруг, понесешь и родишь не мнение, историческую мнимость, но уже знание истории. Вот такое, с вашего позволения, обременение историей, вызванное увлечением ею.
        Но в наше время в чести не традиционное, познавательное увлечение историей, но как раз нетрадиционное, информационное, влечение не к качеству истории, но к ее количеству. Количеству чего? Ее име-нова-ния, просмотра, а не существования. Это уже не искусство, а техника занятия любовью к истории, техника того, как употреблять историю. История, история, история. От повторения ума не прибавится. Следует учиться повторять без повторения. Вот тогда поймешь то, что уже знаешь. Только тогда появится новое знание - знание самого знания. Нужно не пользоваться историей, но любить ее исторически, как она того любит, желает, помнить не то, кому, когда и где она была доступна, но помнить ее саму как любовь.               
        Философия: учебная, научная, философская. Учебная философия. Для чего она нужна? Для поучения, но не для информации, которую, как правило, тестируют на содержательность, на данность того, что есть в наличии. Для того, чтобы заниматься исследованием философии мыслителей, необходимо много знать, что просто невозможно находясь в положении ученика (начальной, средней и вышей школы). Поэтому остается только поучение, изучение философии как примера для подражания, по преимуществу, на словах, реже в мысли и, в принципе (абстрактно), в жизни.      
        Иной характер носит та философия, которую условно, в условиях доминантности научного познания, можно назвать научной или ученой философией. Этой философии можно не только научиться, - недаром она называемся научной, - но и учить ей в качестве ученого своих учеников. Чему можно научить в философии? Тому, как следует толковать мысли мыслителей, следя за их изложением (уложением) в философском тексте. Мысли автора текста в толковании (интерпретации) являются фактами, которые могут навести толкователя  (интерпретатора)  как на собственные мысли, так и на действие в авторских мыслях закона (принципа) той логики, которой придерживается или которую выстроил сам мыслитель.
        И, наконец, собственной персоной сама философия или философская (чистая, без примеси инородного элемента) философия. Ей не то, что нельзя научить или научиться, но и до конца понять, если такое понимание не осуществляется с точки зрения уже не чужой, а своей собственной философии. Но что такое «своя философия»? Это не философия ли мыслителя? Она своя мыслителю, но общая для всех в смысле своего предмета. А предмет у чистой философии есть само всеобщее, абсолют. То есть, когда говорят, что «философ ищет не свое, а всеобщее», то ему философия своя, но это «свое всеобщее», точнее, философ есть свой для всеобщего, - он философский, от самой философии.
        Сонное Я. Сны – это явления сознания как явления бессознательного, это явления потока сознания. В них мы окунаемся в непосредственную жизнь сознания, выхватывая из нее отдельные фрагменты. В них нет авторского Я, но есть Я самого сознания помимо субъективного Я спящего. Это Я самого бессознательного, точнее, Я сна, alter ego в качестве объективного Я. Такое Я ткется из материи сна, является точкой схода массы сонных, бессознательных впечатлений, их кручения, водоворотом  потока сознания. Благодаря этому второе, альтернативное, сонное Я есть подставка для нашего авторского, субъективного Я. Только так мы можем осознавать то, что видели во сне, быть в нем после сна, чтобы заняться его анализом.
         Во сне как событии бессознательного мы децентрированы. Но мы пытаемся центрироваться. Как только мы это делаем, так на момент, лишь на миг останавливаем течение сознания, застываем на месте как при замедленной съемке (slow up) для того, чтобы выйти из потока, пробудиться, оказаться в сознании не для другого, а в себе и для себя. Но нас опять увлекает, уносит поток. В нем мы проникаем в другое сознание и даже в сознание другого субъекта, который также, как и мы, спит и видит сны единого сна. В этом смысле сон сродни интуиции. Он интуитивен. Сновидческая интуиция пробуждает наше воображение, заводит его. Оно пробуждается как только мы увлекаемся. В данном случае мы увлекаемся сном, потоком сознания.
        Но так понимая сон, можно сказать, что обыденная жизнь или жизнь по привычке, бытовая жизнь тоже есть своего рода сон, в котором мы невольно находимся и автоматически действуем.
        Поток самосознания. Есть не только поток сознания, но есть и поток самосознания. Когда он имеет место в нашей жизни? Когда бессознательное становится сознанием. Вот тогда мы выходим своим Я на уровень самосознания. Для нас сознание становится базой для самоопределения. Самоопределяясь, мы оказываемся в трансцендентальной позиции. С одной стороны, мы находимся в сознании. С другой стороны, мы выходим из себя, не теряя себя из виду. Когда это возможно? Когда сознание в себе становится сознанием для себя. Это граница сознания. Она проходит между чем и чем? Между сознанием и сверхсознанием. Каким является нам сверхсознание или сверхсознательное? Бессознательным сверх-Я, более сознательного существа. То есть, находясь в потоке самосознания, мы заглядываем за край сознания и оказываемся в бессознательном сверхчеловека.
        Кто тогда мы для сверхчеловека, например, для ангела? Персонажи из его сна. Он грезит нами, становится нами во сне. Но неужели ангелы спят? Конечно, но их сон есть поток наших мыслей. Когда они спят? Когда соотносятся с низшим для них миром. Они не знают, что мы есть. Мы есть для них только во сне. Наша жизнь есть ангельский сон, вернее, демонический кошмар. Во сне ангелы могут становиться демонами. Спящие ангелы – это демоны, которые соблазняют нас в мыслях.
        P.S. Пребывая на границе Я, трудно думать так, чтобы в результате размышления, было, стало легче, чем в ходе его. Здесь противоречие не столько разрешается, сколько завязыается в тугой узел. Трудно развязать такой узел мыслью без помощи верной идеи. Верная идея – это такая идея, которой следует довериться. Иначе она будет казаться ложной.   
          Мое и другое Я, Я другого как иллюзии Бога. Что такое мое Я? Это центр моего индивидуального (сингулярного, изолированного, монадического), а не индивидного, партикулярного (причастного, частичного, в качестве части) существования. Но я как не только Я, индивидуально, но и индивидно, в качестве субъекта включено в совместную жизнь и взаимодействие, общение (коммуникацию) с другими субъектами (людьми), в жизнь мира, который меня окружает и, главное, находится во мне в качестве уже моего не-Я, превращенного в меня, снятого во мне в качестве смысла, идеального значения для меня. Именно через самого меня как реального и материального (и телесно, и социально) субъекта происходит сообщение моего Я с чужими Я других субъектов. Мое или чужое Я – это явление Я, но не оно само, то, что оно есть. Я знаю другого не прямо из его Я, но прямо из своего Я. И знаю не столько явленность его Я, сколько само Я, которое тоже явлено мне через меня, а не через него, что является сокровенностью его, а не моего Я. Он сам мне явлен не через Я, а посредством его тела, точнее, его зримого вида. Но внутренний мир другого человека доступен мне только через инстанцию Я, которое и я и другой воспринимают как свое Я, между тем оно ничье, то есть, есть дух, но является душой. Сама душевность, внутренний мир человека есть ложное представление Я самим собой. Это субъективное самопредставление человека и есть душа как самообман духа. Человек воспринимает этот самообман духа как свое (личное) присвоение и освоение его (духа) сущности в той мере, в какой дух может существовать в нем. Между тем все люди существуют в духе как души в качестве его иллюзий. 
        Другими словами, душевный мир человека является плодом самообмана духа, ибо именно только так он может существовать в каждом человеке и одновременно быть во всех них.   
        Канонический и новый евангелизм. Канонический евангелизм, вроде православия или католицизма, замкнут на культе, на почитании старших. Это религия священников, которые поклоняются старшим священникам – апостолам как ученикам Спасителя. Они самого Спасителя  знают только как учителя, как родителя, как отца священников, как Сына своего Отца. Канонический евангелизм – это религия старших, старых людей, отцов церкви как традиции, которые веруют в Сына от Отца. Канонический евангелизм отдает благостным покоем. В православной церкви или католическом костеле стоит тишина, как на кладбище, на котором спокойно, «тишь да гладь, да божья благодать». Это религия сна души, усыпляемой молитвой во избежание греха. Она контролирует паству, ограничивает ее. Молодым людям скучно в ней. Но канонический евангелизм, евангелизм канона, правила есть благая весть о том, как жить по правилам, по заповедям в ограде церкви как в религиозном закутке, в нише спасения, но не в миру. Проблема канонического евангелизма заключается в том, что он только показывает на своем примере, ограничиваясь подражанием, а не пониманием.
        Другое дело, новый евангелизм. Он будит душу огнем Святого Духа. Не тлеет, но горит словом Бога. Новый евангелизм экспансивен, подвижен, как ребенок. Он – религия младших, детей, а не стариков и старушек. Это миссионерская религия. Она пробуждает дух в человеке, мешает ему заснуть. Но в ней есть опасность суеты не только вне границы церкви, но и в самой церкви. Однако надо понимать, что новый евангелизм – это церковь детей, а не пожилых людей. Эта душевная суета уляжется в ложе сна духа как только дети станут сами родителями. Проблема нового евангелизма заключается в том, что он является рассказом, евангелизмом на словах, искушенным словом, но не разумом. Дух есть не только слово, но и ум, который учит тому, как понимать слово. Его знают только взрослые. Дети умеют слушать и говорить, но не понимать сказанное. Родители же умеют показывать на самих себе детям, но уже забыли, запамятовали то, ради чего они это делают. Вспомнить это им мешает сон разума.   
        К сожалению, религия способна быть только благой вестью детей и родителей, старших и младших, но никак не взрослых людей. Взрослые люди забывают о своем детском прошлом и вспоминают о нем, когда им приходится становится старыми, пожилыми людьми, для того, чтобы приготовиться к смерти, ибо только в смерти мы встречаемся с Богом лицом к лицу. Он с нами и в нас, но не перед нами. В старом возрасте человеком становится родителем самому себе как ребенку. Таким образом, религия ребенка превращается в религию старика. Взрослые могли бы привнести в церковь как место веры разум, вразумить ее, сделать зрячей, а не только говорящей и поклоняющейся. Но чему не быть, тому остается казаться только благим пожеланием. Взрослые заняты собой, а не Богом. Такова жизнь.
        Субъект сна. Во сне нам является другая реальность. Но и мы другие. Мы ли это? Можно поставить этот вопрос более радикально, уже философски, как философский, то есть, метафизический вопрос: Тот ли самый человек, который пробудился, видел сон? Нет не тот. Только после сна мы идентифицируем его как себя. Может быть, это наш преемник в ином мире – в мире нашего сознания. Может быть, это наше второе Я – alter ego – наша подмена в иной реальности. И что это за реальность? Реальность иллюзии? Насколько она реальна? И не является ли наше Я наяву точкой схода, фокусом мира, настоящей реальности. Тогда как сонное Я есть точка преломления реальности, ее расщепления и рассеивания?
        Конечное и бесконечное. Конечное конечно. Оно имеет конец. Мы начинаем счет, то есть оно имеет конец в начале и имеет конец в конце счета. Но что такое конец в начале? Конец для счета или конец для не счета. Конечно, для не счета. Мы перестаем не считать и переходим к счету, а потом заканчиваем счет, ибо считать бесчетное число раз невозможно. Мы неможем считать бесконечное число раз, так как живем не бесконечное числа раз, но один раз, в два конца, в начало, имея рождение, и в конец, не имея возможности еще один раз жить и поэтому имея уже не возможность, но необходимость умереть. Реально для самих нас, людей, нет осуществимой бесконечности в таком мире, в котором мы существуем. Но в мыслях, в своем сознании мы можем иметь дело как с потенциальной бесконечностью, то есть, с бесконечностью, осуществимой в бесконечности, так и с актуальной бесконечностью, осуществимой в конечности, конечным образом, уже законченной, при условии, что она совершенная, то есть уже совершена, имеет сама в себе предел, самозамкнута.
        Имеет ли возможность история и философия науки быть дважды наукой как история и как философия?  Казалось бы имеет. Как история история философии науки есть наука и наука о духе. Но как философия науки она наука или нет? Попробуем разобраться со столь сложным предметом как наука. Наука не природа, а культура. То есть, история есть не природный объект, а объект изучения культуры человека, его деятельности как процесса и результата оной. Есть наука об этой науке. Это наукометрия, которая измеряет науку, как измеряет геометрия физическое тело. Наукометрия изучает не саму науку как как процесс деятельности, но как ее результат, овеществленный в продуктах науки, ее достижениях,  например, в научных открытиях, запечатленных в текстах языка, которым они описаны и сформулированы как законы природы, в единицах техники измерения, ее машинах, то есть, инструментах, приборах, вообще, в научном оборудовании, в счете, расчете тех людей, кто занят определенной наукой как ученый.
        Но что такое философия науки? Это наука науки? Можно и так сказать, если под философией понимать метанауку, логику раскрытия сущности науки, демонстрируемой особым образом конкретными, положительными науками.
        Мысль и любовное желание. Мыслящему придает силы мыслить неутоленное эротическое желание.
        Сократ как философ и как педагог. Сократ как философ занимался со своими учениками публичными размышлениями. Для чего? Для собственного удовольствия. Если бы он занимался этим для заработка, для содержания своей семьи, то брал бы с богатых большую плату, чем с бедных, за обучение как софист, либо, вообще, не брал деньги с бедных за счет богатых. И на жизнь семье хватало бы. Но Сократ был честным человеком и брал лишь символическую плату со всех учеников. Почему? Потому что полагал, что ученики должны сами заботиться о себе и заниматься для этого самопознанием. Забота педагога, по Сократу, заключается в том, чтобы озаботить ученика заботой о самом себе. И только. Получается, и учитель, и ученик должны заботиться о самих себе сами путем самопознания. Беседы Сократа только направляли по такому пути. Но ученику самому следовало идти до самого конца – до искомой истины.
        Обыкновенно философы заняты своей философией, а не учениками. Это ученики заняты своими учителями философии. Сократ относился к своим ученикам как философ, то есть, как не к ученикам, а взрослым людям, пробуждая в них то, что уже было, - самостоятельность если не мысли, то хотя бы суждения, но уже не мнения. Тогда как обыкновенные педагогики, как, впрочем, и родители, видят в учениках не взрослых, а детей, в лучшем случае, взрослых детей. Кстати, именно за то, что Сократ видел в учениках взрослых, а не детей, как то казалось учителя (софистам) и родителям, он и был осужден ими на смерть.
        Актер-чудовище. Смотрел интервью усопшего актера, бывшего еще живым в теле-ящике. Удивительно плоский человек, если судить по его пошлым суждениям. Он просто купается в своей грубости как варвар. Есть эпический Ахилл, есть меланхолический Гамлет, а есть физиологический Собакевич. Главное для актера быть органичным, как кот или собака. И чтобы не было никакой рефлексии, остранения как странности воспринятого, узнаваемого лишь на втором шаге игры. Рефлексия нужна для сценариста, режиссера, но никак не для артиста. Для этого артиста важно быть, точнее, представлять воочию то, что он - мачо. Просто зверь. Какой талант! Да, нет в словах актера никакого таланта. Есть инстинкт, перед которым млеют мещанки-красавицы, подскуливающие от его густого баса чудовища.
        Ему было далеко до Жана Марэ. Тот был сказочным чудовищем, а этот «настоящим», фальшивым. Помню самую глупую (не его) роль, которую он сыграл в одном телефильме – экранизации «Двадцать лет спустя». Так вот в ней ему досталась роль д;Артаньяна, уже немолодого, а побитого жизнью. Он сыграл «убитого» мушкетера, собственно «убил» его своей игрой, представив д;Артаньяна не хитроумным гасконцем, а пошлым пронырой, вроде Тристана, слуги Теодоро из известного телефильма по мотивам пьесы Лопе де Вега. Надо отдать должное актеру: во всех других ролях он на своем месте. Он хорош как актер, но только до тех пор, пока не откроет рот и не скажет то, что думает. Он озвучивал не мысль, а глупость, свой мужской инстинкт. Инстинкт в качестве мысли теряет себя и обращается глупостью. Этот актер был талантлив как актер, как человек играющий, а не мыслящий. Он умел быть персонажем, а не играть его на сцене. Это умеют делать лишь единицы из актерской когорты.   
        Три кобеля и один щенок (адаптированный текст для публичного чтения). В чем заключается соль мушкетерской истории? В том, как три дворовых кобеля: Бывалый Атос, Балбес Портос и Трус Арамис вместе с щенком из подворотни по имени Барбос (он же д;Артаньян)  загрызли одну суку - миледи (my lady) сВинтер. Герои. Нечего сказать. И все потому, что щенок засунул свой длинный нос туда, куда даже кобели не суют свое достоинство. И куда он его засунул? В одно место, которое по праву доступно только королю. Символом этого места стали подвески или подвязки, - это кому что нравится. Ветреная королева «подарила» свою честь, нет, не королю, но своему любовнику «за морем», да еще наградила его тем, чем отблагодарил ее король, известно за что, - за то, что получил законный доступ к ее телу. Королева была еще та штучка: она изменяла Франции с Испанией и мужу с Англией. Где же был кардинал, куда он смотрел? Разумеется, он был «смотрящим» королевства, его недреманным оком. Присматривать за королевой он поручил своей клевретке и шпионке.  Его глазами и ушами была пресловутая миледи, - еще та мегера, просто стерва, на которой негде ставить клеймо («лилию Бурбона»), кроме как на «одном месте». Плечо, точнее, что оно скрывает, а скрывает оно под-мышку, символизирует это «место». Темная, подмышечная личность.   
        Королева была своенравна и предпочитала то, что было незаконно и недопустимо, злоумышляя как иностранка и против «короны», и против «жезла» короля. Щенок без спроса влез в интригу австриячки и ее английского любовника. За что и поплатился головой своей любовницы – служанки королевы. Это была мадам галантерейного обхождения. Госпожа Бонасье заведовала нижним бельем королевы, прикрывала как кастелянша, так сказать, ее «зад» как «тыл королевства», «фронтоном» которого был король. Интересно, «фронтоном» чего был король? «тыла» или королевства? У Дюма авангардом королевства был кардинал, а не король, который являлся скорее арьергардом, его (и кардинала, и королевства), «тылом» из-за своей противоестественной склонности к бравым мушкетерам или, на «худой конец», гвардейцам кардинала. Вот, оказывается, почему королева изменяла своему мужу, - жене он предпочитал… «охоту со своими псами». Так тогда «это» называлось.
        Однако вернемся к белошвейке, отстирывающей и штопающей грязное белье королевы. Чуть не с порога она стала заглядываться на подростка-постояльца. Констанция-Кастелянция наставила своему мужу рога с щенком так же, как королева наставила рога королю. Скажите мне, кто королева, и я скажу, кто служанка. Так физиология госпожи является ключом к объяснению физиологии служанки. В, конце концов, на ловкого малого из провинции положила глаз сама королева. Но не будем забегать вперед. 
        Кем же стал в результате адюльтера королевы и ее служанки любовник последней? Никем иным, как фиговым листком, прикрывающим позор королевы, точнее, самого короля. Двусмысленная роль гасконца очевидна: он выступил шпагой королевства, одновременно прикрывающей «передовую» и «тыл» чести королевства, а честью королевства, в те дни была честь королевы, она сама без пятнышка грязи благодаря трудам кастелянши. Но с другой стороны, повернувшись к королеве «тылом» как шпага, прикрывающая ее «передовую» д;Артаньян, одновременно отвернул свой «тыл» от короля, изменил ему как гвардеец из роты дез Эссара, а в будущем мушкетер его величества. Он предпочел королю королеву. Вот, значит, почему ему не давалось так долго, на протяжении всего романа Дюма-отца, звание мушкетера. Но как только он присягнул «настоящему королю» в лице кардинала, так сразу получил патент лейтенанта мушкетеров. Это случилось в конце романа. «Сколько веревочке не виться, а конец все равно будет». 
        Измена проходимца из провинции состояла в том, что он «снюхался» с соперником короля – с герцогом Бакингемом – любовником шотландского и английского короля. Мало того, он оказался сводней, свел с фаворитом английского короля миньонов короля французского – славную троицу бравых вояк – Атоса, Портоса и Арамиса. Вот что оказалось в исподней подкладке аферы с алмазными (бриллиантовыми) подвесками королевы. Проклятый Бакингем «увел» не только жену у мужа, но и его любовников. И все благодаря  «ловкому малому», пикаро д;Артаньяну. А тот через свою первую (низкую) любовницу втерся в доверие королеве и сделал ее своей второй (возвышенной) любовницей. Таков путь карьериста при дворе - от низшего к высшему - из одной постели в другую. Благо, надо отдать должное ловкому пройдохе, - в постели его ждали женщины, а не, пардон, мужчины. На виду он как лейтенант мушкетеров сторожил королеву, а в тайне удовлетворял ее в качестве подставки короля. Такую роль придумал ему всевидящий кардинал. Об этом Дюма-отец не пишет, но он намекает на «это». Ай, да, д;Артаньян, ай, да… тот еще мушкетер. Настоящий авантюрист. Хитрая бестия.
        Не лишне будет рассмотреть и характер отношений, который сложился между мушкетерами и их малолетним учеником. В первый раз они встретились наедине на безлюдном монастырском дворе кармелиток Дешо. Чем в действительности они занимались, мы не знаем, но автор «Трех мушкетеров» уверяет читателя, что они столковались там поупражняться в смерти – в поединке чести. Короче говоря, решили зарезать, надеть на шпагу как на шампур цыпленка и съесть его. Только представьте себе трех мужчин, которые решили не проучить, а убить дерзкого и глупого юношу. И за что? За нечаянный толчок в плечо, за портупею и носовой платок! Какие мелочные субчики.
        И потом, почему они носят такие прозвища? У них на то есть свои причины. У Атоса – его тайная история. Он решил скрыться под плащом мушкетера, не из-за своего высокого происхождения, как он намекает, что вызывает только смех у внимательных читателей, но чтобы избежать наказания за убийство своей лживой жены. Портос прикрывает плащом мушкетера свое тщеславие и жадность. А Арамис как рыцарь в сутане (иезуит) скрывает под ним свою страсть к власти над душами тех, кто доверился ему в телесном грехе. Но для чего они взяли себе псевдонимы? Чтобы избежать позора, обогатиться и держать в страхе тех, кто боится смерти. Псевдонимы нужны тем, кто занят «темным делом», являются наемными убийцами.
        Чем занимаются три мушкетера и чему учат они своего ученика на страницах романа? Не тем и тому, как бескорыстно воевать за корону на полях сражений, а тому, как быть корыстным наемным убийцей. Именно за это кардинал хотел их сжить со света, когда они отказались служить ему в этом качестве. Они желали свободно заниматься своим «любимым делом» по своему желанию, а не по чужой указке. И вынуждены были под страхом смерти заниматься показным геройством на завтрак, вернее, на попойку со страха ввиду неприятеля на бастионе Сент-Жерве. 
        Дерзкого юношу спасло от смерти на монастырском пустыре появление гвардейцев кардинала. Но он предпочел выступить на стороне своих убийц против спасителей. Как так? Просто, как догадался наш ловкий малый, «слуга двух господ», не соблюдением закона (эдикта) против дуэлей, а как раз убийствами и «темными делами» можно добиться желаемого благополучия в столице. Именно так легкомысленный и необразованный юнец мог получить признание, удовлетворив свое эго хвастуна. И все же что он мог бы сделать без своих подельников?! «Один за всех и все за одного» – это правило круговой поруки преступников стало девизом жизни трех мушкетеров как рыцарей плаща и кинжала и их удачливого приспешника.
        И последнее, - темные отношения, которые сложились между учителем (Атосом) и учеником (д;Артаньяном). Что или, вернее, кто связывает их друг с другом? Миледи. Они имеют одну и ту же женщину в качестве любовницы. Но если Атос имел ту, которую не знал, сделав ее графиней де ла Фер, то д;Артаньян имеет миледи, которая не ведает того, кто именно ее имеет. Дюма был еще тот мастер хитроумной интриги. Граф сошел с ума от жалости к самому себе в качестве обманутого мужа. Так в чем виновата перед ним жена? Только в своем прошлом, но никак не в настоящем. Но граф де ла Фер высокого происхождения. Он никак не может допустить, чтобы его женой была бывшая куртизанка. И что он делает? Как маньяк убивает ее. Потом он беспробудно пьет, если не режет своих врагов или врагов тех, кто ему щедро платит. Так он убивает самого себя. И чему он может научить своего ученика, к которому испытывает странное влечение? Нет, он видит в нем не своего сына, а собрата по извращенному влечению, но не к партнеру, а к своей бывшей жене. И Атос мстит ей уже второй, последний раз, как только узнает, что она жива и злоумышляет против своего обидчика д;Артаньяна, когда тот обманывает ее, выдав себя за любовника. Нормальный муж вступился бы за свою, хоть и бывшую, но жену, но Атос как маньяк и алкоголик не стал снова дилетантски топить свою жену, а поручил убийство миледи специалисту - палачу, который прежде уже заклеймил ее лилией как проститутку.
        Два других персонажа, вообще, выглядят ходульными характерами, нужными в повествовании только для того, чтобы подчеркнуть пороки главного героя – тщеславие и жадность в лице Портоса, а также скрытность и хитрость в лице Арамиса. Обратной стороной тщеславия и жадности Портоса является его глупость Балбеса, а обратной стороной скрытности и хитрости Арамиса является его предательство Труса. Всеми этими неприглядными чертами автор в избытке наградил своего главного героя.   
        В «Трех мушкетерах» нет ни одного персонажа, который вызывал бы невольную симпатию. Даже Констанция Бонасье и та заслуживает жалости в той же мере, в какой ее заслуживает леди Винтер. Обе женщины низкого происхождения и обе интриганки, преступницы и соблазнительницы. Впрочем, те, кого они соблазняют, вполне заслуживают соблазна, ибо те сами порочны в своей душе. Как и все авантюрные романы, роман «Три мушкетера» комичен и ничего кроме смеха, иронии, сатиры и сарказма не может вызывать у своих умных, а не глупых, читателей, которые берут эту книгу в руки только для того, чтобы изжить свои собственные пороки на страницах романа. Поэтому читатели не могут не быть благодарными автору за то, что он показал, каким может быть смешным порок, нет, не в жизни, но в романе.
        Несмотря ни на что, сам роман «Три мушкетера» добротно написан, Его автор, конечно, не Лев Толстой и не Федор Достоевский, и даже не Оноре де Бальзак, но в своем роде романиста-фельетониста бывает убедителен. Вот этого нельзя сказать ни об одной экранизации этого романа за всю более, чем столетнюю историю синематографа. Особенно дурной стала экранизация романа советским режиссером Георгием Юнгвальд-Хилькевичем, превратившим комичный роман в пошлый водевиль. Французский режиссер Андре Юнебель спошлил, но хоть пожалел мушкетеров, вдоволь поиздевавшись над их слугами в исполнении квартета «Шарло». Артисты, играющие персонажей музыкальной пародии Юнгвальд-Хилькевича на сочинение Дюма-отца,  так же похожи на них, как артист Спартак Мишулин на Карлсона, который живет на крыше Астрид Линдгрем. Такое же фиаско постигло другого режиссера – Игоря Масленникова, снявшего сериал об английском сыщике с улицы Бейкер-стрит. Артисты, занятые в его сериале, так же похожи на Шерлока Холмса и доктора Ватсона, как артисты, игравшие мушкетеров в бесконечном сериале Юнгвальд-Хилькевича. Но зато как они похожи на самих себя в качестве артистов. Таких персонажей нужно не играть, а быть ими на сцене. Нельзя переигрывать персонажей. Такая пошлость бросается прямо в глаза и травмирует зрителя.    
        Тайна Востока. Люди говорят: «Восток - дело тонкое»! Что означает это предложение? Те, кто говорят, сами не знают, что оно означает, в чем подлинный смысл этого выражения. Так часто бывает. Тонкое там, где ломается. Трудно выстроить предложение, которым можно описать смысл слова «Восток», сущность того, что им называется. Можно, конечно. сказать правду, высказать истину, но ее мало, кто поймет. И все же я попытаюсь это сделать. Другое дело, я не собираюсь делать ее понятной другим. Пускай сами думают. Истина Востока в том, что она не восточная, что сущность Востока не в Востоке. Понимать это надо не в том смысле, что с Востока все начинается и что в начале все пусто в активе, но полно в пассиве, в потенции, а в конце густо в активе, но пусто в пассиве, импотентно. Востока нет и никогда не будет. Он будет на Западе. Для такого умозаключения ума не надо, достаточно рассудка. Речь идет о другом. На Востоке есть природа, Бог, народ. Но есть ли там человек? Есть ли там в природе, в Боге, в народе человек. Если есть, то в каком качестве, - в абстрактном или в конкретном виде?  Является ли человек там главной категорией? Чувствует ли себя человек там человеком? Или чувствует себя только слугой природы, Бога, народа?
        Другой вопрос можно поставить перед Западом. Готов ли человек отказаться быть повелителем природы, соперником Бога и господином над подобными себе?
        Кто может ответить на такого рода вопросы? Единицы на Востоке. Это махатмы, то есть, мудрецы. На Западе многие подошли к ответу, но ни один еще не ответил правильно.
        Так в чем же тайна? В том, что никакой тайны нет. Это сказка. Сказки рассказывают, когда сказать нечего. Таким образом и был выдуман, сочинен сам человек. Никакого Востока с махатмами, мудрецами нет и никогда не было. Но может быть? Где? Ну, конечно, в воображении, в сказке. И хорошо, что нет, хорошо для восточных людей. Потому что если бы был, то их бы не было. Восточные люди утаивают то, чего нет. В этом и заключается вся загадка Востока. Это загадка о том, что есть как возможность, но нет как реальность. Но когда возможность становится реальностью, то выходит не умное, а одна болтливая глупость, - Запад собственной персоной, - то есть, совсем не то, что представлялось. Истина не на Востоке, но она и не на Западе. Она везде и одновременно нигде. Если искать истину Востока на Западе, то там ничего не найдешь, кроме того, что там ему не место. Но и на самом Востоке его не найти. Речь идет не об явлении Востока, а о его сути. Суть ускользает. Она не может найти себя ни в себе, ни в другом, потому что еще не знает себя. То, что она узнала о себе на Западе, есть превратное (идеологическое) представление, а не истинное понимание. Восток невнятен. Тем больше он становится понятным, чем меньше пытается понять. Символом этого парадокса является молчание Будды. Буддой на Западе стал Шопенгауэр, а потом Витгенштейн.   
        Есть ли перспектива исторического развития у человека? Есть, до сих пор. К сожалению, круг тех людей, у которых есть перспектива на будущее развитие слишком узок. Более широк круг тех людей, которые могут выжить за счет других. Но у большинства нет никаких перспектив. Почему?  Потому что они отождествляют себя не с собой, а в себе со всем тем, чего нет вне себя, но с особенностями всеобщего, отдельными экземплярами которых они являются, - с расой, с народом, религией, бытом, физиологией, анатомией и прочим. То есть, они не могут, просто не способны на трансцендирование, будучи сплошь имманентизированными существами.
        Философская премудрость. Кто такие философы? Это мудрецы. Но есть не только мудрецы, вернее, были мудрецы. Сейчас их нет. Однако остались ученые, в частности, ученые философы. Эти, так называемые «философы», уже не мудрецы, но ученые философы. Они смогли научиться философии. Они разбираются в ней как ученые и поэтому могут ей учить. Научиться философии, конечно, у них нельзя. Скажу по секрету, что научиться философии можно только у самих мудрецов. Каким образом, если их уже нет. Одним единственным способом, при условии, что ты сам не мудрец и у себя не научился философии, - внимательно читать сочинения мудрецов. Для того, чтобы не вычитать из них философию, - это напрасное занятие, - но найти те вопросы, на которые мудрецы ответили своими текстами. И потом самостоятельно попытаться ответить на них. Если попытка увенчается успехом, то и у вас получится похожий текст. Таким образом вы станете мудрецом. В последние времена многие пытались, но ни у кого не получилось. Последним философом, у которого это получилось, был Людвиг Витгенштейн. Но он написал не то, как стать философом, а как им не стать. То есть, утаил от нас философию.
        Если ученые философы разбираются в философии с точки зрения определенного философа, то они на всю философию и ее предмет смотрят с колокольни только этого мудреца. Поэтому они догматики. Они эпигоны, ученики мудреца, его копии, но сами не мудрецы, не оригиналы в мысли. У них нет своей философии. Своя философия – это такая философия, которую философ нашел в себе и сделал ее для себя. Другие философы ему нужны только для того, чтобы оттолкнуться от них как от дна философии и стать умнее, лучше или, хотя бы, таким же мудрым, как и они, не хуже их. Мудрец находит всеобщее в себе как нечто особенное. Вот если он нашел, то у него уже есть свое место в философии. Но это место есть только у мудрецов. У прочих есть место не в философии, а около или вокруг философии.
        Вопросом является то, делают ли свою философию мудрецы философией для других, например, для ученых философов? Специально, нет. «Как же так, - спросит знаток-читатель, - а школа Платона, Академия или какая другая школа настоящего философа. Неужели мудрец не учил в своей школе философии»? Конечно, нет. Он учил своих учеников не мудрости, а всему остальному, что ей не является. Поэтому ученики и сочинили тайное учение Платона (тестимонию), которому якобы он учил их.
        Дело в том, что мудрости научить нельзя. Можно самому стать мудрым, сопротивляясь обучению, споря с мудрецом. Сам спор не сделает человека мудрее. Но он позволит понять, что в познании следует идти своим путем. Помощником, проводником на этом пути может быть только твое великодушие, если оно у тебя есть, - если у тебя есть разумная (великая) душа. Когда Аристотель писал о том, что у человека есть разумная душа, то он забыл оговориться или утаил, что этим человеком был сам Аристотель.
        Поэтому философию мудрецов делают философией для всех не мудрецы, а ученые философы. Они переводят оригинальную философию на общезначимый язык культурной публики (интеллигенции), оставляя в остатке саму мудрость. В результате остается одна информация к размышлению, но как перевести ее в философское знание не дают, потому что сами не умеют так думать, то есть, узнавать в незнаемом знаемое. Да еще остается поучение, как надо вести себя, управлять собой. Если делаешь внушение, то покажи пример такого служения истине. К сожалению, ученый философ не может показать мудрость на своем примере, а может только посоветовать. Но как известно нет ничего легче,  глупее, чем раздавать советы. И это люди называют мудростью!   
        Помимо ученого догматика есть еще философский ученый. Этот ученый понимает, что он не философ, а только ученик, понимает, что он «только учится», как выразился паж из сказки «Золушка», экранизированной в сталинское время. Философский ученый понимает, что научить философии просто невозможно, - у него хватает ума для того, для чего не хватает у ученого философа, - для науки как исследования мысли мудреца. В лучшем случае, он может понять мысль мудреца как понятие, но до идеи ему далеко, - для этого следует быть мудрецом, самому стать реальной идеей, философом не только на словах, но на уме и в жизни. Прежде из таких философских ученых могли выйти мудрецы. Но теперь философские ученые стали научными философами и прислуживают прочим ученым в качестве вспомогательных ученых. Поэтому они находятся вне круга философии, но в круге науки, точнее, на ее границе, на периферии в качестве маргинала науки.
        Еще плачевнее оказалось положение человека, занимающегося философией, в двадцать первом веке, ибо это век не знания, а информации. Дело в том, что из философской информации, то есть, из философского текста (монолога) или философского спора (диалога)  можно извлечь информацию, если в ней уже есть знание. В философии то, что ты читаешь (видишь) или слышишь, уже есть знание, но ты воспринимаешь, развоплощаешь его как информацию. Само по себе оно не развоплощается, потому что есть мысль в форме знания. Для ее развоплощения требуется уже наличие соответствующей способности думать так же, как и автор. Это для того, чтобы его понять. Однако этого мало для того, чтобы быть самому мыслителем, но достаточно для эпигона, имитатора, подражателя, ученика, ученого философа. Это не удовлетворяет философского ученого и он хватается по порядку за всех философов, чтобы столкнуть их мыслями («лбами») в надежде, чтобы от борьбы идей мыслителей у него самого в лобных долях сверкнула мысль как ответ на этот спор. Если она сверкнула и он успел поймать, уловить ее словом, то она отольется в понятие.
        И все же сама мысль так и останется неподвижной, если не окажется в подвижной среде ума среди множества подобных мыслей. Она мыслт погоды не делает. К тому же для философского мышления, чтобы оно было не мимолетным, а постоянным, необходимо выводить мысль из ума, находя его во всем, в том числе, и в самом себе. К сожалению, философский ученый не может этого сделать, ибо застревает на полпути. В чем причина такой неудачи? Как ни странно, на удивление, такой причиной является то, что приводит его к философии, - его любовь к столь капризной даме. Любовь к мышлению, к разуму на определенном этапе его становления философом начинает мешать самой философии проявиться в нем. Он чрезмерно увлекается познанием, забывая о самом себе, о своем (относительном) Я как мере для него безмерного (абсолютного) Я, положенной ему. Он растворяется в философии, тонет в ней и не способен удержаться в ней на плаву. Философия важна для человека, если в ней есть место для него.
        Но не менее опасно для человека в философии свести ее к самому себе, к своему Я, выдать ее за самого себя. В таком случае в философии не останется ничего (всеобщего), кроме своего, эгоцентричного. Такова судьба философистов, философских безумцев, сумасшедших от философии, которые не растворились в философии, в ее предмете, но ее и его растворили в самих себе.
        Автор и литературное произведение. Автор пишет произведение, преследуя неявную цель состояться в качестве человека, развив свою человеческую способность писать так, чтобы написанное было особенным (человеческим) выражением всеобщего как полного (совершенного) и гармонического (пропорционального) произведения его самого как составной части абсолютного целого. Но для того чтобы стать такой частью, которой положено быть в идеале, необходимо это целое найти в себе. Особенным средством, с помощью которого можно достичь гармонии с самим собой, то есть, с целым в себе, - с Я, но не своим, являющимся только отражением во мне, а тем Я, чьим Я являюсь, но не есть. Это Я во мне, в материале моего опыта, и есть мера, которая положена мне, - мера исполнения моего призвания как человека, мера осуществления, сущность  сущего в качестве человека.
        Художник слова создает художественную, эстетическую (чувственную и чувствительную, душевную или тонко материальную) реальность, сообразуя ее с материальной действительностью, с реальностью вне своего художественного сознания. Вот это сообразование с реальностью становится законом для него, когда он творит новую реальность в своем творческом (продуктивном, а не репродуктивном) воображении. Такое сообразование, то есть, приведение реальности в соответствии с образом, с представлением реальности, им активно (эмоционально) переживается. 
        Если художник, переживая опыт конструирования, вернее, конституирования идеальной (новой) реальности, идеального (внутреннего) мира имеет своей целью подражание телесной (материальной) реальности, то он подстраивает, приспособляет свой мир художественного гения (создателя, демиурга) к реальному миру, миру вне его сознания, который изображает (описывает). Его цель осуществима только при условии оживления картины идеального мира. Текст художника слова должен стать живым. Но таким он станет лишь тогда, когда автор увидит его в самой действительности, разгадает ее тайну. Отгадкой секрета реальности, тайны природы и станет его произведение, в котором оживет природа уже вне себя. Жизнь есть тайна природы. Отгадка тайны естества – жизни – художественная (эстетическая) интуиция как бессознательное воображения. Автор есть агент жизни вне жизни. Он оживляет природу уже в своем произведении, как Пигмалион оживил свою Галатею. Произведение для такого художника становится его идеалом, только если в нем есть жизнь, и эта жизнь его душа. Значит, произведение становится идеальным, только при условии, что в нем обитает живая душа художника. Выходит, что бессмертным делает художника его произведение. Если в нем есть душа автора, но оно не скучно, ибо скучно только мертвое. Правда, и живое может быть скучным, если это живое суетно. Оно скоро надоедает. Но, вряд ли, может надоесть то, в чем бьется жизнь, и не просто жизнь, а жизнь души. Не скучно то, что развивается, растет в душе. Но в чьей душе? Уже не автора, из которого оно появилось на свет, вышло в свет как его произведение, но читателя. Оно начинает расти в душе читателя, давать в ней свои эстетически идеальные (чувственно сверхчувственные, разумные) всходы, плоды творческого чтения. Теперь это произведение становится верной, правдоподобной и полной, наполненной жизнью читателей. В нем уже не автор, а читатели узнают самих себя. Поэтому его и читают, оно оживает в их сознании и будит их воображение написать нечто подобное себе. Так оно живет помимо автора, а автор  в нем и после смерти живет, если читатель не оставляет авторское сочинение пылиться на полке и находит в ритме сердца (души) текста отзвук своего сердца (души).
       Таково миметическое или классическое произведение, которое подражает природе и является наивным в том смысле, что в нем оживает природа как идеал.
        Но есть и иной вид произведения и его производства, творчества, творческого метода и стиля. Это произведение уже не классическое, а романтическое. Создавая такое произведение, художник не просто подражает природе, он ее переделывает, трансформирует, превращает в нечто такое, что становится лучше самой природы, вернее, ему следует стать лучше природы. Но станет ли – это большой вопрос. Романтическое произведение и его автор – романтик -  создает идеальный мир, который должен превзойти саму действительность, претендует быть не подражателем природы, а ее соперником. Он приспосабливает природу в своем произведении, заставляет ее служить своего творческому гению. В этом качестве художник уподобляется философу, ибо открывает царство идей в своей душе. Только в этом творческом занятии его ждет соблазн и грех идеализации, отрыв от действительности в демонический мир грез и призраков, в царство иллюзии. В результате может получиться идиллическое произведение с абстрактным идейным содержанием, плоским сюжетом, ходульными характерами, марионетками или манекенами вместо героев, выдуманными конфликтами и сентиментальным концом “happy end”. И все почему? Потому что в таком произведении есть идея. Это хорошо. Но идея абстрактна и оторвана от жизни. И в произведении нет жизни, нет души, нет живого человека. Именно голая идеализация без индивидуализации опасна для романтического сочинения.
        Как же возвыситься над действительностью, не потеряв сей живую связь? Это можно сделать, только попав в иную, более возвышенную, более совершенную (уже не миметическую или идиллическую, а собственно идеальную )  действительность. Попытка увенчается успехом, если художник слова станет гением, то есть, создаст не свой мир, - он и так уже есть внутри него, - но мир идеальный. Причем этот идеальный мир будет не миром подражания природе, но миром самого воображения. Здесь работать будет уже не чувственная интуиция, но фантазия. Пределом действия в таком мире воображения и должна стать идея. Она будет интуицией интеллекта как границей сферы воображения.
        Как фантазия может стать реальность? Только если реальность будет фантастическая, необычная. В самой реальности, ее природе есть тайна. Только романтическое искусство интересует не тайной жизни. а тайной тайн – вечной жизнью. Вечно живой в романтическом произведении  может быть не душа автора (поэта), такой она является в классическом сочинении, скрываясь за внешним планом событий, дел и характеров героев, чтобы,  не дай бог, не показаться в качестве кукловода их как кукол, но сама идея произведения. В ней автор находит себя, чтобы найти в себе произведение. Своим сочинением автор списывает картину не с мира, а с самого себя. Создавая романтическое произведение, автор пишет автопортрет. Но если в нем будет живым только он сам, его отношение к действительности, а не сама действительность, то из его фантазии выйдет только дурное, плохое романтическое произведение в виде идиллии или сентименталии.
        Поэтому для того, чтобы оживить само произведение, плод его фантазии, необходимо списать его с идеального мира ангелов. В противном случае получится художественное воплощение демонического мира призраков. Там, где работает фантазия в масштабе интуиции интеллекта, уместен не чувственный образ и не рассудочное понятие, но чувствительный символ. Именно символ может спасти автора, оказавшегося в романтическом тупике идеализации, благодаря сентиментальному отношению к действительности. Настоящее романтическое произведение символично. Романтический автор не подражает природе как классик, но и не отвлекается от нее, находя свою нишу в сентиментальной идиллии, нет, он трансцендирует реальность, выходя за скобки подражания или идеализации того, чему подражает, чтобы найти себя в реальности самого превращения. Такая реальность может носить только символический характер. Романтического художника волнует не сама реальность, которой подражает классик, и не он сам как дурной романтик, его отношение к себе через отношение к другому, миру, а идея произведения как творческого акта. Романтическая идея является не словом чувств, но и не понятием разума, а символом фантазии. Он пользуется не наивным (идеологическим) представлением (перцептом) и не сентиментальным переживанием (аффектом), но символическим выражением для изображения самого акта трансцендирования наличной реальности ради (с целью) описания идеальных отношений. Итогом романтического превращения идеи в реальность и реальности в идею должен стать сам художественный текст как генератор идеальных состояний читательского интереса. Текст может генерировать такие состояния только при условии наличия в нем таких символов, которые в свернутом виде содержат в себе преображение автора в гения художественной реальности. Развернутым планом такого превращения является романтическое произведение в целом вместе с его сюжетом, фабулой, характерами героев и драматургическим конфликтом, с его снятием противоречия между содержанием в идее и формой произведения в символе.
        Таким образом, романтическое произведение станет символическим, если идея найдет в нем свое символическое выражение, а символ узнает себя в идее произведения. Тогда читатель сможет читать символы, находя в них смысл окрестных слов, которыми описывается сюжет повествования. Так же, как автор превращается в произведение, извлекая из идеи (духа) букву (символ), так читатель становится автором, извлекая из символа идею произведения, его идейный смысл и понимая, как написано сочинение (текст). Если он это поймет, то овладеет стилем автора. Но стиль – это не сам автор, а только траектория текстуального движения его мысли. Вот куда  она может завести, знает только автор. Читатель-толкователь, не владея идеей произведения не в состоянии стать автором.
        Значит, для того, чтобы стать автором сочинения, нужно, как минимум, иметь стиль, свой, что лучше, или чужой, что хуже, и, как максимум, иметь в виду идею произведения, лицезреть ее появление в образе музы своего гения. Если ты настроен на идею, то она наведет (индуцирует) тебя на мысль, как раскрутить себя на сочинение, каким образом использовать в качестве материала свою душу для того, чтобы сконструировать, создать творение.
        Популяризация философии. Казалось бы, учебная, дидактическая философия предназначена для популяризации философии. Такая философия существует для того, чтобы приобщить народ к мысли. Учебная философия – это философия для народа. Но, вряд ли, это философия самого народа. Под народом, публикой здесь понимаются студенты, которым она и преподается. Ан, нет. Так было в прошлом обществе знания. В настоящем обществе информации философия нужна не для развития ума у студентов, что было задачей старого университета давать гармоничное, то есть, всестороннее, универсальное образование, а для беспрепятственного информирования потребителя цифрой.
        Но, к сожалению, философию нельзя перевести в цифру. За такое предприятие уже брались в начале Нового, научного времени такие гении XVII века, как Рене Декарт и Вилли Лейбниц. Они были одновременно гениальными философами и гениальными математиками, но у них не получилось оцифровать мысль, перевести ее с языка понятия на язык числа. Есть число и есть идея (смысл) числа. Числом занимается математика, идеей числа, его смыслом занят философов. Математик считает. Счет он называет мышлением. Философ думает, размышляет. Размышление, медитацию он называет мышлением. Когда он размышляет, медитирует, созерцает идею, а не считает ее, - считают не идею, а число.
        Философия представляет собой ноль информации. Конечно, можно информировать студента о философии. Но в таком информировании нет и не может быть самой философии. Если философию преподают в университете, то, как минимум, она должна присутствовать в своем собственном виде мышления как размышления, медитации, а не счета. Философию нельзя оцифровать. Иначе, в оцифрованном виде, будет уже не философия, а нечто иное, имеющее с философией общее только в наименовании. Оцифровать без вреда для философии можно только книжные варианты текстов или записи бесед философов, если они еще есть. В чем у меня есть большое сомнение.   
        Типичным средством оцифровки является тестирование. Так вот испытание тестированием и в качестве верификации (подтверждения теории фактом), и в качестве фальсификации (ее опровержения тем же фактом),  философия не прошла еще в начале XX века представителями так называемого «Венского кружка» новых позитивистов, то есть, научных философов, посчитавших философию вспомогательной наукой, то есть, наукой по номиналу, на словах, тем самым сведя ее как логику к языку. Так вот философия не удовлетворяет их требованиям в качестве состоящей из научно осмысленных предложений. Следовательно, философия состоит из научно бессмысленных предложений, которые поэтому нет возможности тестировать как истинные или ложные. Другими словами, философия информативно пуста, ибо состоит из одних тавтологий, вроде, бытие бытийствует, бытие есть (вроде «масло масленое»).
        О чем это говорит? Только о том, что философия не является эмпирической наукой и поэтому . Если философия наука, то наука теоретическая (в чем я, впрочем, сомневаюсь, но, ладно, пусть наука, если кому-то хочется так считать). Ее практика не научная и не техническая, а моральная или художественная, демонстрирующая философское отношение к жизни моральной, поэтической или художественной, мифической или мистической личности. Истинность положений (тезисов, схем, а не теорем) проверяется не вещным фактом, а событием сознания. В качестве такого можно взять мысль мыслителя, а не число вычислителя.
        Философии есть место в информационном обществе только при условии, что оно не сплошь, тотально информационно. Иначе от философии остается, как это видно, одна информационная обертка (цифровая оболочка).
        Можно заниматься популяризацией философии только в обществе критически мыслящих и сознательных личностей, которые ничего не принимают на веру, даже языки программирования, и знают, что им место только в коммуникации с техникой, но никак не в общении людей. Философия предполагает умозрение идей, а не вычисление чисел. У нее живая, а не мертвая, диалектическая (содержательная), а не машинная (формальная) логика.
        Религия и человек. Религия есть социальное явление. Сущностью религии является отношение между человек и Богом. Это отношение не абсолютно, но относительно, ибо есть отношение к Абсолюту. Для чего нужна религия? Для отношения между людьми, но не прямо, как чисто социальное отношение, а косвенно через отношение к Богу как предел отнощения человека к миру и к другому человеку, к людям, к обществу. Помимо отношений к людям, даже в системе отношений через Бога, есть отношение человека к Богу, вне отношений к людям. Есть ли отношения Богу к людям и к человеку. Есть. Это отношение не прямо к людям, но к пророку, и не к любому человеку, но только близкому Богу, его угоднику - к святому. Первым угодником был Адам. Именно с ним Он прямо общался. После он не общался ни с кем, даже с пророками он общался не прямо, но как бы указательно, для народа. Поэтому имеет смысл понимать общение с Богом как социальное, общее для всех людей, ибо Адам - это прародитель всех людей с точки зрения авраамических религий, в которых есть миф (рас-сказ-ка) об Адаме.
        Если понимать не телесно (буквально), но духовно святые книги, то выходит, что Бог есть Откровение в вере слова. То есть, Он открывает свою Волю в слове писания. Его Воля становится верой верного слову. Бог действует, волит в душе верующего как вера. Твоя вера есть Его Воля. Поэтому человек, если сам исполняет молитву или тем более участвует в коллективном молитвословии, в проповедовании или радении, чувствует как им овладевает некая неведомая сила. Что это за сила? Святая Сила? Сила Бога? В вере эта сила становится Силой Бога. Она  является Силой Бога, если человек верит, что она от Бога. С научной точки зрения  эта сила есть сила слова. Сила слова действует магически на человека, тем более, если это сила другого человека. 
        Культ и культура. Культ как почитание – по чтению служение и культура как и чтение (воспроизводство, тиражированаие, репродукция), и писание (производство, продукция, творчество) связаны друг с другом как служение Богу и вызванное им служение человечеству.
        Религия и философия, вера и разум (мысль).  Вера и разум. Что общего? Источник – Бог. Без веры в качестве уверенности нет опоры в мысли как сомнении. И, наоборот, без мысли нет понятия веры, нет понимания в кого веришь. В чем различие?  В результате, в том, что верность и разумность не одно и то же: верность есть соответствие тому, что не увидишь и не докажешь, а разумность есть следование мере, соблюдение пропорции, соответствия  того, что понятно, тому, что наглядно. Понятно не потому что верно, а потому, что ясно. 
        Мир, природа – бессознательное, человек – сознательное, Бог – сверхсознательное. Мама реальность бессознательная. Такой она является человеку после пробуждения от сна. Сон явление бессознательного. Он не менее реален, чем мир вне сознания, - материальный мир, природа. Человек сознает себя в этом мире. Но он догадывается, что помимо этого мира есть еще иной мир – мир уже сверхсознания. Это мир духа. Своим сознанием его не понять. Может быть, духовный мир – мир Бога – есть мир более высокого сознания, возвышенного, чем сознание человека? Нет, там нет уже сознания, ибо сознание есть сила только отражения. Оно отражает этот мир и способно переделать его, но не создать из себя другой, новый мир. Для этого оно слишком слабое. Да, в этом отражении, рефлексии оно находит и в себе мир тоже, - мир сознания. Но он производен от материального мира, отражателен, рефлексивен. Чтобы создать другой мир, необходимо освободиться от этого мира. Самостоятельно сделать это человек не может. Он может только переделать мир, сделать его хуже. Но за счет переделки материального мира он может стать лучше. Но миру от этого станет только хуже.
        Лучше не только отражать, сознавать мир вне себя, но сознавать себя. так появляется самосознание. За счет чего оно появляется? За счет рефлексии, спекуляции, отражения, ума. С помощью ума человек доходит до предела своих возможностей. Именно разум ставит перед человеком границу, определяет его как конечное существо. Для того, чтобы идти дальше, необходимо измениться, стать другим, изменить своей натуре, природе.
        На границе мира и жизни перед человеком встает неразрешимая проблема изменения своей природы. Но для этого требуется уже не сознание, а то, что его превосходит. Находясь в сознании, будучи человеком как душевным существом, то есть, существом с разумной душой, человек идентифицирует, осознает себя самим собой. Изменение своей природы и достижение сверхсознательного состояния невозможно без потери себя. В святых книгам сказано: «кто душу свою пожалеет, тот ее потеряет». Как понимать это высказывание-приговор?  Изменение природы человека, его естества неизбежно приводит к потери души. Но что приобретает существо, теряющее душу? Дух. Дух – это чистая душа без материальной примеси, это сверхразумная душа. Это такая душа, у которой телом стал сам разум. Тело духа является не индивидуальным, но всеобщим телом духов, ангелов. Но сами духи уникальны. В отличии от людей их уникальность является не телесной, материальное, внешней для сознания, но идеальной, духовной. Духи есть личности как таковые. Но отличаясь друг от друга они одновременно в духовном мире, в Боге не просто соприкасаются друг с другом, а проницают друг друга не рефлексивно, но своим собственным разумным естеством.
        Как же тогда человеку стать ангелом? Это зависит не от человека, а от Бога. Человек должен принять его Волю, быть готовым к преображению. Прямо стать ангелом нельзя. Это может случиться, если ангел окажется падшим. Вот оказывается для чего необходимы «падшие ангелы», демоны. Эволюция нуждается в инволюции. Демоны – это те ангелы, которые принимают обет самоумаления, чтобы собой спасти человеческие души от смерти. Но не все ангелы приняли этот обет. Среди них оказались те, кто не принял Волю Бога, нарушил духовный завет. Им оказался Люцифер и его присные. Они пожалели себя, свою чистую духовность, погнушались тем, чем не погнушался Бог как не только Дух, но и Творец, - творением мира из праха, из ничто. Отказавшись от самоумаления для милосердия, Люцифер и иже с ним стали светить, но не греть, потускнели от ненависти к материальному и пали еще ниже демонов, стали бесами. Так своим своеволием они испортили свою духовную природу, исковеркали себя и оказались зависимыми от людей в качестве обиженных на него. Бесы суетливы. Такими их делает злоба против человека, его рода, происхождения от Бога и ничто. Эта вражда против мира творения сделала их противниками Творца. Они наказали сами себя. Наказанием их стала неутолимая жажда воплощения в человека не ради его преображения, но ради уничтожения. Ради этого бесы лгут, создавая призрачное царство иллюзии, соблазняя им человека. В этом смысле бесы есть живое искушение человека тем из чего он появился, - из ничто. Бесы соблазняют человека ничтожеством, злобой, местью за обиду, причиненную ими.
        Поэтому человек должен сделать правильный выбор между своими врагами и теми, кто является настоящим его другом, помощников в спасении его души и превращении в ангела.
        Серийный царь «Грозный». Смотрел телесериал «Грозный». Это очередной пасквиль на «благоверного царя» Ивана Васильевича из царского рода Рюриковичей. Иван Грозный был предпоследним царем династии, правящей всей Русью и Московией чуть не восемьсот лет. Именно после него началась на Руси смута, в результате которой к власти пришла династия Романовых, правившая Россией чуть более трехсот лет. Сериал дает превратное, утрированное представление о самом царе и его времени, включая и событие исчезновения библиотеки Ивана Грозного.
        Действительно, как правило, предпоследний правитель уходящей в небытие династии становится безумным, а последний правитель оказывается слабоумным. Это и случилось с Иваном Грозным и его наследником - Федором Ивановичем. Но в телесериале Иван Четвертый выглядит трусом. Можно понять из сюжета, по задумке сценариста, постановке режиссера  и игре актера, что царь-злодей сошел с ума от трусости, от боязни заговора и мести за убийства тех людей, кому он единственно доверял. Он стал Грозным не от силы власти, но от душевной слабости. От малодушия он сделался властолюбивым. Окружил себя негодяями и сжил со света столько добрых людей. Естественно, затесались среди них и подлинные виновники его несчастья. Но их было меньшинство. Большинство было безвинным перед ним. Слишком примитивная схема для объяснения того, что действительно случилось в Московском царстве при Иване Четвертом. Согласно этой низменной схеме выходит так, что царь стал серийным убийцей на троне. Какой посредственный исторический триллер.
        Ну, когда наши режиссеры будут снимать серьезное кино, а не «розовое или черное мыло»?!
        Не на должной высоте и актеры. Например, актер Сергей Маковецкий, игравший самого Грозного не убедителен. Почему же? Ведь он неплохой актер. Но повторяется. Да, потому, что его персонаж подается как злодей. Как правило, и злодеев, и добродетельных людей трудно играть, ибо их образы рисуются одной краской – черной или белой. Так и в этом случае – случае с Иваном Грозным.    
        Воспоминание о непризнанном гении философии. Намедни вспоминал покойного друга-философа. Как философ он так и не состоялся. Зато состоялся как личность благодарю своему эгоцентризму. Он искал как Гегель всеобщее, но почему всегда выходило так, что за что бы он ни брался, находил только свое. Этим он походил на Киркегора. Своей склонностью к афористической манере выражаться он напоминал Ницше. Как и он был одержим манией преследования. Но, к его сожалению, не располагал нужной суммой к перемене мест. Как и Ницше, он использовал любую бумажку, даже ту, которую приготовил для подтирки в качестве писчего материла записи своих мыслей-схем. Он был мастером аббревиатурного мыслесложения. 
        Как и его кумир, Гегель, мой друг-философ (ДФ), был одержим системой. Он был не просто систематичен в производстве понятий, выведении их друг из друга. Все, что ни попадя, он раскладывал на триады и пентады, включая процессы нейроноискрения, сердцебиения, дыхания, пищеварения, размножения, испражнения и подавления. Ему было необходимо постоянно быть в сознании, ибо у него был комплекс сумасшествия. Этим он напоминал Ницше. Этот комплекс у него сложился ввиду боязни уподобления своему брату-шизофренику. Шизофрения нашла своего героя, но не в душевной клинике, а в философии. Эгоцентризм ДФ имел несчастный характер: душой он рвался на небо логики, но естеством своим купался в стихии стихов. Он занимался философией, как рифмоплет занимается сочинительством.
        Он пытался открыть логику рождения мыслей и превращения их в понятия. Он не был философом идей, но был философом понятий. Философы для него были математическими переменными: x, y, z. Его  интересовали собственные мысли как отзвуки чужих мыслей. Он занимался произношением мыслей. Его схематичность была схематичностью схизматика. Такие как он раскололи мир философии на философов идей (философов) и философов слов (софистов) в качестве философистов. Но он был своеобразным, превращенным софистом, софистом наоборот. У него не мысли были похожи на слова, а слова были похожи на мысли. Он в словах видел мысли, а не слова в мыслях. Причем мысли представлял схемами и одновременно образами понятий. Именно в этом он противоречил самому себе. У него мысли появлялись в виде художественных (поэтических или словесных, живописных или графических образов),  но он излагал их, изображал, расписывал как схемы понятийных конструктов (конструкций) в виде триад (троек) и пентад (пятерок). То есть, он пытался выдать логику изложения своих мыслей в терминах в качестве логики образования (формирования) мыслей из форм мыслей (идей). То, что было ставшим результатом его размышления в виде понятия, обращалось в начало размышления, подменяя собой идею как гипотезу. Это та ошибка, которой хронически заболела философия систематического вида, вроде философского панлогизма (образец здесь Гегель), когда научилась пользоваться языком математики. Логика изложения, логика стиль выдается за логику творчества. В ДФ стилист, художник победил логика. Но он не желал признавать эту победу, подменяя воображение выведением. В результате у него мысль следовала путем инверсивной, превращенной логики. Такая логика не могла дать истинного результата. Это была логика бесконечного выведения одного из другого.   
        Метафорический философ. Я занимаюсь философией как метафорист. Люблю сочетать несочетаемое.
        Философ М.М.Бахтин. Мих.Мих.Бахтин имел философский ум, но, к сожалению, был интеллигентом и занимался, увы, научным трудом, а не художественным творчеством. Он онаучивал, объяснял это творчество вместо того, чтобы самому заниматься им. Как интеллигент он имел склонность обдумывать чужие мысли, но не потому что своих не было, а потому что был интеллигентом. И все же он был необычным интеллигентом потому, что выдавал свои философские мысли за чужие и таковые изучал как ученый.
        Бессознательная и сознательная жизнь. Есть жизнь в сознании. Она начинается с пробуждения сознания. Это дневная жизнь. Она объективная и деятельная жизнь. Дневная жизнь становится истиной противной жизни – жизни ночью, ночной жизни.
        Ночная жизнь начинается с момента, когда сознание засыпает. Это субъективная и созерцательная жизнь. В ней нет сознания вообще, если сознание полностью засыпает без сновидения. Или сознание живет своей собственной жизнью без связи с реальностью во сне, в ночной грезе, в лучшем случае, идиллически, утопически, или в кошмаре, в худшем случае, дистопически. И в том и в другом случае сознание бессознательно.
        Для чего нужен сон? Напрашивается, естественно, простой ответ: для отдыха уставшего тела, чтобы оно вновь восстановилось. Но это слишком легкий ответ. Сон нужен не только телу, но и сознанию.
        Для чего сон нужен сознанию? Разумеется, для того, чтобы оно ввело себя в заблуждение, обмануло себя, отвело свое подозрение от дня, от ответа на вопрос: действительно ли оно проснулось утром? Большинство людей продолжает спать. Только люди теперь видят сны, которые имеют не субъективный и созерцательный характер, но, напротив, имеют объективный и деятельный характер. Они живут и работают во сне, продолжая находиться в сознании. Это дневной сон. Они спят наяву. Этот дневной сон является истиной ночного сна. Но они этого не видят, ибо ночной сон отвлекает их внимание от дневного сна, оттеняет его свой тенью, «наводит тень на плетень» сознания, на его Я. Я продолжает пребывать во тьме, не ведая этого и принимая тень за свет на фоне сгустившейся ночной тьмы.
        Кто же понимает, что люди наяву живут во сне? Тот человек, у которого появляется самосознание. Самосознание появляется у исключительных людей, которые своим примером исключения из сна, подтверждают правило, закон сна многих людей.
        Для чего же нужно самосознание? Для того, чтобы сознание было сознанием, а не бессознательным. Самосознание есть истина сознания, его мера трезвения. Большинство людей пьяны от сознания, опьянены им, они наркоманы сознания, его грез и кошмаров. Они живут иллюзиями. Люди самосознания трезвы от сознания. Они живут самой реальностью сознания. Для них сознание реально. Тогда как для сонных людей, которые спят наяву оно ирреально, нереально.      
        Любовь. Любовь есть родовая, генетическая. Человека влечет, тянет-потянет и вытягивает к другому человеку. Такая любовь рождает человека, лепит его. В ней он узнает себя как коллективное тело. Это любовь половая, хозяйственная, бытовая, питательная. Она растит человека. Без нее он засохнет. Такую любовь можно назвать растительной. Она зацветает, расцветает и отцветает и чахнет. Это любовь-влечение. Земная любовь. Любовь комическая. Любовь-ком. Детская, бессознательная любовь. Любовь-зависимость. Любовь-сказка.
        Есть любовь гормональная, сексуальная, индивидуальная. Она не влечет, она нравится, нравится ему она или ей он. Это любовь-нрав. Она телесная. Нравится нрав, характер другого. Нравится уже не то, что необходимо, а то, что желательно, избирательно. Это эгоистическая любовь. Она приятна. Любовь лирическая, драматическая. Любовь-кол. Незрелая, обидчивая, несчастная, подростковая любовь. Любовь на час. Любовь-наслаждение.
        И, наконец, есть любовь личная, душевная. Она зовет к душевному разговору с любимой, любимым. Это любовь-душа. В ней царит не едина плоть, а одна душа на два тела, любовь людей, живущих душа в душу, единодушием. Это человечная любовь, гуманная, трагическая. Любовь-струна. Взрослая любовь. Любовь-освобождение. Реальная, сознательная любовь.
        Есть еще и любовь идейная. Но она знакома не каждому, а тому, кто является исключением из человеческого правила, ибо дана не человеку, но духу, ангелу. Это духовная, совершенная любовь. Она делает человека универсальным, альтруистом. Она вдохновляет и вразумляет, делает лучше. Разумная, интеллектуальная любовь. В ней важна не личность, свое, а дух, всеобщее. Любовь кругом. Вечная любовь.


ДЕКАБРЬСКИЕ ФРАГМЕНТЫ
        Экзамен по философии. Экзамен по философии сдают, если ее дают на занятии по философии. Сдают только то, что дают. Как можно дать философию? Конечно, никак. Вот это «никак» и сдают на экзамене по философии. На самом деле ее не знают ни экзаменатор-преподаватель, ни экзаменуемый студент. Но учителя философии думают, что знают, а студенты думают, что учат. Выходит, что думать, знать и учиться - это не одно и то же. Конечно, можно думать так, чтобы знать. Но это возможно только, если не учиться.
        Важные, серьезные преподаватели, которые уважают себя в философии, говорят студентам, что экзамен следует не сдавать, но держать. Держать как? Понимая под философией испытание студентом преподавателя философии, его болтологию, которой они сыты по горло еще на занятии. Держать за что? За болтологию. Экзамен – это последнее испытание тем, что представляется болтовней всем, кроме преподавателя философии. Почему же он свою болтовню представляет как философию? Только потому что уже заболтал себя. Его уже не колышет философия. Он философски к ней относится. Вот этого он и добивается на занятиях по философии и добивается философского отношения к философии в собственном лице, но только после экзамена. Теперь понятно, почему сдают экзамен по философии? Сдают философию, чтобы философски относиться к ней. Именно этого, такого философского отношения она и заслуживает. Кто она то? Учебная философия как болтология. Только учебная философия может научить философскому отношению ко всему. Если есть в философии что-то помимо болтовни, например, знание или мышление, - знание в науке, мышление в философии, - то к ним трудно относиться по-философски. Почему? Потому что легче принимать знание и мысли за свои и дорожить ими как своими собственными. Между тем философское отношение к мыслям и знаниям предполагает расставание с ними как своими собственными, ибо мысли и знания важны сами по себе как всеобщие, а не свои собственные.
        Смысл жизни. В чем заключается смысл жизни? В том, чтобы этот смысл был живым. Живое живо, оно быстро меняется, но удерживается от полного изменения, ибо такое изменение привело бы к смерти как прямо противоположному состоянию.
        Следовательно, жизнь имеет границу. Что это за граница. Это граница жизни. Она ограничена сама собой, то есть, границей жизни является жизнь, обратной стороной которой является смерть. Что это означает? То, что смерть есть в самой жизни. Это та же жизнь, только наоборот. Смерть – обратная последовательность самой жизни. Поэтому в жизни следует быть последовательным в направлении еще большей жизни. Значит, смысл жизни в еще большей жизни и в еще меньшей смерти. Да, а что такое смысл? Смысл есть то, что противоположно ему. Это  бессмыслица. Она находится в смысле таким же образом, каким образом смерть находится в жизни. Бессмыслица или нонсенс имеет смысл. Только этот смысл не положительный, а отрицательный. Так же и смерть есть жизнь с отрицанием. И все же что есть смысл. Это «как значение», «как отношение к нечто или некто».
        Каким образом дается отношение или значение к вещи или лицу? Смысловым образом, образом смысла. Образ целого. Смысл есть целое. В целом, то есть, в смысле как отношении субъекта к объекту. Объект есть значение, а субъект есть сущность. Сущность есть значение в смысле. Смысл означает сущность. Он есть. Есть бытие. Сущее (субъект) есть или имеет смысл значения или сущности (объекта). Сущее, существующее или существующий имеет смысл сущности. Например, человеческий смысл заключается в человечности. Смысл жизни заключается в самой жизни как живость, жизненность. Смысл жизни человека со стороны смерти заключается в его смертности, конечности существования. Его конец определяет, ограничивает траурной канвой смысл того, для чего живет человек.
        Истина и ложь. По ту сторону истины и лжи. Истина есть отражение того, что есть. Что есть? То, что есть, то есть, бытие. Значит, истина есть отражение бытия. Отражение в чем? В бытии. Следовательно, истина есть отражение бытия в бытии или соответствие бытия самому себе. Итак, истина есть тождество бытия. Да, но не только, ибо моментом бытия является не-бытие, его отсутствие как отсутствия бытия. Это если речь идет о тождестве бытия. Другое дело, если речь идет о самом не-бытии и его сущности как ничто – противоположности сущности бытия – «что».  Бытие и не-бытие вместе составляют единство противоположностей в становлении бытия не-бытием и не-бытия бытием. Не-бытие становится бытием в рождении сущего. То есть, они сходятся вместе как противоположности, разрешаюсь от бремени возникающего напряжения рождением, возникновением третьего, производного от их суммирования, синтеза. Это третье, сущее обладает новым качеством – качеством синтеза не положительного и отрицательного, но старого положительного и нового положительного через отрицание их отрицания. По сю сторону является их синтез в сущем. По ту сторону бытия и не-бытия остается их абстрактное противопоставление.
        То же самое отношение наблюдается и в случае истины и лжи как отражения и искажения бытия. По ту сторону истины и лжи является их противостояние. Тогда как по эту сторону истины и лжи – сторону истины – является истина истины и лжи. В последнем случае истина лжи есть то, что ложь есть ложь, а не истина. В этом заключается ее истина – истина лжи. Следовательно, по ту сторону истины и лжи лежит их абстрактное противопоставление, не более.
        Отключение и переключение сознания. Большая разница состоит в том, отключается или переключается сознание. Сознание отключается, чтобы перезарядиться. Другое дело, когда оно переключается, особенно с нижнего уровня на высший уровень своей работы. Оно это делает последовательно, переходя через средний уровень. Средний уровень работы сознания необходим для управления самим сознанием. На этом уровне оно является самосознанием. Высший уровень сознания есть уже сверхсознание. Средний уровень сознания необходим для организации и концентрации всей энергии сознания, но не для самоуправления, а для освобождения от самого сознания, чтобы подняться над ним, взлететь и парить над сознанием и его содержанием. Такой подъем возможен, только если тяге сознания отвечает притяжение сверхсознания. Сверхсознание есть атмо-сфера разума. В ней живет мир идей – духовный мир. Духовный мир есть мир сверху вниз. Мир души есть мир снизу вверх. Еще ниже душевного мира сознания расположен мир плоти, мир телесного низа с бессознательным. Бессознательное подсознательно. Оно необходимо для перезарядки сознания, для его разгрузки для подзагрузки новым содержанием и хранения старого содержания сознания. Бессознательное – это архив сознания, его библиотека. В ей находятся весь материал сознания, не задействованный  данную минуту его работы.
        Закон безумия. Безумием правит желание. Желание для безумца – это закон. То, что для него желательно, то – законно. Естественно, тогда то, что необходимо, находится вне закона безумца. Необходима мера. Но именно она и нарушается безумцем. Он следует навстречу своему желанию, уклоняясь от меры, от разума, от ума как человек без ума.
        Возьмем идиота. У него, вообще, нет ума. Но есть чувство. Это чувство безмерно, неопределенно. Идиот даже не знает, что он чувствует. Он желает, но не знает что желает, суетится. Другие разновидности умственно неполноценных или кретинов, как то дебил и имбецил, обладают большей определенностью в чувствах. Поэтому они более своевольны, чем идиот. У них есть малая доля ума. Они больше поддаются, нет, не воспитанию, а дрессировке, как животные.
        Иное дело сумасшедшие. У тех есть ум. Но он не имеет меры. Другими словами, мера их ума ничтожна, а сам ум относительно это меры превосходен. Они еще более своевольны, чем кретины. Их желания ими осознаются, но как желания других людей или существ, которые в них живут, живут, по мнению сумасшедших, в их собственном сознании. Они думают, что в сознании находится бессознательное, а на самом деле их сознание находится во власти бессознательного.
        Сущность сознания. Что такое сознание?  Странный вопрос. Ведь все вопросы, если они имеют смысл, задаются человеком с этим сознанием. Поэтому сознание есть условие возможности самой постановки вопроса. Сознание – это часть реальности, в которой другие ее части находят свое отражение и выражение. Значит, сознание имеет рефлексивный характер или характер отражения и отображения; оно спекулятивно. В этом смысле сознание отражая одни части реальности в других, их связывает, является связующей нитью реальности в целом. Оно собирает части реальности в самой реальности как в целом и является реальной целостностью.
        Сознание не только актуально наличествует в действительности, но одновременно и потенциирует как свои возможности, аккумулирует, хранит их в бессознательном состоянии. Следовательно, есть не только сознание как состояние реальности реальности, состояние настоящего и настоящее состояние, но есть и сознание как состояние нереальности реальности. Это подсознание в качестве хранилища не только того содержания, которое исчерпало себя и стало прошлым, но и того содержания, которое еще не проявилось и ожидает своей актуализации в будущем.
        Однако если есть подсознание, то, вероятно, есть и надсознание или сверхсознание, сверхсознательное. То сверхсознательное, которое доступно сознанию, можно назвать самосознанием или сознанием сознания. Для появления самосознания необходимо отнестись уже не к реальности вне сознания, но к самому сознанию как объекту наблюдения (инспекции) в качестве субъекта и тогда сознание станет предметом уже не внешнего, но внутреннего созерцания (интроспекции). Другими словами, человек как субъект достигает в состоянии самосознания полного отождествления с сознанием, идентифицирует себя как сознательного субъекта. В результате все то, что в сознании является ему в качестве несознаваемого, непознаваемого и неописуемого, становится трансцендентным, потусторонним, чужим. Так самосознанию противопоставляется бессознательная часть сознания, вытесняется из самого сознания, цензурируется им. То, что самосознание не полностью покрывает то, что мы назвали сверхсознательным, то и в самом самосознании есть нечто такое, что не есть оно, но является им, скрывая свое превосходство над сознанием, что оно качественнее, больше, шире, выше, лучше его. Поэтому такого рода уклонение от осознания приводит к смешению сверхсознания с подсознанием в качестве несознаваемого, не определенного сознанием, и находится на периферии, на границе сознания и за его границей. Самосознание не трансцендентно сознанию, но ему имманентно сообразно его рефлексивной природе отображения, прежде всего, самого себя, а не только всего того, что есть вне сознания, на себе.   
        Спасители. В нашу жизнь время от времени приходят спасители. Кто это такие? Люди ли они или пришельцы из неведомых мест? И зачем они посещают нас, если они не отсюда, не из этого мира? Наверное, они приходят  для того, чтобы закрепиться за этой территорией, освоить ее, сделать своей вотчиной, став близкими ее обитателям. Не только они интересны нам как неведомые существа, но и мы, вероятно, интересны им как диковинные создания.
        Последним на памяти спасителем был Иисус. Но и этот, как и тот, предыдущий спаситель Будда, спасал людей от их земной жизни, обещая им лучшую жизнь. А она у людей одна, единственная, земная и никакая иная. Иная жизнь дана иным существам. В иной жизни и человек иной, другой, чужой, не свой, Готов ли он измениться настолько, чтобы стать другим, иным в иной жизни, живя в этой жизни? Вероятно, к этому готовы те, кто тяготится этой жизни, считает ее недостойной себя.
        Будда спасал человека от самой земной жизни, понимая ее как жизнь в страдании, как сансару. Само желание жить он называл страданием, ибо она, в его понимании, была явлением этого страдания, следствием осуществления желания как ее причины, осознанием страдания. Поэтому и осознание человеком самого себя лично как человека в жизни как страдании было страдательным, не могло не вызвать у человека еще большего беспокойства, ибо он теперь боялся потерять то, что нашел и приобрел самого себя. Избавление от страдания стало бы избавлением от самого себя. Но и это избавление от самого себя вряд ли могло доставить радость, так как того, кто был радовался отсутствию страдания, уже не существовало бы. Выходило бы, что довольна была бы освобождением только пустота, полная собой. Пустота не жизнь, но и не смерть, ибо смерть есть не пустота, но переход к другой жизни. Однако другая жизнь ничем не лучше предыдущей. Она также полна страданием. Поэтому, по Будде, лучше остаться в переходе между жизнями. Казалось бы, такой остаток жизни и есть смерть. Но он был бы смертью, если бы отделял прежнюю жизнь от последующей. Однако в учении Будды в следующей жизни нет того, кто умер, так как он не вполне жил и в предыдущей жизни по причине ее непостоянства, то есть, был в ней непостоянен. Если даже в жизни он не был самим собой, то тем более как он может быть таким в следующей жизни в качестве остатка предыдущей. Что тогда остается? Ничто из жизни. Это что-то, но уже не из жизни. Из смерти ли? Но в смерти нет ничего своего без жизни. То, что является концом пути Будды по изживанию жизни как страдания, есть уже не жизнь, но и не смерть. В конце пути маячит выход из сансары как круга перерождения  в нирвану.   
        Другое дело Иисус. Тот предлагает не избавление от жизни и смерти в пустоте, но вечную жизнь, то есть, жизнь в жизни и смерть в смерти. Жизнью в жизни является не то, что он говорил, но то, что он сделал. Смертью в смерти является то, что он якобы говорил и что ему приписывается в качестве учения – христианство. То, что сделал Иисус, мог сделать только он. Так что он сделал? То же, что сделал Будда. Будда учил своих учеников молчанию. Но так как ученики Будды ничего не понимали в молчании, ему пришлось разговаривать с ними. Вот эти разговоры Будды с учениками и сочли его учением. Но это учение не Будды, а его учеников. В буддизме важен не сам Будда, а учение. Впоследствии его самого сделали одним из множества будд. Если в лице Будды человек стал богом, то в лице Иисуса Бог стал человеком. Объявив себя Сыном Бога, Иисус сделал людей близкими Богу, а его самого человечным. Что это возможно Иисус показал примером своей жизни. Потом придумали его учение и растворили в нем память о его жизни. 
        Ширь, высь и глубина души.  Вширь, ввысь и в глубину душа превосходит размеры сознания человека. Глубиной души человека является его бессознательное, подсознание. Высь души человека составляет сверхсознательное. Ширь души дает возможность человеку выйти на сознание других людей, быть или представлять их сознание. 
        Искусственный интеллект. Зачем искусственный интеллект, когда есть естественный интеллект и тем более есть сверхъестественный интеллект? Зачем искусственный интеллект человеку с естественным интеллектом? Не затем ли, чтобы бороться со сверхъестественным интеллектом, когда естественный интеллект не срабатывает?
        Что такое искусственный  интеллект? Это математическая машина, счетно-решающее устройство (СРУ) или художественное произведение, производящее автора, как творение произвело творца? Математическая машина есть не интеллект, а просто машина, которая делает сложное простым, то есть, делающая то, что делает математика как наука, занятая редукцией или упрощением. На большее она не способна. Современная математика занята сверхсложным, превосходящим возможности «голого человека» быстро и много считать. Только и всего. Математика как умение считать подменяет счетом способность думать, свойственную человеку, а не математике. Машина математики, как и сама математика, не способна думать. Способен думать человек, занимающийся счетом, математикой, ей ограничивающий свою способность думать. Для чего он занимается счетом? Для того, чтобы ограничить свой язык, состоящий из слов, имеющий не только значения, которые можно перевести в цифру, но и смысл, с целью избежать живого противоречия из своей речи с помощью цифр. Человек использует цифру, упрощая логику движения своей мысли до голой формы, иначе само содержание мысли по необходимости приведет его в мысли к противоречию самому себе.
        Однако человеческий интеллект или разум еще в древности нашел способ разрешить противоречие средствами самой логики, правда, не формальной логики Аристотеля, но диалектической логики неоплатоников. Если в самой мысли на языке понятия числа, его идеи как идеи триады можно разрешить противоречие, то что говорить уже о мире чувств, который просто невозможно обсчитать, но только воспроизвести с помощью числа то, что уже было прочувствовано? Искусственный интеллект не способен творить, но способен только копировать, подражать, причем подражать не органически, а только механически. Для того, чтобы подражание машиной было живым, машине следует ожить. Современная машина до сих пор живая. Да, человек способен искусственно создать жизнь, ее скопировать с живой. Но от этого такая жизнь не становится живой. Она по прежнему остается мертвой. В ней есть жизнь, но не от искусственности, а от изначально живой формы – формы самого человека. И тем более в машине нет ума, нет разума.
        Машина, пока она не живая, не способна на чувства; она только и может, что имитировать действие чувства, просчитывая ее алгоритм по двузначному модулю: 0-1. Однако душевный мир чувств-теоретиков и тем более такие феномены человеческой жизни, как стыд и совесть не в ее власти. Они просто ей не то, что непонятны (машина не знает, что такое понятие, концепт, смысл), но просто необъяснимы и неописуемы. Сведение морали (стыда, долга) и нравственности (нрава, характера, совести) как культуры поведения и убеждения к технике безопасности человека и машины по правилам кодекса роботов Айзека Азимова: 1) робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинён вред; 2) робот должен повиноваться всем приказам, которые даёт человек, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат Первому Закону; 3) робот должен заботиться о своей безопасности в той мере, в которой это не противоречит Первому или Второму Законам не имеет ничего общего не только с нравственностью, но и моралью, ибо машина не обладает свободой воли и тем более свободой как необходимостью самой себя.
        Сознание и бессознательное. Бессознательное есть тот грунт, то дно сознания, на которое оно опускается для разрядки. Заряжаясь энергией бессознательного как резервуара своих возможностей, сознание всплывает на поверхность бессознательного, проявляясь как явление бессознательной жизни сознания. Так бессознательное становится материей сознания, душевной материей ментального. Фокусировка сознания на самом себе и есть Я сознания. В той мере, в какой человек идентифицирует себя сознательным, он является Я сознания.
        Жизнь и смысл. Жизнь не дает гарантии того, что будет так, как будет. Все может быть. Уж точно будет то, что рано или поздно тебя не будет. Вот на это есть гарантия. Не жизнь, но смерть в жизни обеспечена. Исходя их этого, можно полагать, что смысл жизни определяется смертью. Вот тогда становится понятным смысл стиха классика: «Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть;
Я ищу свободы и покоя!
Я б хотел забыться и заснуть!».
        Нет ни будущего,  ни прошлого; память о нем не вызывает сожаления. Свобода и покой есть в настоящем. Они дают нам забвение во сне сознания от тягот и забот жизни.         
        Экзамен и так называемые «испытания» для «спасения» от «мира». Для чего выдуманы экзамены? Неужели вы не знаете? Они нужны для того, чтобы убить вашу душу! Разумеется, приводится благовидный предлог начальства, что экзамен – это способ (образ) испытания духа ученика, последний аргумент против невежества, окончательное средство контроля его знаний, в общем (абстрактно) и в целом (конкретно), по предмету. Но все эти объяснения «от лукавого». Проверять знания, полученные на уроке или на лекции, можно тут же, на них же или на практическом (лабораторном) и семинарском занятии.
        В оправдание необходимости экзамена приводится безотказный аргумент от традиции, когда другие профессионально-технические аргументы не работают, и вспоминаются обряды лиминального перехода (символической смерти и рождения в новой ипостаси уже не несовершеннолетнего, но взрослого. В этом традиционном виде экзамен есть не просто контрольный срез знаний ученика, констатация факта наличия у него знания, а  суммарный (суммативный), итоговый отбор людей, прошедших испытание на прочность дисциплиной и показавших свое умение быть управляемыми с помощью предмета по профессии.
        Однако в результате такого испытания у человека не может не сложиться комплекс его неполноценности, несостоятельности перед коллективом людей (обществом) и им управляющими из его же среды представителями – начальством. Каждому человеку теперь нужно доказывать в течении своей жизни, что он не пустое место, не дурак, что на него можно положиться, на него можно надеяться. Вся его жизнь превращается в сплошной экзамен по поводу, а потом и без всякого повода, по инерции, по привычке, по традиции.
        Вообще, нужны ли нам такие «испытания», когда жизнь сама естественно находит нам испытания?  Зачем нам искусственно создавать себе трудности, а потом «героически» их преодолевать?  Ведь и животному, например, ослу или ежу, очевидно, понятно, что любой экзамен превращается в чистый формализм, в экзамен для самого экзамена. Это в лучшем случае, если в нем нет коррупционного момента.
        В экзамене, как и во всяком испытании, есть момент страдания, мучения души человека, проходящего испытание. Зачем же его испытывают, зачем его искушают знанием? Когда так задаешь вопрос, то, наконец, понимаешь, что в этих испытаниях для отбора избранных из массы призванных дает о себе знать не забота Бога о человеке, а дьявольское искушение человека для его погибели. В них, в этих испытаниях людей воспроизводится библейский комплекс неполноценности Адама и Евы. Мы, начиная с наших прародителей, находясь в этом профанном мире «грешной жизни» до самой смерти, вынуждены доказывать, что заслужили доверие. Вот почему нам не нравится сдавать или держать экзамен. Мы нутром, если не душой чувствуем, что нас разыграли, провели на этих испытаниях. Это почему? Потому что их никогда не достаточно, чтобы убедиться в своей лояльности, политической благонадежности, обеспеченности, материальной состоятельности в этом мире. В любом испытании, включая экзамен, дает о себе знать факт того, что тебе не пройти испытание, что оно специально выдумано, чтобы это доказать тебе, лишь в последний момент оказав помощь свыше с намеком: «ну, куда тебе»! Именно таким образом легко справиться с любым грешником, заключив тайный сговор с последним грешником, являющимся показательным примером того, что будет с тобой, если ослушаешься, будешь бороться, осмелишься, дерзнешь тягаться с тем, кто выше тебя и у кого иная природа, на самом деле, тебе чужая и непонятная. Но ты от него зависишь, и эта зависимость представляется тебе наказанием жизнью вне его.
        Это все наводит и не может не навести тебя на определенные размышления, которые утверждают тебя в мысли о сомнительности всего мира, в котором действуют такого рода испытания. Не иллюзия ли это все, не обман ли, которым тебя мучают? Или ты сам его выдумал для того, чтобы найти хоть какой-то смысл в этой бессмыслице?
        Бессознательное материально, сознательное  идеально, сверхсознательное реально. Бессознательное способно ставить сознание перед фактом того, что оно всесильно, как сама реальность. Именно благодаря бессознательному сознание способно исполнить то, что оно желает, даже то, что скрывает от себя самого. Причем такое исполнение делает желаемое реальным как материальное. То есть, произведения, продукты бессознательного неотличимы от материально данного. Оно налично.
        Сознательное же слабо. Оно не столько идеально, сколько идиллично. Сознательное как явление сознания идеально не само по себе, но в представлении, в представленности иного, что было, есть или будет материально помимо сознания. Как таковое сознание не есть идеал, с которым сообразуется материальная действительность, то есть, действительность с примесью, в смеси с иным. В этом смысле идеалом является сверхсознательное как настоящая реальность или материальная действительность бессознательного вместе с  ее идеализацией сознательным. Сверхсознательное есть единство и того, и другого, настоящее целое, состоящее из материального значения бессознательного и идеального значения сознательного и потому обладающее системным качеством, не сводимым (не редуцируемым) к качествам своих полярно противостоящих друг другу элементов. Качество сверхсознательного символично в том, что оно есть данность данности и не данности или заданности.
        Бессознательное становится нам доступным как данность нашего желания, материализованного в материале сознания. Сознание же является нам не как данность оного, но только как его заданность к исполнению. Бессознательное продуктивно, а сознательное рефлексивно. Оно отражает, выражает то, что производит, творит бессознательное. 
        Психоаналитик полагает, что сознание дает человеку чувство реальности. Но реальности чего? Разумеется, бессознательного, которое цензурируется сознанием.   
        Материалист, реалист и идеалист. Материалист ориентирован на данное, его интересуют вещи. Напротив, идеалист тешит свое воображение идеями, творит призрачный мир грез из идей. Реалист находит место вещам в своем сознании в качестве их понятия. Вещи становятся логически релевантными, уместными в сознании в качестве понятий. Благодаря понятиям реалист управляет вещами в самой реальности. Его интересуют не идеи, как идеалиста, и не вещи, как материалиста, а сама реальность как воплощение идей в материале вещей. Ему важно не тешить себя иллюзиями овладения реальностью в сознании и не овеществляться в материале, но прагматически использовать и то, и другое для извлечения максимума реальности из сознания и природы (мира). 
        Посмертное существование. Судя по записям в тибетской «книге мертвых» и по показаниям очевидцев предсмертных состояний, которые сами испытывали их, находились в состоянии клинической смерти, если говорить обобщенно, они не столько видели белый свет, сколько сами становились им, то есть, ощущали свет, осязали его пощипывания, уколы. Другими словами, в их отмирающей телесной оболочке (так называемом «грубом», вещественном теле») раскрывалось, развоплощалось светоносное тело. Его развертывание совлекало, снимало вещественное тело (корпус, телесную) корпускулу, за ним рассеивалось так называемое «биополе» или «поле жизни индивидуума» («эфирное тело» или растительная душа), развязывалось «тело желаний» («астральное тело» или животная душа) и освобождалось «ментальное тело» или разумная душа (идея человека). Все они тонули, растворялись в мире света как мира без форм или становления одной формой света знания Я («атмического тела»). Именно белый свет как «буддхическое тело» несет Я в мир идей. Эмансипация от телесных оболочек сопровождается видениями в цвете. Остановка в пути в мир идей есть обретение Я себя в этом мире в качестве самого этого мира. Ясное наполнение себя этим миром, полное единение с ним как с «дхармическим телом».
        Но, как правило, пробуждение к вечной жизни умирающих оказывается мгновенной вспышкой, за которой следует тьма без времени как промежуточное состояние («бардо») не жизни, но и не смерти, продолжающее неопределенное время до нового рождения-возвращения в наш мир или мир подобный ему, но никак не идеальный мир идей ясного сознания-бытия Я.
        Смысл существования. Имеет ли смысл человеческое существование? Да, имеет, ибо оно конечно. Смысл всегда имеет только конечный размер, меру или разумный критерий. Смысл бытия человека заключается в том, что пока он существует, он имеет возможность быть человеком. Что значит «быть человеком»? Это значит быть любящим другого как самого себя. Человеческое отношение – это отношение к другому, положительно опосредствованное отношением к себе и предполагающее за другим его Я.               
        Приручил. Был такой пижонистый летчик, как Антуан де Сент-Экзюпери (само имя этого заносчивого дворянчика чего стоит). Так вот оный крылатый петиметр «вляпался в историю» своей сказкой про «безобразного» принца-психопата. Ему принадлежит фраза, ставшая «общим местом» любителей скотного двора и зоопарка: В «Маленьком принце» хитро…умный лис соблазняет глупого принца словами: «Люди забыли эту истину, но ты не должен ее забывать. Мы всегда будем в ответе за тех, кого приручили». Для чего старый лис сказал это кретину? Разумеется, для того, чтобы высший был слугой низшего. В данном случае, чтобы принц обслуживал розу. Так он наказал принца-гордеца. К слову сказать, роза – это не зверь и не скот, хотя есть и «дикая роза». Дикая роза принца-дичка. Занесла нелегкая.
        Кошерное соперничество. Это что за соперничество такое? Эка невидаль. Обратимся к примеру. После того, как роль графа Альмавива в спектакле «Безумный день, или женитьба Фигаро» Бомарше, поставленном режиссером Валентином Плучеком в Московском театре сатиры, стал исполнять не Валентин Гафт, а Александр Ширвиндт обозначилось скрытое противостояние двух лицедеев. Чем известны эти именитые персонажи российской театральной сцены? Один – Валентин Гаф(в)т (Буратино), своего рода российский Плавт, - своим острым словом (, другой – Александр Ширвиндт (Артемон) – своим «тухлый глаз». Их яблоко раздора – Мальвина-Сцена.  Если перемешать способности артистов, то получатся интересные сочетания: «тухлое (матерное) слово» и «острый взгляд». Как удивительно им это шло. Ничего странного. Одного рода-племени, но соперники. Почему? Виноват талант. Одного: делать вид, другого – видеть дело. Ширвиндт смешил своей серьезностью, говоря глупости, Гафт писал умные вещи, играя глупые роли. Таким образом, он восстанавливал справедливость, возвращая себе право считать себя человеком, способным думать (этой способности еще недостаточно для того, чтобы мыслить), почему то приписывая его не себе, но своему племени. Странно это, господа, - признавать себя умным не благодаря себе, а благодаря принадлежности к известному роду-племени. Но если подумать, то в этом есть свой генетический смысл, ведь разум – понятие не личное, но родовое, общее.
        Говорят еще, с его слов из эпиграммы на всех старых актеров, что Гафт последний из плеяды театральных паяцев (масок) российской сцены. Не верьте, врут. К сожалению или к счастью, их еще немало. Не перевелись еще. И, правда, что не лицо,  то маска, например, Буратино, «от» или «из» театра кукол. Куклы, марионетки, понятно, но кто же кукольник? Неужели Карабас-Барабас?! Ну, нет, конечно, не Владимир Этуш. Тогда кто же? Некто с бородой (с бородой ли!) ниже колен. Это с мэтр? Нэт, зачэм, с полмэтра. Мэтр с полмэтра. Видно, «Амур в мехах», мэтр Леопольд фон Захер-Мазох.
        Несчастье актера и шпиона. Как трудно, наверное, играть не себя, а другого, прикидываться им. Такова судьбы актера и шпиона быть другим, чем ты есть. Не грозит ли человеку такое жизненное амплуа, как минимум, раздвоением, если не расщеплением, личности? Угрожает. И поэтому многие актеры и актрисы последовательно спиваются, топя свой человеческий образ в алкоголе. Что касается шпонов, то относительно их, самых закрытых людей, возможно только предположение о том, что они также тяготятся  свой фальшивой историей (легендой) и пытаются избавиться от нее, потворствуя своим слабостям, отвлекающим от правды жизни.
        Уровни бессознательного. Есть поверхность бессознательного, но есть и его глубина. На глубине бессознательного скрывается то, что всплывает на его поверхность – сознание самого бессознательного. Так что же скрывается в глубинах бессознательного? То, что вспоминается самим спящим во сне. Вспоминается то, что было во сне и опустилось на дно (грунт, основание) бессознательного, а потом снова поднялось и дошло до спящего, до его бессознательного сознания, когда он проснулся от прежнего сна. Это его пробуждение есть новый сон или сон во сне, точнее, наоборот, не сон во сне? 
        Молодежная культура. Сейчас есть молодежная культура или культура (для) молодых. Раньше ее не было. Почему не было? Потому что людям разрешали развиваться. Когда люди достигли предела опасности для самих себя и других, более высших существ, то им перестали разрешать развиваться дальше. Это случилось в шестидесятые годы прошлого столетия в виде так называемой «кислотной и сексуальной революции», когда у молодежи прямо «снесло крышу и сортир». Для этого и была придумана молодежная культура. Это культура не обострения, а притупления творческих способностей человека.
        Первый гвоздь в гроб человека как творца был вбит массовой культурой, то есть, культурой масс в начале прошлого века. Народ стал массой. Прежде была, с одной стороны, высокая, духовная, интеллектуальная культура, или культура высоких чувств-теоретиков и, с другой стороны, культура телесного низа, или карнавальная, низменная, вульгарная (народная) культура.
        Второй гвоздь в гроб человека вбила молодежная культура, которая стала не только массовой, посредственной (мещанской или бытовой, буржуазной) культурой, но и низменной, ниже даже вульгарной культуры. То есть, эта культура стала культурой не то что не творческой, но даже не производительной, ибо превратилась, выродилась в культуру потребления. Причем культуру потребления «хамов», то есть, таких неблагодарных «маменькиных сынков и дочек», которые сидят на шее родителей-кормильцев, но брезгают ими и фальшиво протестуют против потребления, как это делали битники, хиппи, панки и прочие дегенераты. В этом смысле молодежная культура есть культура превращенного потребления и даже извращения тех молодых людей и молодых девушек, впрочем, и не очень молодых, которые не обременены интеллектом. Молодежная культура была специально придумана для понижения интеллекта подрастающего поколения. Для этого понижения непомерно был раздут средний сегмент молодежной культуры – сегмент отроков и отроковиц (подростков или тинейджеров) за счет прочих сегментов-элементов оной – детей и молодых людей (юношей и девушек), ибо дети еще подражают взрослым, а юноши и девушки уже знают свое место в качестве преемников взрослых. Подростки же тупеют от своей неуместности, от своего проблемного характера несостоявшейся человеческой личности. Они полны комплексов и не способны к творческим прожектам. Они завистливы, обидчивы и мстительны, агрессивны, а также ленивы и поэтому ищут одних развлечений, особенно запретных, ибо хотят сделать все наоборот.
        Молодежная культура, в отличие от высокой, классической культуры, есть культура не сознания и тем более не самосознания, но массового, коллективного бессознательного. Это телесная культура безделья, развлечения, жратвы, секса и господства (садизма) подавления, нет, не запретных желаний, но стыда и совести. Это дегенеративная культура извращенцев. Для того, чтобы в этом удостовериться достаточно посмотреть на ее, с вашего позволения сказать, милостивый читатель, «творцов», например, рокеров, которые до сих пор прыгают по сцене, как «молодые козлы», хотя им уже идет восьмой десяток.   
        Третий и последний гвоздь в гроб человека-творца был вбит цифровой культурой тотального отупления, превращения молодого человека в придаток гаджета, выполняющего роль внешнего мозга, контролирующего и управляющего его поведением, освободившего его даже от примитивных функций (операций) счета и письма, «думающих» по шаблону, двузначному алгоритму (0-1) как машины.
        Современная культура такая же грязная (в «мыслях», точнее, в глупостях), назойливая (в поведении) и липкая (своей кожей (декором) в прыщах и жировых складках (миметических наростах)), как «гадкий утенок», подросток.   
        Цивилизация ангелов. В будущем рождаемость людей снизится и станет искусственной. Большинство людей потеряет свою естественную половую принадлежность. Мужчины и женщины станут большой редкостью. Они будут в диковинку. Их начнут показывать в цирке, как теперь показывают бородатых женщин, людей-слонов, карликов и карлиц. Люди перестанут быть агрессивными, сексуальными, животными людьми и превратятся в людей-ангелов. Речь идет о тех потомков людей, которые не стали потребителями массовой, молодежной и цифровой культуры, не стали любителями детективов, триллеров, ужасов, блокбастеров, музыки для «поп», глянцевых, модных журналов и прочей чепухи.
         «…на известной высоте душевной единство воззрений на жизнь не соединяет…». Читал Бориса Эйхенбаума. В его книге о Льве Толстом приводятся слова самого Толстого Николаю Страхову о встрече с Федором Тютчевым: «Это гениальный, величавый и дитя старик. Из живых я не знаю никого, кроме вас и его, с кем бы я так одинаково чувствовал и мыслил. Но на известной восоте душевной единство воззрений на жизнь не соединяет, как это бывает в низших сферах деятельности, для земных целей, а оставляет каждого независимым и свободным. Я это испытал с нами и с ним. Мы одинаково видим то, что внизу и рядом с нами; но кто мы такие, и зачем и чем мы живем, и куда мы пойдем, мы не знаем, и сказать друг другу не можем, и мы чуждее друг другу, чем мне или даже вам мои дети. Но радостно на этой пустынной дороге встречать этих чуждых путешественников» .   
        Если понимать Льва Николаевича прямо, то выходит, что на определенном уровне развития души единство воззрений не связывает, но развязывает их. Для чего? Для свободного развития в качестве независимой переменной развития. Получается, что чем более развитыми становятся люди, тем больше между ними возникает различий. Но если эта дифференциация будет продолжаться без интеграции, то они в том, кем являются, чем и зачем живут и куда идут, станут противоположными друг другу.
        Важно понимать, что является фактором интеграции на высоте души, когда она касается иных, уже духовных миров? Этот фактор интеграции есть свобода? Именно она делает ту дорогу, которой мы идем, пустынной?      
        Человек слаб. Любой человек слаб духом, ибо он не не духа, а душа в теле. Единственно чем может быть силен, крепок человек, так это телом. Правда, есть исключения, но именно они, а не обычные случаи, подтверждают правила, как границы их применения. Таким исключением, конечно, является не человек сильный духом, - это просто сказка, - а великодушный человек. Великодушный человек силен не телом, но душой. Этим он обязан не самому себе, - такое утверждение является типичным заблуждением глупых людей, несущих чушь про каких-то неведомых «святых», - но только высшей силой, использующей его в качестве пустышки, марионетки духов. Святых среди людей никогда не было, тем более нет и, разумеется, никогда не будет, ибо «святой человек» так же реален, как «умный дурак». Такое словосочетание можно употреблять со смыслом только в ироническом духе.
        Ночной гость – не званный гость, но он лучше званного. Чем лучше? Тем, что является не наяву, как званный, а во сне. От него никого убытка, а от званного гостя прибыток сомнительный, ибо он часто приносит то, что себе не гоже. Вот и приходится терпеть чужого и обвинять самого себя за глупость. В гости ходят только чужие. Свои в гости не ходят. Они заходят в дом, как к самим себе. Вот также нас, «наш дом», который мы носим в себе, посещают ночные гости. Но гости ли они, если они уже свои? Обычные гости посещают нас, но не в нас самих, а в нашем доме, в котором мы уже находимся, но он не есть мы сами. Правда, если не считать нас обывателями, которые живут домом.  Ночные же гости из сна посещают нас именно в нас, в нашем сознании, а не вне нас в пространстве домашних вещей, одной из которых является сам дом. За редким исключением они сотканы из наших чувств, реакций, рефлексии относительно тех существ, от которых мы зависим, или, в меньшей степени, напротив, они зависят от нас. Это не сами существа, которые живут помимо нас, и тем более не такие создания, которых уже нет с нами в этом мире ввиду их смерти, но мы сами, точнее, наше отношение к ним, отчужденное от нас и объективированное в их внешнем образе. Именно оно поднимается из глубин нашей памяти в бессознательном на поверхность сна – окно бессознательного в сознании.
        Преподаватель. Преподаватель или учитель – это такой человек, который знает то, что все знают, даже студенты. Не больше того. Это уже ученый знает больше того, что знает любой, в частности учитель.
        Воля и носитель воли. Если воля отрекается от человека, то человек обращается в ничто. Но если человек отрекается от воли, если воля отвращается в его лице от самой себя, то мир воли как мир нашего представления в виде «Млечного Пути» и всего того, что есть на нем, обращается, превращается в ничто. 
        Учитель философии и философ. Учитель философии думает, что знает, а философ знает, что думает.
        Философ и ученый. Философ извлекает из мысли знание, а ученый извлекает из знания мысль.
        Декарт и Спиноза. Так что такое человек: мыслящая душа или мыслящее тело? Спиноза решил объяснить то, что Декарт понимал как нечто самостоятельное, а именно человеческую или разумную душу, которая идеальная. Конечно, можно описать и определить ее в качестве телесной машины, объяснив ее движения (душевные движения), воз-действием телесных (материальных) причин, в случае объяснений Декарта и Спинозы действием механических причин.   Для такого объяснения Декарт использовал модель «рефлекторной дуги». Но вместе с тем он оговорился, следуя принципу психофизического (физиологического) параллелизма. Для чего он оговорился? Для того, чтобы оставить за душой реальность, чтобы нельзя было свести (редуцировать) ее просто к символу тела, утверждая ее существование только на словах в качестве «бумажной души». Но она же есть, но есть нематериально, имматериально. Есть не растительная, не животная душа, а человеческая, разумная. Существование души как тела можно объяснить, если мы имеем дело с растительной душой или животной душой, но не человеческой, ибо в таком случае она оказывается реально пустой, чисто номинальной, поглощенной, с одной стороны, материальной психикой, с другой стороны, социальной материей и культурой.
        Обычно душа (или сознание) человека, интегратором которой полагается инстанция Я, понимается в качестве функции тела. Только позитивисты или «научные философы» считают ее функцией организма, в частности мозга, а марксисты (диалектики) или «философские ученые» функцией общества, социального тела не только как продукта естественной эволюции, но и социально-культурного развития. С точки зрения философских ученых, которых любят повторять «продвинутые» «ученые (миметические) философы» (учителя философии) или просто «мимы» (имитаторы мысли),  душа есть имя сознания, а сознание есть полная форма деятельности. Сознание социально и идеально. Оно социально, ибо есть сознание общества или общественное сознание в качестве инварианта для существования социальных индивидов, чьи сознания являются его вариациями. Такая марксистская модель дает возможность представить общественное сознание в виде поля волн, импульсное возбуждение которых носит точечный (частичный) характер в качестве индивидуальных капсул (корпускул) сознаний отдельно взятых индивидов, «поднимающих волну сознания» собственным усилием (напряжением). Тогда идеальная сущность социального сознания выражается в том, что оно является не веществом и даже не полем деятельности, которые материальны, но их средним элементом в качестве социальной программы, выполняющей роль релейного преобразователя.
        Однако такое объяснение жизни сознания или любое другое объяснение  в том же духе действующей подставки под материю для выражения выражаемого, представления представляемого предполагает понимание идеальной сущности сознания в психическом материале человеческого тела и культурном произведении в качестве представленности представлением (идеологией) представляемого, выраженности выражением выражаемого.
        Другими словами, идеальное описывается в качестве предела мыслимости души в качестве производной идеи как живого мыслящего существа или существа живущего мыслью и в мысли для человека как душевного существа, доступного ему в понимании именно в этом качестве. Идея доступна человеку не только в мысли, но и в вере, но уже в качестве духа, которого нельзя  не то что понять, но и описать. В него можно только верить. Тога понятно, что человеческая душа и дух в качестве идеи реально существуют, но как только ты попытаешься их описать и объяснить, то от них останется у тебя в имении лишь «дымка реальности», одни слова и материальные артефакты.
        Философ и писатель.  Какими качествами должен обладать человек, чтобы быть хорошим философом и (или) писателем? Для философа важно уметь, то есть, иметь ум, способный развиваться. Знание обо всем, в том ччисле и о том, как стать философом, начинающий философ получает из ума, из его опыта мысли. Говорят, что философ, прежде чем научиться думать, обязан научиться познавать и знать, узнавать знаемое из знаемого; и лишь потом он может извлечь уже не из знаемого, а, напротив, из незнаемого знаемое, узнать его как знаемое, зная незнаемое как незнаемое.
        Не знаю, но думаю, что в случае с философом действует обратная последовательность: он сначала узнает из мысли то, что знает помимо нее, не думая, как это делает подавляющее большинство людей, не затрудняющих себя размышлениями, ведь люди созданы не для того, чтобы думать, а для того, чтобы питаться, расти, властвовать и размножаться. Думают они только тогда, когда не могут не думать не в силу своего желания, а как раз, напротив, в силу своего нежелания, да и неумения думать. Их вынуждает к деятельности ума потребность не думать, а выживать в такой социальной жизни, которая отличается от животной жизни только тем, что приходится использовать все средства, в том числе и себе подобных, для естественного существования.
        И только потом философ, набравшись сил, начинает заниматься тем, что, вообще-то, является не мыслимым, а , наоборот, немыслимым. Его соблазняет как раз немыслимость этого нечто, желание именно его сделать мыслимым.
        Что до писателя, то для него важным является не сама мысль, а то слово, которым он овладевает для ловли мыслей. Мысли писателю нужны только для того, чтобы удостовериться в том, что он осмысленно пишет. Писатель сосредоточен не на мышлении, а на письме. Ему важно выстроить композицию из слов и показать свое умение рассказывать истории. Лучше будет, если эти истории он выдумал сам. Так будет понятно, что у него есть если не ум, то хотя бы чувство воображения. Правда, чувство ли это только?
        Представление учителя. Как ученики воспринимают учителя? Изменяется ли его восприятие в ходе роста, развития ученика? Конечно. Сначала, когда ученик мал и только начинает учиться, он воспринимает учителя как родителя, но не своего, а чужого. У него вырабатывается амбивалентное отношение к учителю: он доверяет и не доверяет ему. Тот ученик, что доверяет учителю, способен познакомиться с той информацией, которой владеет учитель и овладеть ею. Тот же ученик, который не доверяет учителю встречает учение, как учителя, в штыки. Это первый этап учения. На этом этапе ученик только знакомится с учением. Он не способен еще научиться учиться. Но на первоначальном этапе обучения у него должно сложиться устойчивое желание учиться. Оно не сложится, если ученик не будет доверять учителю. Доверие является залогом, предпосылкой субъективной возможности ученика учиться. Такое желание еще не воспринимается самим учеником, ибо является естественным его состоянием, которое как если бы случается само собой, бессознательно, без всякого усилия ученика из свободной игры его сил. Единственно, что может мешать этой естественной, инстинктивной настройке ученика на учение, так это его упрямое сопротивление (сопротивление материала), обусловленное недоверием учителю. На первоначальном этапе учитель представляется ученику чисто номинально, только как имя, стоящее в одном миметическом  ряду с именем родителя как его образцом в качестве копии. Учитель есть внешняя копия родителя для ученика.
        Следующий этап ученического восприятия учителя связан с переносом внимания ученика с фигуры учителя, сотканной из его слов, на их значение. Таким образом ученик снимает образ образ учителя с учения, условно говоря, он отвлекается от «кто» представляет учение для того, чтобы сосредоточиться на том, «что» представляет собой это учение. Кризис, естественный для перехода от одного уровня образования к другому, в данном случае связан с тем, что ученик отходит от слепой веры в учителя, от доверия к его внешнему виду и приходит к зрячей вере в само учение, озвученное и продемонстрированное учителем.
        Кто преодолевает это кризисное состояние в образовании и формировании сознания, тот становится совершеннолетним. Ему уже не нужен учитель как авторитет, как идол, которому он поклоняется. Но ему еще нужен учитель как путеводитель, проводник к знанию по миру незнания. Осваивая мир с помощью учителя зрячий ученик  узнают его, а вместе с миром и учителя в нем. На этапе образования совершеннолетнего через учителя как пример познания ученик начинает изучать, познавать себя. И здесь, как и на предыдущем этапе он попадает в капкан неведения, тупик незнания самого себя. Не всем совершеннолетним удается из него выйти. Это тупик самопознания.
        Кто из него выходит, тот становится личностью, которая уже не нуждается в учителе. Теперь ученик сам становится учителем – учителем самого себя. Другие учителя являются ему уже в образе друзей по знанию и собратьями по незнанию.   
        Для чего нам нужны слова? Вот это вопрос! Они нам нужны хотя бы потому, что мы живем в мире слов, мы есть сами слова. Конечно, мы есть не только слова, но и слова тоже, - они части нас, как и мы их части. Как мы могли бы общаться без слов? Без общения не было бы общества как нашей среды обитания, человеческого существования.
        Слова нам нужны для понимания других людей, нас самих. В них мы находим себя, свое собственное место – место для своих мыслей, желаний, мечтаний, надежд.   
        Можно ли управлять сознательно бессознательным изнутри него самого? Вероятно можно. Благодаря чему? Естественно сну, как окну, в которое мы смотрим, чтобы увидеть то, что для нас скрыто под «крышей сознания». Тот, кто не теряет сознания себя во сне, вот тот и может овладеть бессознательным в нем же самом. Во всяком случае он может понять это бессознательное настолько, насколько оно само себя понимает. Им, сознающим, и станет бессознательное, когда тот превратит бессознательное в сознательное.
        Ритуал. Для чего люди совершают ритуал? Естественно, для того, чтобы стать машинами жизни, полностью отупеть. А еще для чего? Для того, чтобы достичь того состояния сознания, которое характерно для мастеров ритуала. Что это за ритуальное состояние сознания? Это состояние сознания самого ритуала. Повторю: состояние сознания не человека, а уже ритуала. Достичь такого состояния ритуала способны только мастера ритуала. Это возможно сделать путем стирания собственной личности, собственного Я. На самом деле, такого стирания совершить нельзя. Стирание личности – это условная процедура. Ритуал – разновидность такой процедуры. Полностью стирают личность только те, кто ее никогда не имел, а значит, стирают то, чего нет, но выдается за личность, за Я, ее фальшивка.
        Спис(ыв)атель. Кто это? Это тот, кто списывает. Чем списатель отличается от писателя? Тем, что он пишет с чужого листа, то есть, с того листа, который уже написан.
        Возьмем для примера того человека, который списывает на экзамене. На кого он похож? На того, кого мы обычно считаем честным человеком, то есть, того, кто не списывает с листа, а пишет то, что запомнил. Но на самом деле он тоже списывает, только не прямо с книжки, которую зазубрил, а с листа собственного сознания. Его сознание – есть список листа из учебника. Все остальное мешает ему написать ответ на экзамене. Поэтому он стирает все лишнее из своего сознания, кроме указанного списка. Так чем же зубрила отличается от списателя? Ничем, кроме материала, с которого он списывает. У списателя этот материал материальный, а у зубрилы он идеальный. Кто наносит больший вред своему сознанию? Конечно, зубрила. Это почему? Потому что он «мечет бисер перед свиньями», он использует высшее – идеальное – для низшего - материального, а не, наоборот, низшее для высшего.
        Конечно, у списателя «рыльце тоже в пуху», ибо он занят подменой, выдает чужое за свое, приписывает путем воровства то, что не сам сделал, сочинил.
        Вот писатель пишет то, что сам сочинил и несет своим произведением полную ответственность перед читателем.
        Общество будущего. Есть два варианта развития в будущем общественной жизни. Один вариант-сценарий дистопический – есть вариант регрессивного развития общества назад в родовую эпоху, близкую животной жизни. Другой вариант утопический – вариант прогрессивного развития мирового сообщества в космическую цивилизацию людей, становящихся сначала разумными существами в условиях социального общества (социализма), а потом лично свободными существами в условиях уже собственно не общества, а гуманного человечества (гуманизма). В социальном обществе вещная зависимость людей, их зависимость от вещи всех вещей – капитала, сменяется социальной зависимостью друг от друга. Они уже не зависят лично друг от друга, как это было до капитализма, но зависят от всех по схеме/правилу: «один за всех, все за одного». Эта зависимость носит не родовой/телесный, но разумный характер.
        При гуманизме же люди освобождаются и от такой зависимости, располагая уже не социальным, но личным, своим собственным умом. Этот ум проник настолько глубоко в душу человека, что она полностью транформировалась в разумную душу.
        При  дистопическом же сценарии люди вернутся к родовой зависимости друг от друга, ибо только такая зависимость позволит им иметь хоть какой-нибудь шанс на коллективное выживание в условиях неравновесной экологической среды, испорченной последствиями разрушения буржуазной цивилизации.
        Прогрессивное развитие жизни возможно только при условии появления в ближайшее будущее через сто-двести новых людей, вернувшихся на землю из космоса. Земляне уже полностью выработались. Но для того, чтобы вернуться из космоса на землю, необходимо еще отправиться в космос. Это будет возможно, если наука и техника достигнет такого уровня, что станет возможно жить в околоземном космосе в условиях искусственной гравитации и на ближайших планетах Солнечной системы. Улет в космос обернется для космических людей ностальгией по подлинной человечности в ее естественном виде на Земле. Эта ностальгия вызовет устойчивую потребность людей космоса в человечности, в гуманизме, без которого человеческая жизнь в жестких условиях космоса просто невозможна. Эту человечность они принесут как «ангелы неба», спустившись на землю как спасители землян.
         Для чего обывателю нужно бессознательное? Для того, чтобы  жрать, пить («быть пьяненьким»), спать и гадить без всякого стыда и зазрения совести.
        Удел ангелов. Люди дорожат тем, чего лишатся, а именно жизни. Кстати, поэтому они, прежде всего, есть живые, а не разумные существа, короче говоря, животные, но социальные. А вот ангелы, другое дело, - они вечно живут и поэтому им любопытны люди, как раз тем, что они живут не вечно и умирают. Такой интерес удовлетворяется разумным освещением ангелами как идеями (идеальными, мыслимыми существами)  неразвитого интеллекта людей.
        Двусмысленность «Старых песен о главном» («Новых пародий на старое»).  Проект «Старые песни о главном» был задуман как пародия на советские песни под благовидным предлогом их осовременивания.  Но даже в пародийной форме исполнения «музыкальной тусовкой» советские песни взяли верх над их либеральным глумлением.
        Сознательное в бессознательном. Можно быть в уме, в сознании и во сне как в образе, в окне бессознательного. Но все равно это будет превращенная форма Я, превращенная форма сознания. Превращение связано с тем, что сознание в такой форме внимает (интендирует) не миру вне сознания, но миру в сознании, в той его части или, лучше сказать, том его профиле (аспекте), который обычно находится вне сферы внимания сознания и тем самым образован путем отвлечения сознания от самого себя.
        Идеологическое искушение (читая идеологическую брошюру «Достоевский и его христианское миропонимание» Николая Лосского). Примером идеологического искушения является одержимость «русской идеей» туземных (доморощенных) мыслителей, вроде Федора Достоевского и прочих «почвенников», «славянофилов», «русопятов» и прочих «философов», как Николай Бердяев или тот же Николай Лосский.
        Другое дело, когда мы видим в Федоре Михайловиче не русского мыслителя, но русского писателя. Как писатель он хорош и универсален. Не он сам, но его герои выражают идеи, - причем не «русские идеи», а, собственно говоря, идеи в обычном словоупотреблении «мыслей». И там,  на страницах романа, например, «Братья Карамазовы», они уместны в устах такого героя, как Иван Карамазов. Слава Богу, что Федор Достоевский не высказывается от себя лично на страницах романа, как это делал Лев Толстой. Но Толстой настоящий мыслитель и как настоящий мыслитель, а не просто литератор, стесняющийся высказываться лично и потому интеллигентски оговаривающий свои собственные мысли как чужие, однако уже не могущий прятать свои слова (неологизмы), вроде Михаила Бахтина, пишет то, что думает сам.
        У Федора Достоевского выработалась такая манера писания, возможно, обусловленная его тюремным сроком, когда он писал от своего имени, то у него получалось нечто не философское, а идеологическое, верноподанническое, что в устах его героев звучало уже как глупость.
        Федор Достоевский, как и все идеологи, которые у нас носились и, на удивление, до сих пор еще носятся с этой пресловутой «русской идеей», откровенно завирается, а если нет, то явно по своему недомыслию заблуждается, выдавая особенное за всеобщее. Достаточно почитать его статьи из «Дневника писателя». Видите ли, оказывается, русское православие спасет мир?! Это же надо такое сказать и написать!  Оно русского мужика то не спасло. Но наши идеологи метят во все человечество, подменяя его русским мужиком.
        И чем это русское православие может спасти все человечество или хотя бы христиан? Тем, чем оно спасло русского мужика, отвечает писатель и ему вторит философ «серебряного века» русской литературы. Так чем же? Как чем? Конечно, молитвой, а не проповедью. Так что у католиков и протестантов есть одна проповедь и нет молитв? Естественно, есть. Но у них есть проповедь. Ну, и что? Так это проповедь «насильственного единения человека» у католиков и «бесконечная свобода совести и исследования» у протестантов при их отрицании насилия через протест. Что к чему? У нашего писателя и его присных в голове каша. Конечно, русскому мужику не нужна проповедь. Он спасается одной молитвой и трудом. От чего, кстати, спасается? От себя самого? Если так, то понятно. Но не понятно, когда это средство спасения, сводящее жизнь человека к упрощению, предлагается всему человечеству для спасения. Ладно, Лев Толстой как барин порой чудил. В результате чего опростоволосился. Но мы любим его не за это. И все же как одна молитва мужика, которая по слову Достоевского «всемирно отозвалась» в поэтическом слове Александра Пушкина,  может спасти человечество? Такая молитва как славословие Богу является единственным занятием спасенного в раю. Что остается говорить еще о «вечной жизни» святошам непросвещенному народу, этому русскому мужику, а не п-русскому юнкеру?!
        Мыслимое зло любой идеологии, как и «русской идеи» заключается в том, что она всеобщее подменяет особенным. Спасает человека не православие, но Бог, который приватизируется верующими, вера которых не соединяет их, но разделяет по вероисповеданиям. Всякая идеология иллюзорна, в том числе и религиозная. Во всем этом мало божественного, но зато больше, чем надо, собственно «человеческого» в дурном смысле слова.
        Жизнь и смерть. Жизнь стоит ровно столько, сколько ее есть. У человека есть ее немного. Но помимо жизни у него ничего нет, кроме смерти. Так как человек живой, то ему нет резона умирать. Резон быть мертвым есть только у мертвеца. Поэтому даже такая малость как человеческая жизнь, которая в любой момент может случайно оборваться, является для него большой ценностью, опять же если говорить, по причине того, что помимо нее у него ничего нет. Сама по себе она не имеет ценности, ибо ценность имеет лишь вечная жизнь. Смертная жизнь имеет ценность только в сравнении с ее отрицанием в качестве смерти. Следовательно, человеку следует дорожить жизнью, пока она есть. Когда жизнь заканчивается, естественно, заканчивается и ее ценность. Она не стоит большего, чем смерть. Вот именно тогда смерть становится предпочтительнее жизни.
        Напротив, когда жизнь только начинается она стоит дороже смерти. Тому, кто растет, предпочтительна не смерть, а жизнь. Но тому, кто увядает, лучше отмучиться, ибо жизнь становится скучной и горькой затеей, не имеющей особого смысла. Другое дело, что не следует самому торопить смерть. Не имеет большой ценности не только человеческая жизнь, но и его смерть. Лучше оставаться безучастным по отношению к жизни и к смерти, как будто не ты живешь или умираешь, но кто-то другой, чужой тебе. Таким образом повышается в цене смысл уже тебя, твоему безразличию к самому себе. Именно так можно стать лучше себя, преодолеть то, что народу мне написано.
        Философ и ученый. Философ думает о чем-то или ком-то и мыслью, нацеленной на идею (мысль как цель), узнает то, что прежде не ведал. Ученый же считывает, вычисляет, измеряет информацию о чем-то или ком-то и извлекает из нее знание. Он как ловец  использует мысль только как средство извлечения, выковыривания из раковины информации жемчужины знания. Философ же видит в мысли что, сущность своего занятия. Но для мысли необходимо идея, в свете которой мысль обретает осмысленность.
       Тайник бессознательного. Что такое бессознательное? Это место, которому нет места в сознании? Или состояние без сознания?  Это состояние сознания без сознания и вне сознания. Бессознательное есть чулан, в котором таятся чудовища, скрываясь от пытливого луча сознания. Вероятно, главным чудовищем, пожирающим наше сознание, и является то, что не является, что прячет от нас нас самих. Это бессознательное.
        Бессознательное необходимо сознанию, когда оно замкнулось на себе и отключилось. Оно нужно ему для того, чтобы переключиться с одного режима работы на другой режим, перейти из одного состояния в другое, подняться или опуститься с одного уровня на другой уровень сознания. В этом смысле бессознательное есть своего рода ментальное реле, остановка в мысли для смены позиции, отвлечения внимания от раздражения системы сознания.   
        Куда уходят мысли, когда мы ищем их?  Причем они уходят, не оставляя в памяти никаких следов, уходят бесследно. Какая жалость. 
        Рабочее место – интернет. Теперь многие люди вынуждены тратить время, которое было прежде предназначено цели на средство его достижения. Например, для чего нужен интернет? Для того, чтобы сообщаться друг с другом. Не столько общаться, сколько сообщаться. Ударение в этом слове падает на приставку «со». В этом смысле интернет есть не само общение, а приставка к нему, усилитель, амплификатор общения. Поэтому он занимает такое важное, уже доминирующее положение в обществе, подменяя его собой. Наша работа, связавшись с интернетом, становится работой в интернете. Теперь место работы определяет содержание работы. Интернет как место работы становится определяющей инстанцией нашей жизни. В нем протекает не только наше рабочее время, но и свободное время тоже. Поэтому интернет не только место, пространство нашей жизнедеятельности, но и время нашего покоя и отдыха. Интернет становится нашим бытием, определяющим наше сознание, задающим тон жизни. 
        Вспоминая Марселя Пруста. Что искал Марсель Пруст и что нашел читатель на страницах его романной эпопеи? Утраченное время? Значит, читатель не зря прочитал роман, не зря потратил на него свое время? Обрел ли самого себя читатель, потратив на роман время? Нашел ли самого себя сочинитель, Марсель Пруст, находясь в поисках времени, которое утратил? Ведь он потратил время на поиски самого времени. Теряет ли человек время, когда ищет его? Парадокс.
        Субъективный взгляд и объективная оглядка. Мы оглядываемся вокруг, когда видим, что нас не понимают, что не способны выразить то, что думаем про себя. Запись самого себя в интернете открывает глаза на то, какими мы являемся не самим себе, но другим. То, что мы другие с другими, чем наедине с самими собой, отчуждает нас от них, делает нас чужими. Объективное – это не просто не свое, а ничье, тогда как субъективное, например, субъективный взгляд, это свое. Освоение объективного как того, что ничье, начинается с его приватизации. Приватизация есть идеализация того, что не является идеальным, что материально. Но присваивая объективное себе, субъективируя его, мы подменяем то, что существует само по себе, собой. Оно становится для нас субъективным, оставаясь объективным для других, пока они тоже не займутся его приватизацией.
        Но если объективное понимать как адекватное отношение, то является ли это отношение отношением только к материальному? Не может ли идеальное заслуживать такое же адекватное, объективное отношение, как и материальное? Может, но заслужить такое отношение не просто. Объективному отношению мешает наше отождествление с идеальным через процедуру идеализации как субъектив(из)ации, когда мы принимает существование за имение. И все же порой нам нужно посмотреть, оглянуться на самих себя, посмотреть на себя глазами другого человека и увидеть в нас то, что мы не замечаем, занятые самими собой. Что это «то», что мы не замечаем? Это не «что», а «кто». Так кто же? Другой в нас. Он есть и в нас, а не только вне нас. Это наше второе Я, которое не присваивает, а отнимает нас у нас самих. Поэтому нам трудно посмотреть на самих себя со стороны. Посмотришь и сразу увидишь, что нас уже нет, а есть неведомое нам и неприятное существо, которое вырядилось нами.    
        Тайна женщины. Что чувствует женщина, вздыхая в волнении, когда из нее «выходит дух»? Свою грудь. Она хватается за грудь и сладострастно ощущает свою плоть. Здесь грудная инстанция является замещением вагинальной инстанции ввиду ее срамоты. То, что вагина берет, то грудь отдает. Горько женщине, когда хватаясь за грудь, она испытывает не сексуальное наслаждение, а физическую боль от таящего в ней чудовища, - рака. Мигом весь мир обращается в одно место, которое рифмуется с раком. Вот именно с ним. Плоть болеет, она материальна и не вечна. Как, впрочем, и удовольствие имеет свой предел, свой конец. Поэтому в любом удовольствии, включая и сексуальное удовольствие, есть конец, который причиняет боль до такой степени, после которой человек больше ничего и никогда не почувствует. Именно плотское, материальное убивает, убивает тем же самым, каким дает жизнь. Тайна женщины – это тайна материального. Напротив, тайна мужчины – это тайна идеального, точнее, идеализации материального, естественного, воплощением которого является женщина.  Женщина пользуется этим, притворяется идеальной для того, чтобы присвоить мужчину как материальную силу для материализации, продолжения жизни.
        Разоблачение тайны приносит чувство стыда. Поэтому так неприятен цинизм в интимных вопросах. Для этого и нужно бессознательное, - для утаивания постыдного. Гиперболизация стыда вызвана развитием сознания и тем более с его совершенствованием. Таким образом из стыда и рождается совесть как весть сознания сознанию же о бессознательном.  Поэтому для приятного обхождения не следует лазить в душу женщине, а следует сосредоточиться не на ее душе, на том, что она тоже человек, тоже личность, но на ее внешности, на ее походке, на ее болтовне. Иначе ты найдешь в женщине вместо искомой души одну плоть, жаждущей еще большей плоти. Не заводи с ней душевные разговоры, «не буди лихо, пока оно тихо», напротив, очаровывайся красотой женщины и соблазняй ее, чтобы для полной кондиции иметь представление, но никак не знание, о наличие у нее души. Имей в виду, читатель, что имеет душу не женщина, а человек, который есть в женщине тоже, но не она сама, когда женщина является женщиной.  Дело в том, что женщина не всегда бывает женщиной. Вот когда она не бывает женщиной, тогда она может быть человеком и не только человеком, а таким, что лучше тебе не знать. Намеком на то, чем может быть женщина, является один из главных персонажей сказки – ведьма, баба-яга. Это и не человек и не женщина, а то, кем может быть женщина. Не дай вам Бог. Это сук-куб, короче, «сучок» (инкуб), только женского рода, второе женское Я, точнее, Оно, уже не человеческое, а демоническое. Данного демона как нечто неданное можно вызвать при разоблачении женщины, ее тайны.
        Мифология Нового Года.  Как можно истолковать такую фразу: «Как встретишь Новый Год, так и проведешь его» (весь год)? Разумеется, как магическую. У светского, атеистического человека тоже есть мифология – это мифология Нового Года. Уже с порога Нового Года начинается суеверие современного человека. У верующего человека есть хоть Рождество. Но у неверующего человека есть свой магический круг – это круг Нового года, годичный круг, первый поворот его колеса. Человек, каким был примитивным существом, таким и остался. Даже больше: в современной редакции он стал еще примитивнее, чем был, потому что это уже не естественная простота, таящая в себе будущую сложность, а искусственное упрощение, скрывающее утраченное сложение.