Сквозь годы и годы. Глава 1

               
                Глава 1. Первое десятилетие.


                Старые портреты.               
                Рассказы мамы о старой Москве.
                О дедушках и бабушках.               
                Чиновничий быт начала века.
                Жизнь в провинции. События 1905 года.
                Театры и развлечения. Встреча с Рахманиновым.
                Елизаветинский институт благородных девиц.


    Высокая прическа, густые пышные волосы, молодое лицо и чуть загадочной улыбкой, как у Джаконды. Длинное в талию платье с вышивкой, с высоким воротником и буфами на плечах, большая брошка на груди, прямая стройная фигура. Руки заложены назад, тонкая талия и подчеркнутая линия бедер. Эта женщина сморит на вас с фотографии П.М. Рогожников в уездном городе Сарапуле Вятской губернии. На обороте надпись, сделанная ровным мелким почерком и датированная 7 августа 1910 года. Этой надписи 80 лет, а женщине, изображенной на фотографии, было бы сейчас 104 года.

    Это моя мама Мария Сергеевна Пшеничнова, урожденная Кузнецова, родившаяся 5 января с/ст. 1884 года. На фотокарточке ей 26 лет и жила она тогда в Сарапуле, где ее отец, а мой дед Сергей Михайлович Кузнецов служил межевым чиновником, а по-теперешнему землемером.

    Ранее он жил в Москве, с семьей, а моя мама училась в Елизаветинском женском институте. Помещавшемся в большом здании у Красных ворот, на углу Земляного вала и Старой Басманной. Наверное это было недалеко от дома, где жили сестры Прозоровы из «Трех сестер» Чехова. Помните: «Мы жили в Москве на Старой Басманной улице…»
Теперь это здание, не узнаваемо перестроенное и уж конечно не в лучшую сторону. Занимает его теперь Министерство путей сообщения.

     В ранних воспоминаниях детства сохранились рассказы мамы об институте, о просторных классах, о строгих классных дамах, которые обращались к девочкам и называли их madams, а требуя тишины возглашали – silance. Рассказывала она о строгой начальнице Талызиной, державшей себя с институтками строго и недоступно.    Они боялись ее и с трепетом входили в ее огромный прохладный кабинет, где она сидела за большим столом под портретом государя Николая Второго.

     Как протекало детство мамы до поступления в институт, я знаю мало, хотя она рассказывала мне об этом. Но в детстве, да и в молодые годы, мало внимания уделяешь родителям и их рассказам о прошлом и пропускаешь им мимо ушей. Важным кажется только настоящее. А как жили наши родители, дедушки и бабушки в прошлом не представляется интересным. Однако в тайниках памяти остаются отдельные эпизоды, как легкие следы давно прошедшей жизни.

      Из рассказов моей мамы я помню, что они жили в Москве. У нее были еще две сестры и брат. Одна сестра и брат умерли в раннем детстве, а вторая сестра Надежда дожила до старости, и мы ее хорошо знали. Бабушка была очень доброй, любящей женой и нежной матерью. Когда смотришь на ее фотографию, на ее старческое лицо с приветливой улыбкой, то кажется, что с  фотографии смотрит сама доброта. Ее постоянно тревожило состояние здоровья деда, она не спала ночами, если замечала у него признаки какого-нибудь заболевания, а когда болели дети, то совсем теряла голову. Дед был иногда нетерпелив и резок домашними. Бабушка своей добротой уравновешивала их характеры и была олицетворением любви и доброты. Мне кажется, что ко мне перешли некоторые свойства ее характера. Любовь к детям и внукам, почти патологическое беспокойство за них.

      Я плохо ее помню, умерла она в сравнительно раннем возрасте 55 лет, от тяжелой болезни – рака печени. Помню только, какое-то большое ласковое и доброе существо, осыпавшие меня ласками, не жалевшие для меня нежных слов. Умерла она еще до революции, летом 1917 года и похоронена в церковной ограде  села Хомутово  близ Щелкова, а через 14 лет в 1931 год, рядом с ней положили и деда. Теперь от этих двух могил ничего не осталось. Когда я был   молод мне не приходило в голову мысли, о необходимости поддерживать эти могилы, сохранять их в пристойном виде, сделать хоть небольшой памятник.  Стояли там два деревянных креста и мне казалось, что они будут стоять вечно. Да и жизнь была суровая, вечные заботы о куске хлеба для живых, как-то закрывали собой необходимость позаботиться о мертвых.

  Спустя 10 лет после смерти деда, началась страшная война, совпавшая для меня с тяжелым, в то время почти смертельным заболеванием, а потом я уехал из Щелково, как оказалось навсегда. И лишь после войны, когда я жил в Молдавии в 60-70 годах, я посещал место захоронения моих предков. Но могил уже не было. Место же, где они были, я запомнил хорошо и теперь, посещая изредка Щелково, я приезжаю в Хомутово, вхожу в ограду церкви и мысленно возвращаюсь в детство. 
 
     В связи со смертью бабушки у меня в памяти сохранился такой эпизод. Мне пять лет. Я иду с мамой в церковь и на кладбище, на могилу бабушки. Разговариваем с ней. Она сетует, что бабушка рано умерла. Я соглашаюсь и высказываю свое мнение. Что бабушка могла бы пожить еще годик. Мама возмущена.  Почему только годик, ведь бабушка была еще молодой и могла бы жить долго. Я соглашаюсь, но недоумеваю. Как? Разве год, это мало? Ведь такая уйма времени, что и представить себе трудно. Целый год!  Когда он начинается, то конца ему не видно. По моим детским представлениям год это, что-то очень большое, не имеющее конца, а мама говорит, что это мало.

      Теперь я сам стар, много старше бабушки ко дню ее смерти. Много лет пролетело с тех пор. Сначала они действительно были очень большими, бесконечными. Но постепенно их ход начал ускоряться, словно кто-то их подхлестывал невидимым бичом, а теперь и вовсе летят, как санки спускающиеся с высокой горы и достигшие ее подножья и не остановить, не задержать их стремительный спуск невозможно.
В одном из рассказов Аркадия Аверченко, ныне незаслуженно забытого талантливого писателя, есть строчки: «для ребенка год это что-то очень большое, что как Монблан закрывает от него все что было раньше. Постепенно горы становятся все меньше, они превращаются в холмы, потом в пригорки, пока не станется один холмик с крестом на верхушке» /цитирую по памяти и возможно не точно/.

    Итак семья деда со стороны матери жила в Москве, в конце XIX и в начале XX века. Достаю из альбома фотографию деда и внимательно вглядываюсь в нее. Внимательное немного суровое лицо, голова почти совершенно без волос, седая борода и усы, близорукие глаза смотрят через очки, в простой металлической оправе. Одет в черный сюртук, в лацкане университетский значок.

     Мой дед Сергей Михайлович Кузнецов, как видно из его аттестата, копия которого хранится в моем архиве, происходит из обер-офицерских детей. Родился 22 марта 1854 года в городе Наровчате Пензенской губернии, вероисповедания православного.

     Воспитывался он, как сказано в том же аттестате, в Константиновском межевом институте  и по окончании в оном полного курса наук, выпущен старшим землемером помощником, со званием межевого инженера и с правом на чин X  класса  и ношения установленного знака, заменяющего аксельбань. Имения ни родового, ни благоприобретённого ни у него, ни у его жены, ни у родителей не было.

     С течением времени и продвижением по службе ему был присвоен чин коллежского советника, выше которого он не поднимался, но который давал право на личное дворянство.

     Его жалования /тогда не употреблялось слово «зарплата»/ хватало на всю семью. Богатства не было, не было недвижимого имущества, не было лошадей и повара, но была хорошая пятикомнатная квартира, был сытный и разнообразный стол, с соблюдением постов. Были кухарка и няня. У каждого члена семьи было достаточно одежды и обуви по сезону, в квартире была необходимая мебель и рояль.  Денег хватало и на посещение театров и концертов, скромную дачу в Подмосковье на лето. Роскоши не было, но было все необходимое. И даже скромные сбережения в банке.

     Кроме жалования полагалось еще наградные к праздникам, при переезде, столовые, а на летних работах полевые. О работе беспокоиться не приходилось. Поступив раз на государственную службу, человек мог не бояться увольнения, сокращения, за исключением только случая недобросовестного исполнения своих обязанностей, а служил себе до выхода на пенсию, повышаясь в чинах, получая награды и поощрения, увеличивая свое благосостояние.

      Иногда знаки внимания и благодарности со стороны начальства выражались в награждении весьма ценными подарками. Так например, мой дед в 1908 году, был награжден «за отлично-усердную службу», от имени императора, золотым перстнем с бриллиантом, о чем ему вместе с перстнем было выдано соответствующее свидетельство, ныне также хранящееся в моем архиве.
 
      Стоит только поглядеть на это свидетельство, исполненное на твердом пергаменте, украшенное красивым орнаментом. С царским гербом, чтобы понять, какое большое значение придавалось добросовестной службе в государственном учреждении, как ценились услуги, оказанные государству.
Приведу текст этого свидетельства:
«Государь император в 13 день апреля 1908 года, Высочайше повелеть соизволил: наградить землемера Сарапульского удельного округа коллежского советника Сергея Кузнецова за отлично-усердную службу золотым украшенным драгоценным камнем, перстнем.

      В исполнение сей,высокомонаршей воли, означенный перстень кол. сов. Кузнецову при сем препровождается. С.Петербург 13 апреля 1908 года.
Подписал: и.д. начальника Главного управления Уделов Свиты Его  величества генерал-майор князь Кочубей.

      Прошло с тех пор вот уже 82 года, но бумага эта сохранилась в своем первоначальном виде. Даже на сгибах она не потерлась. Чернила не потускнели, цвет орнамента не изменился. А вот сам перстень, уже после смерти деда в 1933 году, был обменен в Торгсине, на хлеб!

      Дед на свое жалование содержал большую семью, воспитывал детей, давал им возможность пользоваться теми скромными удовольствиями, которые могла предоставить Москва чиновничьей семье среднего достатка: театры, каток, танцевальные вечера и т.д.

      Мама часто рассказывала нам о своей жизни в Москве, в ранней юности. Сохранилось у меня ее свидетельство о рождении, или как тогда называлось «метрическая запись», из которой видно, что она родилась 5 января 1884 года.
Родителями ее были коллежский асессор Сергей Михайлович Кузнецов и законная жена его Софья Ивановна, оба православной веры. А крещена она была в Московской Екатерининского воспитательного дома церкви. По табелю о рангах чин коллежского асессора соответствовал майору. Этот чин давал право на личное дворянство, т.е. непотомственное, не переходящие по наследству дворянство.

      Жизнь в Москве, в те годы, осталась в памяти моей мамы, как обеспеченная и довольно веселая. Ходил друг другу в гости, ездили на прогулки, ходили на каток и на танцы. В лавках было обилие всякой всячины. Например, в Охотном ряду продавались: живность, мясо, рыба, мёд, грибы. Торговцы с поклонами приглашали в лавки. Расхваливали свой товар. Можно было поторговаться. Были фирменные магазины: молочных продуктов Чичкиных, хлебобулочных изделий Филлипова, кондитерских Абрикосова. Сиу, гастрономический магазин Елисеева на Тверской, так ярко описанных В.А. Гиляровским, в его книге «Москва и москвичи».

     Из магазина, или  рынка  с покупками, ехали домой на извозчике, летом в пролетке, а зимой на санках. И стоило это недорого. Счет шел на гривенники и двухгривенные, и лишь на очень далекие расстояния цена за поездку доходила до рубля. Извозчики кричали: «Пожалуйста, барышня!» Барышни садились в санки, а  бойкая лошадка легко и быстро везли их по оживленным московским улицам.

     Но извозчиками пользовались не так часто. Обычно в дневное время и без поклажи, ездили на конках. Конка-это вагончик на рельсах, двигающийся на конной тяге. Вагон конки, кроме салона, имел еще империал, т.е. площадку со скамейками на крыше, куда вела винтовая лестница. Женщинам и девицам на империале ездить не рекомендовалось, а нарушающие это неписанное правило подвергались осуждению.

     Конки ходили по Садовому и Бульварному кольцу, Маросейки, Сретенке, Большой Мещанской, на Пресню, в Замоскворечье, ко всем вокзалам, которых в Москве, как и теперь, было десять.   Кондуктор передвигался вдоль вагончика, по подножке и как теперь говорят «обилечивал» пассажиров. На подъемах припрягалась вторая пара лошадей, которая по преодолении подъема отпрягалась и порожняком под управлением мальчишек-форейторов возвращалась к началу подъема. Постепенно конки сменились трамваями и езда стала более стремительной.

     Кроме конки и извозчиков в Москве было одно транспортное средство с конной тягой. Это так называемые «Линейки». «Линейки» это экипажи, в которых пассажиры сидели вдоль всего экипажа. Над «линейкой» натягивался тент, для защиты от дождя или солнца. Помещалось на этой «Линейке» 8-10 пассажиров, запрягалась она парой лошадей, и разумеется без рельсов, по булыжной, и изредка по асфальтовой мостовой, шажком, или легкой рысью, двигалась из центра Москвы, куда-нибудь на Крестовскую заставу.

      Одна из бирж этих Линеек находилась у Ильинских ворот, возле памятника героям Плевны. У меня сохранилось открытка, на которой сфотографирована биржа, что может служить,  документальным подтверждением правдивости здесь написанного. Линейка считалась более комфортабельным средством транспорта, а поэтому проезд на ней стоил дороже, чем в конке.

      Цены на продукты в Москве в то время, были вполне умеренными. Даже такие деликатесы, как икра и семга были вполне доступными.
 
      Мама, в своих рассказах о прошлом, останавливалась на семейном воспитании, которому придавалось тогда большое значение. Учили уважению к старшим, друг к другу, правилам поведения за столом, в обществе, в гостях, в театре. Этому учили с раннего детства, учили всерьез, уделяя этому много времени внимания. Зато и запоминалось это на всю жизнь.

      Воспитанные люди ценились всегда и начинают ценить и сейчас, после 70 -летнего перерыва, когда воспитание считалось делом излишним положению класса гегемона, которому воспитание может только мешать при осуществлении исторической роли. Считалось, что грубость, распущенность в языке. Одежде и поступках пренебрежение к правилам хорошего тона, все это – признаки революционности, а хорошо воспитанные люди только мешают пролетариату в достижении его устремлений. Воспитание стало считаться признаком буржуазности. А сторонники хорошего воспитания, были зачислены в безнадежные рутинеры, не понимающие требований времени или попросту сторонники «буржуев». Долго, очень долго у нас господствовало нигилистическое отношение к воспитанию. И принесло оно горькие страшные плоды, от которых мы вкушаем до сих пор. Только в послевоенное время, да и то не сразу начали говорить и писать о воспитании, а всерьез подошли к этому вопросу лишь в 1985 году, с началом перестройки.

      В течение многих десятков лет, было в моде грубое панибратство, в среде молодежи, обоего пола.  А ведь в начале века молодые люди и девицы обращались друг к другу на «вы» и называли друг друга по имени и отчеству. И это было очень неплохо, по крайней мере для раннего знакомства, так как внушало взаимное уважение. А в наше время люди до седых волос остаются Вадиками, Толиками и Додиками, что отнюдь не способствует поддержанию престижа носителей этих уменьшительных имен. 
 
      В учебных заведениях начала века, безусловно раздельных по полу, были более простые отношения, друг друга называли по фамилии, а по имени только близких друзей. Соблюдались строго установленные правила представления, знакомства. Молодые люди не протягивали первыми старшим руку /особенно дамам/, не хлопали девиц по спине, не лезли знакомиться, а просили кого-нибудь их представить. Теперь это кажется смешным, а тогда было совершенно необходимым и не только в так называемом «высшем свете», а в среде мало-мальски воспитанных людей, какое бы общественное положение они не занимали.
 
      Так воспитывалось уважение между людьми, формировались этические нормы, столь необходимые в обществе, в политике и экономике, какими бы они не были: капиталистическими, социалистическими или какими-нибудь другим.

      Сейчас на восьмом десятке лет существования нашего государства, мы наконец поняли, что воспитание, это не пустое занятие. И без воспитанных людей не обойдешься ни в политике, ни в экономике. Пренебрежение к вопросам воспитания стали особенно очевидны теперь, когда мутные воды плюрализма захлестывают страну. Когда на глазах всего цивилизованного мира наши депутаты, в парламентах, ведут себя не лучше, чем купцы в бане. Они просто не знают человеческого общения, их никто и никогда за всю их жизнь не учил обращению с людьми. Таковы достойные плоды безнравственности и бескультурья, культивировавшийся у нас в государственном масштабе. Если уж депутаты не умеют вести себя в парламенте, то что уже говорить о разных деятелях более низшего уровня. Вполне приемлемой у нас считалось манера общения начальника с подчинённым при помощи не печатных выражений. Это не только не осуждалось, но даже считалось признаком революционной прямоты, твердости и бескомпромиссности начальника.

Вот поэтому не только директора предприятий маленьких и больших, но и, страшно сказать, члены Политбюро позволяли себе такие выражения, за которые простые смертные немедленно выдворялись в КПЗ и в течении 15 суток, с метлой или лопатой в руке, обдумывали свое поведение. В прежнее времена таких «руководителей» не пустили бы далее конюшни.
 
        В двенадцать лет, моя мама поступила учиться в Елизаветинский институт, находящийся на Садовой, у Красных ворот. Это здание сохранилось и до наших дней, но в изменённом и перестроенном виде.

Передо мной большая групповая фотография, помеченная 1901 годом. С нее смотрят на меня девочки 17-18 лет, все в одинаковых  длинных белых платьях, с перелинками. Это выпускницы Елизаветинского института 1901 года. Лица их восторженно и с надеждой смотрят на открывающийся им мир. Они полны ожидания. Чего они ждут? Свободы, счастья, любви. Или может быть их привлекает перспектива самоотверженного труда, общественной деятельности? Ни одно лицо не выражает горьких предчувствий, тревоги, опасений. Увы. Обманутые надежды, стали уделом многих из них, в том числе и моей мамы. Но об этом позже. Пока же они полны ожиданием выпускного бала и затем полной ничем не ограниченной свободы.

Одним из предметов институтского курса была музыка. Моя мама обладала хорошим, почти абсолютным слухом, и небольшим, но красивого тембра сопрано. Это сыграло свою роль в ее будущей жизни. После окончания института, ее пригласили занять место «музыкальной дамы».  Фактически музыкальная дама была преподавателем музыки и учила девочек основам музыкальной грамоты. Ей назначили вполне приличное, по тем временам,  жалованием 23 рубля в месяц, выдавая эти деньги золотыми монетами пятирублевого достоинства на 20 рублей, а три рубля зелененькой бумажкой.

        Вот когда наш русский рубль полностью соответствовал своему золотому паритету. Тогда не было, длинных душувыматывающих, разговоров о конвертируемой валюте. О том как сделать рубль полноценным и т.д. Бумажный рубль стоил столько же, сколько и золотой. По желанию получателя ему были обязаны выплатит требуемую ему сумму золотыми. Я предвижу недоверие к моим словам. Как давать на руки золотые монеты? Значит и в этом случае клиент банка мог потребовать золотые монеты? Это совершенно невероятно. Но что кажется невероятным для нас, для нашей больной экономики, то было совершенно естественно в дореволюционное время.

        Отвечаю скептикам. Да, любая сумма могла быть востребована золотом. Однако никакой разумный человек, в то время не мог потребовать выдать ему несколько фунтов золота. Просто это было неудобно. Никому в голову не приходило таскать с собой мешки с золотом. Потому крупные суммы выдавались по желанию получателя бумажными купюрами, а в случае необходимости получения очень крупных сумм, рассчитывались чеками. Небольшие же сумы, которые можно положить в кошелёк и носить при себе выдавались золотом. Кто мог знать, что через несколько десятилетий, золотая монета   пятирублевого достоинства   будет стоить, на черном рынке, тысячи рублей. Разумеется советских. Поэтому никто, как правило, золото в монетах дома не держал.  Находились, конечно осторожные люди, которые не доверяя банкам, хранили золотые монеты в тайниках и кубышках. Но это было отклонения от нормы, которые серьезно повлиять на устойчивость денежного обращения не могли. Однако такие люди были, и этим объясняются находки кладов, в золотых монетах царской чеканки, даже в наше время.
 
        Но моя мама денег не копила, кубышку не имела, а беззаботно тратила свои четыре монетки на свои личные нужды. Продолжая жить в семье отца и имея бесплатную квартиру, и стол она могла позволить себе, на собственные средства одеваться, ходить в театры и концерты (посещение театра и концертов были для нее обязательным), как условие профессии. Могла побаловать себя шоколадными конфетами от Сиу или Абрикосова.

        Чему же учили в этом отчасти привилегированном учебном заведении? В аттестате, хранящимся до сих пор в моем архиве написано: что обладательница его воспитанница Московского Елизаветинского института, дочь коллежского советника Мария Сергеевна Кузнецова  во время пребывания  в сем  заведении, при отличной нравственности, оказала успехи в Законе Божьем – отличные, в русском языке и словесности- хорошие, в немецком языке и словесности- хорошие, в математике – удовлетворительные, в географии- хорошие, в истории- очень хорошие, в естествознании – очень хорошие, в педагогике – весьма хорошие, во французском языке и словесности- хорошие. Сверх того, обучалась рисованию, чистописанию, музыке, танцеванию, рукоделию и домашнему хозяйству.

         Как видно из аттестата институт давал девочкам знания ниже гимназического курса, но достаточные для самостоятельной работы в качестве домашней учительницы. Но главным образом это образование было весьма необходимым для семейного  обихода, а также, для роли жены, матери и воспитательницы детей. А это для женщины не так уж и мало.

        Аттестат подписан начальницей института Талызиной, и членами Совета графом Олсуфьевым, князем Голицыным.

        Каких-либо специальных знаний (кроме разве музыки), институт не давал, но общее образование было достаточно широким и разносторонним, и при желании можно было, опираясь на него продолжать образование, например на женских Бестужевских курсах, или получить какое-либо специальное образование. Хотя возможности этого для женщин тогда были крайне ограниченными.

        Старшая сестра мамы Надя, не замахивалась на большее. Избрала для себя профессию акушерки и массажистки и это ремесло кормило ее всю жизнь.

        Одним из самых дорогих воспоминаний мамы об этом переуди ее жизни была встреча с С.В. Рохманиновым.
 
        Она так описывала эту встречу, которая произошла в 1900 году.
Однажды ее вызвали в кабинет начальницы. При ее входе в кабинет поднялся со стула высокий худой человек, лица которого она от смущения не запомнила.  Начальница госпожа Талызина сказала: «Вот, Сергей Васильевич, познакомьтесь, это наша музыкальная дама Мария Сергеевна Кузнецова». Рахманинов поклонился, назвал себя и поцеловал у мамы руку. Она страшно сконфузилась и проявила явную робость, в присутствии прославленного композитора. Сделав вид, что он не замечает ее смущения Рахманинов стал расспрашивать ее о методике преподавания музыки в институте, об успехах ее учениц, о впечатлениях от последнего концерта, на котором она была.

         Я много слышал от мамы об этой встрече, о по молодости, глупости и юношескому эгоизму, когда для человека нет ничего важнее его собственной персоны, не стремился узнать подробности этой встречи. А наверное заинтересуйся ее рассказом, задай ей несколько вопросов и прояви какой-либо интерес,  она несомненно вспомнила бы еще многое, что не сразу выплывет из таинственных глубин памяти.

         Имея в своем распоряжении заработок, мама ежегодно покупала абонемент в Большой театр, сидела в 14 ряду партера, и прослушала не по одному разу, все оперы, которые тогда ставились в театре. Она неоднократно слушала Собинова, Нежданову, Шаляпина, Смирнова и всю жизнь восторженно рассказывала нам об этом.В Большом театре ставился также балет, и мама видела все балетные спектакли того времени. Видела Павлову, Нежинского, Гельцер и других выдающихся танцовщиков и балерин.
 
         Посещала она также Художественный театр, где видела в ролях Станиславского, Качалова, Москвина, Тарханова, Лилину, Книппер, Артема, Вишневского. Словом, весь первый состав труппы Общедоступного Художественного театра. Бывала и в Малом, где видела Ермолову, в роли Жанны Д’Арк, в одноименной трагедии Шиллера, а также Садовских, Южина и многих других мастеров сцены Малого театра.
 
         В театр она ездила на трамвае, зато из театра обязательно на извозчике, чтобы не рассеять театральных впечатлений трамвайной сутолокой.

         Во время пребывания в Елизаветинском институте она бывала на балах института, куда специально приглашались кавалеры из мужских военных и гражданских учебных заведений. Она описывала восторженные лица девочек, которых приглашали на танцы ловкие, стройные, молодые, в военной или гражданской форме кавалеры. Быстро скользя по паркету, кавалер подходил к сидящей на диване девице, останавливался против нее на расстоянии шага, и легонько щелкнув каблуками, склонял голову. Это и означало приглашение к танцу. Девочка поднималась ему на встречу, ее рука ложилась на его плечо, он обхватывал ее рукой выше талии,  и танец начинался.
Огромный, светлый, паркетный зал, навощенный пол, аромат духов дополняли впечатление и создавали праздничное приподнятое настроение. А сами танцы? Чудесная музыка вальса, зажигательной мазурки, игривых полек и кадрилей, торжественного полонеза, бойкого галопа, в исполнении прекрасного духового оркестра, специально приглашаемого из военных учебных заведений, или воинских частей, создавали и дополняли впечатление.

        Танцы изящные, сдержанные, целомудренные, исполняемые в строгих правилах, не допускающих никакой самодеятельности, которым обучали с детства. Исключали какую бы-то ни было развязность в поведении, пренебрежение приличиями и в то же время не содержали в себе ничего чопорного, принужденного и организованного. Все веселились от души, ухаживали за своими дамами, но никто не позволял себе ни малейшей фамильярности. Обращение молодых людей с девочками было только на «вы» и по имени и отчеству, не зависимо от возраста. Лишь между родными и двоюродными братьями и сестрами допускались более короткие отношения. Такие правила поддерживали уважение между молодыми мужчинами и девушками. Последние чувствовали себя под надежной защитой сильного пола. А сильный пол, в свою очередь, считал своим приятным долгом проявлять внимание и заботу, в отношении своих молоденьких подруг.

        Вскоре деда перевели в Сарапул Вятской губернии. Там семья Кузнецовых жила до 1908 года, когда снова вернулась в Москву.

        О жизни мамы в Сарапуле я мало знаю. Сохранилась в памяти ее рассказы о беззаботной и веселой жизни в провинциальном городке. О катках, музыкальных вечерах, концертах, на которых мама и ее сестра Надя пели соло и дуэтом русские романсы, катание на тройках, на Святках и на Масленицу, о постах и разговениях.
Жизнь в таких далеких уголках России вовсе не бала такой унылой и монотонной, как иногда о ней писали. Местная интеллигенция проводила свой досуг весело и со вкусом. При малых возможностях люди находили способы развлекаться и отдыхать. Рассказы мамы убедили меня в том, что провинциальная жизнь имела свои прелести и что неправы те, которые считают, что жизнь в маленьких городках и местечках состояла исключительно из беспробудного пьянства и карточной игры. В этом вопросе можно полемизировать даже с А.П. Чеховым и его рассказом «Ионыч».
 
       Запомнились рассказы о сарапульских знакомых, об особенностях вятского говора. В частности, буква «ч» произносилась «с» и, например слово «молочный» произносилось как «молосный». Когда потчевали гостей, то предлагая блюдо не говорили кушайте или «возьмите», а говорили «получайте».
Дед работал или как говорили служил землемером, часто выезжал в сельскую местность для работы по размежеванию,на полевые работы.

        Однажды работая в поле с астролябией и теодолитом, он сильно устал и зашел в село отдохнуть и подкрепиться. Войдя в один из домов, он попросил хозяйку принести молока. Та принесла молоко, налила его в какую-то глиняную посудину и подала деду. Усомнившись в чистоте посуды дед осведомился мыла ли она посуду, чистая ли она? Хозяйка уверенно ответила: «Не сомневайся батюшка, посуда чистая, только сейчас собаки вылизали». Оказывается, в обычае этой деревни было, для придания посуде необходимой чистоты, давать вылизывать ее собакам. Понятно, что узнав о такой антисептике, дед пить молоко не стал.

        Моя мама познакомилась со своим будущим мужем, а моим отцом, в Симбирске, куда она ездила в гости к своим знакомым Угрюмовым. Отец был знаком, по службе, с главой этой семьи, также землемером и крестил его сына. Вот Угрюмовы и познакомили маму с отцом. Знакомство не было продолжительным, отец уехал на Кавказ, где был назначен на работу в качестве землемера, при Управлении Кавказских удельных имений. Он был тогда в чине коллежского секретаря, чин невысокий, но все же дававший некоторые преимущества и права.

       Мама вскоре уехала в Москву: куда, как я ранее упомянул, перевели деда. Но знакомство моих будущих родителей продолжалось по переписке. В письмах они объяснились друг другу, отец сделал предложение, которое было принято. Переписка продолжалась уже между невестой и женихом.

       Осенью 1910 года отец взял отпуск и приехал в Москву, чтобы вступить в брак с мамой, которая жила тогда в Елоховском проезде, в доме 3, квартира 6. Дом находился, как раз напротив Собора Богоявления, что Елохове.

        Будучи уже стариком, я как-то с сестрой зашел в Елоховский проезд, видел этот дом, он был в сохранности и даже нумерация не изменилась. Потом мы зашли в Собор, где происходил обряд венчания моих родителей и ясно представил себе все, о чем слышал от мамы.

        После венчания по коврикам, постеленным от самой паперти через улицу, до самой квартиры, шли мои молодые, счастливые родители, чтобы не расставаться до самой смерти. Они и не расставались, но смерть их разлучила скоро, всего через 10 лет.

       У меня в руках пожелтевшая от времени порванная и склеенная «Выпись из метрической книги 2 «о бракосочетавшихся», за 1910 год, выданная причтом Московской Богоявленской, что в Елохове церкви. На ней круглая печать с изображением трехглавой церкви и гербовая марка на 75 коп. В этой выписке имеются подробные сведения о женихе и невесте, а также о тех, кто совершил таинство венчания, и кто был поручителем, а по-теперешнему – свидетелем на бракосочетания.
В графе «Сведения о женихе» написано: Губернский секретарь, землемер VIII класса Кавказских удельных имений Владимир Иванович Пшеничнов православного вероисповедания первым браком, живущий в Тифлисе 34 года. О невесте записано: «дочь коллежского советника Мария Сергеевна Кузнецова, православного вероисповедания, 26 лет, первым браком. Таинство бракосочетания совершил священник Ионн Архангельский  с причтом.

      У меня сохранилась старинная фотография. Платформа Рязанского вокзала,ныне Казанского вокзала. Группа мужчин и женщин, в костюмах начала века провожают новобрачных. Отец высокий, довольный, в форменном пальто и фуражке и мама молодая, красивая, в высокой шляпе, а рядом ее родители, сестра, родные и друзья. Группа стоит возле вагона 1 класса поезда, идущего на Кавказ. Скоро третий звонок и поезд тронется, увозя моих молодых родителей к новой жизни, к неизведанному еще ими счастью. Этот поезд ушел 75 лет назад.

       Уже никого из тех, кто запечатлен на снимке нет в живых, а я, которому была дана жизнь людьми, начавшими в тот день свое супружество тоже накануне отъезда. Но не на Кавказ, а много дальше. Мой поезд еще не подан, но он готов, паровоз стоит под парами, еще немного и меня пригласят в вагон.

       Вернусь, однако, к рассказам мамы, о ее жизни в Москве до брака. В конце лета она совершила туристическое путешествие в Крым. Тогда тоже туристы собирались группами, и ездили по стране, и за границу. Стоило это относительно дешево. Об этой поездке мама рассказывала с восторгом, как об одном из лучших воспоминаний юности. Больше ей не пришлось быть в Крыму, за всю свою восьмидесятилетнюю жизнь.
 
        На групповой фотографии на фоне водопада Учансу,в живописных позах расположились юноши и девушки лет 20-25. Юноши в студенческих тужурках, в косоворотках, в белых фуражках с тросточками в руках.  Девушки в длинных белых платьях, в широкополых шляпах. Вряд ли в таких платьях было бы удобно лазить по горам, но так было принято и отступать от заведенного порядка было нельзя. Современная одежда удобнее и легче, но мне трудно себе представить тех девушек в спортивных брюках, шортах и майках.

         Рассказывала мама также и о купанье в море. Мужчины и женщины купались раздельно, но все надевали купальные костюмы. Костюмы были закрытыми, глухими, тело почти не обнажалось. Конечно, теперешние плавки и бикини гораздо удобнее для купания, но тогда об этом и речи не могло быть.
 
         В этой поездке мама должна была встретиться со своим женихом в Ялте. Об этом свидетельствует его письмо, которое он пишет, что едет в Ялту, но не знает разыщет ли ее там. Состоялось или нет эта встреча, я не знаю, но отец выезжал из Тбилиси в Ялту именно в то время, когда мама была там.

         Из рассказов мамы я знаю, что семья деда была далека от революционных событий 1905 года, но нередко в разговорах высказывалась критика самодержавия из-за развязанную им войну с Японией, а также за вооруженное подавление восстания рабочих на Пресне. Мама была свидетельницей демонстрации, по случаю похорон зверски убитого Баумана, так как процессия проходила по Немецкой улице, вблизи от Елоховского проезда, где жила семья деда.

         Двоюродный брат моей мамы, Саша Кузьмин, был участником революционного движения и состоял в какой-то партии, вероятно левых эсеров или монархистов-боевиков. Ему было поручено совершить террористический акт над каким-то высокопоставленным лицом, но так как он был врачом и его убеждения не допускали покушения на жизнь человека, он отказался от поручения и был вынужден покончить жизнь самоубийством. Таковы тогда были нравы в революционной среде.
 
         Живя в Симбирске, семья моего деда была близко знакома с Брюхановым, один из которых после Революции был первым наркомом финансов РСФСР. В 20-х годах, когда маме было особенно трудно с тремя детьми, после смерти отца, дедушка ездил к Брюханову и просил помочь устроить меня и брата в интернат, т.е.  попросту в приют. Тот обещал, но мама не смогла с нами расстаться и отказалась от этой мысли.

         Из рассказов мамы о ее молодости, я вспоминаю, что она предпринимала попытку стать профессиональной певицей. Я уже говорил, что у нее были хорошие музыкальные способности и голос. Она часто пела на семейных вечерах и любительской сцене и хотела знать может ли она со временем стать профессиональной певицей. Многие советовали ей учиться и пророчили большую будущность. Возможно, эти советы были продиктованы не столько уверенностью в ее способности, сколько дружеским желанием ободрить и поддержать ее. Однако, прежде чем предпринимать, какие-либо шаги для того, чтобы начать серьезно учиться вокалу, мама решила пройти испытание у специалистов.

         Она пошла к известному тогда в Москве, итальянскому певцу и преподавателю пения-Жазетти.Она пела ему арию из оперы «Садко» и какой-то романс. Выслушав ее, он вынес приговор: для дома да, но не для сцены. Приговор был окончательный, и мама не пыталась подвергнуть его сомнению. Она навсегда оставила мысль о сцене. Правда она впоследствии пела на сцене, но не на любительской, а профессиональной, но пела в качестве хористки и было это вынужденным шагом, а не осуществлением мечты. Но об этом в следующей главе.
 
         Давно уже нет в живых моей бедной мамы, давно ее косточки покоятся на скромном кладбище «Красная горка» в Подольске, но пока живу я, будет жить и она. И пусть эти воспоминания будут не только венком на ее могиле, но и цветами, которые я не дарил ей, когда это было возможно. Теперь я старик, проживший большую и не очень лёгкую жизнь и только теперь, я в полной мере могу оценить ее материнскую любовь и милосердие.

         О детских и юношеских годах моего отца я знаю очень немного. Сам он ничего не рассказывал о своем детстве, да при его жизни мы были настолько малы, что рассказывать на что-нибудь не имела смысла. Бабушка, его мать, была тихой немногословной женщиной и не любила много говорить, да и жили мы с ней только в отдельные, короткие отрезки жизни, и много рассказать она просто не успела. Однако из ее немногих рассказов, а также из рассказов тети Любы, сестры отца, кое-что сохранилось в моей памяти.

          О моем деде, со стороны отца, я не знаю почти ничего. Я никогда его не видел, так как он или оставил бабушку, или умер ранее женитьбы отца, и в семье о нем никогда не говорили. Краем уха я слышал, что он был человеком крутого нрава, любил выпить и часто обижал бабушку, которая испытала даже побои мужа. О его отношении к сыну и дочери, я не знаю ничего, кроме того, что их воспитанием он не занимался, и материальной помощи не оказывал. Надо полагать, что заботливым и нежным  отцом, он никогда не был. Звали его Иван Пшеничнов, а отчества я не знал никогда. Был он крестьянином Мокшанского уезда Пензинской губернии. Вряд ли он был зажиточным, так как из рассказов бабушки я помню, что жили они бедно, не имея подчас самого необходимого.

          Мой отец, достигнув 14 лет поступил в Пензинское землемерное училище, в 18 лет окончил его, получив звание землемера 8 класса. Сейчас эти училища называются техникумами.  Так как он родился в 1876 году, то училище он закончил вероятно в 1894 или 1895 году.

           Его сестра, моя тетя Любовь Ивановна Пшеничнова, училась на каких-то курсах, которые давали звание сельской учительницы. Она не была замужем и всю жизнь учила деревенских ребятишек в церковно-приходской школе, посвятив ее воспитанию чужих детей, большей частью бедных и обездоленных.

           Отец после окончания училища жил с сестрой и матерью в Симбирске, а потом получив назначение на Кавказ, куда они за ним не поехали, а поселились в небольшом городке Инсаре Пензенской губернии, ныне входящем в состав Мордовской АССР. В этом городке и прошла значительная часть педагогической деятельности моей тети, как до Октябрьской революции, так и после нее.

           Тетя Люба, много рассказывала об условиях жизни сельской учительницы в конце XIX и начале XX века. О холодных классах, о снежных заносах, на дорогах, о том, как худо одетые и плохо накормленные ребятишки, пешком, иногда за несколько верст, пробиралась в школу и учились охотно, и старательно. Многие из них были одаренные и сообразительные ребятами, обладавшими упорством и стремлением к знаниям. Многие могли бы с успехом учиться дальше, но бедность семьи, в большинстве случаев, заставляла ограничиться четырехклассным, а то двухклассным образованием.

           Впрочем, были и такие, которые добивались даже высшего образования. Об одном из таких учеников, тетя всегда вспоминала с гордостью и любовью. Это был известный советский ученый, доктор химических наук, а возможно академик В. Каргин. О нем даже была заметка в отрывном календаре за 1986 год. Уже будучи ученным, он поддерживал с тетей постоянную связь, а она называла его, по старой памяти Володя Каргин.

           Вся ее жизнь была посвящена крестьянским детям. Не будучи революционеркой, или общественной деятелем, не читавшая никогда ни Маркса, ни Ленина, она верила в большое будущее русского народа, о котором судила по своим ученикам, в которых с детства воспитывались высокие моральные качества русского человека. Жизнь сельской учительницы не была легкой, ни до Октября, ни после него. Жалование было небольшое, отношение к учителям со стороны сельских властей, в дореволюционное время было пренебрежительным. Помощи ждать было неоткуда. Все зависело от характера отношений учителя со старостой, попечителем, Священником. Приходилось унижаться и выпрашивать дрова, учебные пособия. Но все же тогда, при низких ценах на продукты питания, да еще с сельской местности, на учительское жалование, при небольшой семье, жить было можно. Удавалось даже копить, небольшую сумму- на книги, поездку к брату и на другие нужды.
 
           Моя тетя была большой патриоткой России и хранила в памяти главные события, ее истории.  С восторгом она рассказывала нам о подвиге Ивана Сусанина, об Отечественной войне 1812 года, о незаметных русских героях японской войны 1904-1905 года и 1914-1918 г.г. Она была уверена в необходимости самодержавия, глубоко уважала престол и все его установления.

           Октябрьскую революцию приняла со страхом и недоумением, не понимала необходимости братоубийственной гражданской войны, содрогалась при одной мысли о крайностях военного коммунизма, о насилии над людьми, о реквизициях, арестах расстрелах. Ленина считала антихристом, врагом русского народа.
 
            Униженные и оскорблённые революцией и Лениным люди, испытывая постоянный страх за свою судьбу. Не уверенные в завтрашний день, ошеломленные всеми этими новшествами- Советы, продразверстка, изъятие продовольствия, таинственной и грозной ЧК, искал и находили доказательства сношения Ленина с нечистой силой. Одним из таких доказательств было то, что из 15 спичек можно было сложить пятиконечную звезду, апокалипсическое «звериное» число 666 и фамилию Ленина.
 
            Но подробнее о жизни провинциальной интеллигенции после Октября 1917 года, я расскажу в 3 главе своего повествования.

            Моя вторая тетя, сестра мамы была акушеркой и массажисткой. Она жила в фабричном поселке Щелково, 35 верстах от Москвы, по северной (Ярославской) железной дороге.

            Работала она акушеркой, в местном роддоме, при фабричной больнице. Жила в небольшой двухкомнатной квартире, здесь же в здании роддома, что было очень удобно для больных и персонала, так как ее могли вызвать к роженице в любое время суток.
 
            Главным и единственным врачом Щелковской больницы был, в то время, Порфирий Иванович Кузьмин. Личность весьма примечательная. Он был родным дядей моей мамы и ее сестры Надежды Сергеевны и братом матери Софьи Ивановны Кузнецовой (урожденной Кузьминой).

            Таким образом моя тетя акушерка работала под непосредственным руководством и с помощью своего дяди, что тогда не считалось семейственностью, ни кумовством и не только вредило, но даже способствовало хорошей работе, как племянницы, так и дяди.
 
            Кузьмин окончил медицинский факультет Московского университета в 1884 году одновременно с А.П. Чеховым, но были ли они знакомы, в период пребывании в университете, я не знаю.

            Кузьмин П.И. обладал блестящими способностями, защитил диссертацию и получил степень доктора медицины. Однако он не остался в Москве, не занялся научной деятельностью, а взял скромную должность врача на текстильной фабрике в Щелкове и работал там до 30-х годов, когда в благодарность за его многолетней труд, был уволен, как политически неблагонадежный человек. Но об этом также в 3 главе.

            Круг его пациентов не ограничивался населением фабричного поселка, он принимал больных со всей округи. Выезжал на консультации, участвовал в консилиумах, далеко за пределами своей округи.

            Он был одновременно прекрасным терапевтом, хирургом, акушером, невропатологом. Тогда не было узкой специализации у врачей, больных не гоняли от специалиста к специалисту, в лабораторию, на рентген и т.д.  Один врач ставил диагноз и сам, без посторонней помощи, лечил больного. О таких вот врачах писал Чехов, Вересаев и Булгаков. Они сами не имели в своем распоряжении всех атрибутов современной медицины, лабораторий, рентгеновского кабинета, гастроскопии и тем ни менее, результаты их лечения были достаточно эффективными. Один врач осматривал больного, ставил диагноз, сам назначал лекарства, лечил и вылечивал пациента.  К консилиуму прибегали очень редко.

           Таким был и Порфирий Иванович, в условиях небольшой больницы делал самые сложные операции, без ассистентов. Помощниками при операциях были, иногда фельдшер Фадей Захарович, а иногда акушерка, его племянница -Надежда Сергеевна Останкова. Он был учителем и наставником врачей целого уезда, с которыми занимался, проводил конференции, консилиумы. Помогал в лечении тяжелобольных. 
С материальным положением своих пациентов он не считался и оказывал помощь любому, иногда даже покупая лекарства за свой счет.

           Авторитет его был огромен. С ним считался и хозяин фабрики немец Людвик Рабенек.  Он предоставил ему хорошую квартиру и солидное вознаграждение. Все его требования в отношении медикаментов, инструментария, содержания больных выполнял беспрекословно. Иметь на фабрике такого врача считалось большой удачей, и хозяин не жалел средств, чтобы поддержать репутацию больницы. Не следует думать, что он был такой уж филантроп и заботился только о здоровье рабочих. Вероятно, ему было просто выгодно содержать врача и образцовую больницу. Ведь о этого зависели и доходы.

          В обращении с больными доктор Кузьмин был строг и требовал беспрекословного выполнения своих назначений. Возражений не терпел, а больные его за это уважали. Они знали, что он слов на ветер не бросает и всегда сделает то, что обещает. Во время своей обширной практики он встречал разных людей, иногда совершенно безграмотных, которым трудно было, что-нибудь втолковать. Но он был всегда терпелив и всегда добивался понимания.
 
          Однажды он в течении получаса безуспешно пытался выяснить, у больной старухи действовал ли у нее кишечник.
Он спрашивал: «Стул у тебя, бабушка сегодня был? Бабка отвечает: «Да нет, батюшка, какие у нас стулья, вон табуретки есть». Тогда он менял форму вопроса: «до ветру ты ходила сегодня?» Старуха опять не поняла, чего от нее хотят и отвечала, что ветру сегодня нет, день тихий. Он снова менял вопрос: «На двор ходила, сегодня?» Старуха охотно сообщила, что она, конечно была на дворе накормила кур и выгнала корову в поле. Потеряв терпение, он задал свой вопрос по-русски, употребив глагол, служащий русскому человеку, для обозначения известной функции организма. Лишь тогда бабка обрадовалась, закивала головой и проявила полное понимание   того, что от нее хотел услышать врач.
 
          Несмотря на скромную должность материально он был обеспечен хорошо. Владелец фабрики предоставил ему целый этаж 2-х этажного дома. Где было не менее семи комнат, платил хорошее жалование, предоставлял лошадь и экипаж для выездов.
Доктор построил себе дачу недалеко от фабрики в прекрасной здоровой лесной местности, в поселке Валентиновка. На воротах дачи была прибита медная дощечка «Доктор медицины Порфирий Иванович Кузьмин».

          Теперь поселок Валентиновка сильно вырос, в нем появилось много домов, но лес почти полностью вырублен, прекрасный смолистый лесной воздух уже не ощущается. А дача покойного доктора медицины, неузнаваемо перестроенная, обросла пристройками и сараями, и полностью утратила свой прежний простой и строгий вид.

          У Порфирия Ивановича была большая семья: три сына и две дочери.  Однако судьба этой семьи была трагичной. Двое сыновей покончили жизнь самоубийством. Один из сыновей, как я уже писал на политической почве, а второй сын также лишил себя жизни. Причин такого поступка мне в точности не известна, говорить об этом  и расспрашивать  кого-нибудь их семьи Кузьминых было невозможно, так как на эту тему было наложено решительное «табу», однако со слов некоторых близких людей, соседей Кузьмина и фельдшера Фадея Захаровича, самоубийство  объясняется  так.
Сын, как и отец был медиком, учился на медицинском факультете или уже закончил его и практиковался в больнице, под руководством отца. Однажды отец доверил ему сложную операцию, вероятно «кесарево сечение». Молодой врач совершил ошибку, и женщина погибла.  Тогда отец сказал сыну, что он неуч и погубил женщину, у которой было двое или трое детей. 
Потрясенный этим событием и отповедью отца, молодой врач, придя домой застрелился из охотничьего ружья. Спасти его было невозможно. А первым прибежал к нему тот самый фельдшер, Федей Захарович, который был постоянным помощником доктора Кузьмина. С его слов и стала известна эта история, но в дальнейшем он, вероятно по просьбе отца, никому ничего об этом не рассказывал. Так доктор Кузьмин и потерял двух сыновей, при самых трагических обстоятельствах. Третий сын умер от тифа.

          Другой бы, на его месте, опустил бы  руки, но доктор Кузьмин продолжал делать свое дело и делал его хорошо, до самых последних дней своей жизни. В третьей главе моих записок, я еще вернусь к нему, к его нелегкой судьбе и печальным концом жизни. 
 
          Возможно, мой будущий читатель, если только он когда-нибудь будет, спросит почему я ничего не пишу о событиях общественного значения, первого десятилетия XX века, таких как война с Японией, революция 1905 года. Забастовки, восстания рабочих, деятельность таких людей, как Витте, Столыпин, Ленин. Но ведь в этой главе я пишу не о своих впечатлениях, так как эти события происходили еще до моего рождения, а передаю воспоминания близких мне людей. Они были далеки от этих событий, революцией никогда не занимались, не участвовали в ней даже косвенно, а делали свое дело. Считая, что это и есть их вклад в судьбу страны и ее народа.

          Мама рассказывала, что дед, в семейном кругу ругал царя и его основных помощников, за развязанную ими войну с Японией. Но дальше этих разговоров не шел. Да и не удивительно. Ведь он был царским чиновников, слугой государства, от которого зависела жизнь его самого и его семьи. Он, как я раньше писал, был неплохо устроен материально, получал поощрения и награды. И не был сторонником, каких-либо перемен, а в особенности революционных, в России. Как и большинство интеллигентных людей, того времени, дед был убежден, в законности  существующего порядка, и перемен не ждал.

          А что касается молодежи, которая окружала мою маму, то у них были совсем другие интересы. И поэтому революция их также не интересовала.

          Мой дед был человеком религиозным, но скорее по традиции и по обязанности, чем по убеждению. Государственные служащие были обязаны посещать определенные дни церковь, говеть, причащаться, участвовать в разного рода торжественных богослужениях. По случаю рождения или смерти, кого-либо из царской семьи. Делать визиты на Пасху и Рождество. Все это делал мой дедушка. Но страха божия в нем, пожалуй, не было. Он был не прочь посмеяться над некоторыми священнослужителями, покритиковать их за алчность и нетрезвое поведение.
 
          Зато две бабушки верили в Бога искренне, уважали служителей церкви, охотно целовали им руки, после благословения, соблюдали посты, ходили в церковь к обедне и ко всенощной, не по долгу, а по убеждению. Они получали от этого душевное удовлетворение. Они помнили день Ангела каждого члена семьи, а также близких родственников и знакомых. Пекли пироги во время семейных праздников, ежегодно исповедовались и причащались, и приучали к этому внуков. Поэтому и я, в детстве. был религиозным и знал многое из церковного обихода.
 
          Тогда в семьях более чтились и отмечались не дни рождения, а именины, т. е дни Ангела. На именины всегда приглашались гости, именинник получал подарки. Перед днем ангела надо было исповедоваться и причаститься.

          Мой отец также был очень религиозен, верил во всемогущество Бога и в то, что он всегда поможет, защитит и спасет от несчастья. Он также, как и его мать, ходил в церковь не по обязанности, а по зову души и остался верующим до самой смерти, которая постигла его всего на 44 году жизни.
 
          Моя мама больше любила обрядовую сторону религии, богатое убранство церкви, торжественное богослужение сама пела в церковном хоре.
 
Дни рождения обычно проходили незаметно, и за праздник не считались, хотя детям подарки дарились в этот день обязательно.