Смерть придёт, у неё будут твои глаза

(18+)

Она приехала к нему без предупреждения. Хотела пройти за кулисы, но раскрашенная вульгарноватая девица и взявшийся откуда-то охранник не пустили её.
— Вы охренели тут все, что ли? — почти закричала она. — Вы вообще знаете, кто я?
Девица стушевалась. Охранник что-то промямлил. Её это не интересовало.
Веля накладывал грим. Как обычно, сам; он не любил, когда к нему прикасаются чужие руки. Подведённые чёрным глаза воззрились на неё холодно.
— Мы не договаривались, что ты приедешь. По Москве соскучилась?
— Мог бы сделать вид, что рад.
— Могла бы поставить меня в известность.
Она поцеловала его в губы.
— Грим испортишь.
— Тебя кроет всего, не чувствуешь? Опять за пять минут до выхода словишь паническую атаку.
— Давай быстро.
— Давай, давай, давай, давай.
Она не чувствовала ничего, только этот сгусток энергии в грудной клетке (неправда), который сообщал ей, что она ещё жива, что она не потеряла связь с собственной телесностью, что её ещё может полоснуть вот так, до желания орать и взлететь под потолок.
— Нормально? — спросила она.
Кажется, его потряхивала едва заметная дрожь.
— Да, супер, — ответил он. — Голова только вспотела.
— Из-за лака не будет видно.
Его длинные русые кудри были зализаны назад с эффектом мокрых волос.
— Где эта девица?
— Которая?
— Которая донимала тебя в Питере.
Она плюхнулась в кресло, поправляя чёрно-белые джинсы.
— Не знаю. Я её отшил, но она сказала, что так просто не сдастся. Спасти решила.
— От меня, что ли? — хохотнула она, довольно наблюдая, как Веля переодевается в сценическую одежду.
— Да хрен её знает. Видимо.
— А ты хотел бы от меня спастись? — она мечтательно уставилась в потолок.
— Сплю и вижу. Пять минут назад особенно хотел. Ты будешь здесь?
— Буду подглядывать из-за кулис.
Веля подошёл к ней, и она заметила, что подводка на левом глазу чуть смазалась.
— О чём ты думаешь? — вдруг спросил он.
— Помнишь, ты мне картину подарил. Рыбка на крючке. И какой-то сюрреалистический пейзаж, как будто художник насмотрелся Дали, а потом писал картину при температуре тридцать восемь.
— Ну да. Она у тебя в комнате до сих пор висит. В углу.
— Интересно, кто из нас рыба, а кто крючок?
Он пожал плечами.
— Смотря с какого ракурса. Уже два звонка было.
Она слушала его из-за кулис: странный голос, контртенор, выходивший как будто не из его тела, а из неведомого поднебесного измерения. И сам он выглядел ненастоящим, нарисованным; фейри из жуткой сказки, с длинными белыми пальцами, манящими в лесную муть на съедение громадным паукам. Какие странные мысли.
После концерта они решили посидеть где-нибудь. Едва вышли, к Веле подскочили несколько девушек:
— А можно с вами сфотографироваться?
— А автограф можно?
Она отошла демонстративно. Бедные, налетели, как шершни на диковинный цветок.
— Может быть, прогуляетесь с нами до бара? — услышала она.
Смело. Хотя терять им нечего.
— Извините, я не один.
Она смотрела на тёмное небо, на фонари, прохожих и яркую подсветку витрин. Интересно, если бы она не приехала, он бы пошёл с кем-нибудь из них? Хотя какая, в сущности, разница.
— Это ваша... девушка?
Пауза была характерная, на что-то намекающая. Она была старше его на пятнадцать лет.
— Жена. Спасибо, что пришли на концерт.
— Жена... — разочарованно выдохнула одна из них. — Я думала, она другая.
Моложе, женственнее, ярче. Конечно, ты так думала. Все так думают. В кожаной куртке, чёрно-белых джинсах и высветленной короткой стрижкой она как будто недостойна была стоять рядом с ним на ковровой дорожке. Молодящаяся сорокасемилетняя... кто? Стерва или что покрепче.
— Давай не пойдём никуда, сразу в отель, — сказал Веля, подходя к ней. — Закажем всего в номер.
— Тебе что, стыдно будет выйти со мной в свет?
— Да нет, просто боюсь, что в барном туалете осуществлять мои намерения будет неудобно и негигиенично.
И сердце вдруг забухтело у неё в горле, словно они только что познакомились. А познакомились они, когда Веля учился на втором курсе консерватории и подрабатывал в книжном, куда она иногда ходила. Он посоветовал ей какую-то книгу о поэзии; она считала, что музыканты его поколения в поэзии разбираются дурно, но книга — о Ходасевиче — ей понравилась. После этой книги она снова попала на его смену и потом позвала к себе, где обнаружилось, что у него забавные фиолетовые плавки и шея вся в родинках.
В жизни у многих бывает человек, с которым ты прокручиваешь в голове фильмы, представляя, как он спит, отбросив руку, смеётся над тупой шуткой или открывает рот, зажмуриваясь, во время секса. Ты представляешь, как он встречает тебя с работы, как вышагивает по улице в каком-то дорогущем лакшерном плаще с небрежно повязанным шарфом под типичный саундтрек, как фотографирует тебя в парке. И неважно, знаешь ты его день, десять лет или вообще не знаешь, эти сюжеты всегда мучительны и банальны.
Она понимала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Такие не вступают в брак, а если вступают, всё равно не дают себя обуздать. Ждать от них верности — как полагать всерьёз, что заклинание «Вингардиум левиоса» может работать. За ними всегда тянется вереница алчущих девок (у кого имеется вкус, конечно).
В момент, когда Веля стянул с себя плавки, она уже всё знала. Дело было не в том, что он умел нечто особенное и владел секретными приёмами. Она захлёбывалась, рисуя себе, как они выглядят со стороны. Захлёбывалась, видя, как его вьющиеся волосы падают на родинки. Как он тяжело дышит и постанывает чуть слышно, кусая наволочку. Её заводила мысль, что это чистая физиология, не более.
Всё было решено в тот миг, когда он подошёл к ней в магазине и сказал:
— А вы читали эту книгу?
У него были очень белые руки. Уже отросшие волосы, короче, чем теперь, он то и дело заправлял за уши. Тонкие черты были холодные, жестокие, почти презрительные. Он улыбнулся — и они смягчились. Кажется, она через пару минут готова была затащить его в подсобку. Здесь точно должна быть подсобка, думала она, слушая, о чём он говорит. Поэтика. Особенности. Смерть. Хочу, чтобы мы имелись долго и грубо. Хочу болезненности. Хочу укусить его за плечо. Сгусток энергии в грудной клетке пульсировал.
Потом они сидели на кухне, пили чай с молоком и ели булочки, которые он купил по дороге.
— У тебя есть кто-то? — спросила она.
— Я избегаю постоянства, — сказал он серьёзно. — Но с тобой, наверное, может получиться.
Она не стала уточнять, почему. Вместо этого она спросила:
— Ты останешься? Я опять хочу тебя целовать.
— Да. А я опять хочу в тебя.
Ему было двадцать два года (поступил после училища). На ночь он снял линзы, и она узнала, что у него очень плохое зрение. Утром они опять любились, а потом он ушёл на учёбу.
— Ты на каком инструменте играешь? — поинтересовалась она вечером. — Я ведь так и не знаю.
— Я контртенор.
— Подожди... Это самый высокий мужской голос? Как Жарусски?
— Да.
Он спел небольшой мотив — и она вдруг оказалась в церкви семнадцатого века.
— Потрясающе. Ты, наверное, музыкальный гений.
— Я в курсе, — произнёс он скромно.
Его сусально-ангельская красота, эти кудри и большие светлые глаза в сочетании с голосом делали его совершенно инопланетным, антично божественным. Невинность его внешности была обманчива; к сексу он относился как к чему-то естественному, очень приятному и не обременённому великим смыслом, а потому уже через несколько минут после сладостных подрагиваний мог читать «И город нёс, как сердце — Данко, седой закат в ладонях крыш» или даже «Два серафических жерла, два чёрных круга». Вообще-то его звали Велимир.
— В честь Хлебникова, что ли? — спросила она.
— Мама тогда увлекалась обэриутами.
— Если честно, я не люблю его стихи. А имя красивое.
— Я тоже не люблю.
Всё, чего ей хотелось тогда, это умолять его сделать с ней то или это. Тихим срывающимся голосом. Всё, что было до него, не имело значения. Было стёрто, перечёркнуто, выброшено. Ни с кем ей не было так хорошо. Ни с кем не было этого ощущения полного телесного присутствия. Когда они занимались сексом, она думала: «Смерть придёт, у неё будут твои глаза». И лицо, и руки, и фигура, и такие же волосы; когда ветер отбрасывает их назад, а солнце высвечивает рыжеватым оттенком, ты похож на Гелиоса. Я хочу, чтобы ты пел, читал стихи и был во мне. В любом порядке. И смотрел на меня. Всегда смотрел на меня.
Он курил на её постели, вытянув длинные белые ноги в мелких светлых волосках.
— Испоганишь мне простыни — новые будешь покупать сам. Такие же.
— Comme vous voulez, maman, — смеялся он, демонстрируя ямочки на щеках.
— Ещё раз так назовёшь меня...
— Не дашь больше себя иметь? — продолжал смеяться он, вертя сигарету в пальцах.
— Убери эту гадость! Ты вообще знаешь, что будет с твоим организмом? С твоими белыми зубами, нежной кожей...
— «Скажите же червям, когда начнут, целуя, вас пожирать во тьме сырой», — процитировал он. — Да известно, что со мной будет. Если ты так волнуешься, я не буду. Это просто баловство, я же не курю толком.
— И прекрати говорить такие ужасы. Я не хочу думать, что однажды...
— У меня больше не встанет? — хохотнул он.
— Ох, Веля...
С его матерью, которой он был обязан красивым именем и тонкими бровями, она виделась редко, мельком, обычно когда они забирали своего кота Мотю, порода «золотистая шиншилла», после гастролей. Его мать считала, что сын предал её, женившись на стареющей женщине.
— Кто ещё возьмёт такого непутёвого, как я? — говорил Веля с улыбкой, но она знала, что дело не в этом.
Для начала, ему претила требовательность в романтической сфере. Девушки, которые ожидали от него дорогих подарков и бешеных колец, предложений на одном колене и новой квартиры в ипотеку, оказывались в блоке раньше, чем успевали до конца что-то озвучить. А ещё ему было с ними скучно. Их волновали бытовые вопросы, сплетни из мира звёзд и наряды с Мет Гала, вызывающие у него только рвотный рефлекс. Они считали себя ничуть не хуже его, даже если у них во внешности была одна штукатурка. Сначала они смотрели на Велю восторженно и мечтали хотя бы об одном взгляде в их сторону, а потом оказывалось, что они делали ему одолжение постелью и своим присутствием. Он слал их на три буквы. Женские тела, а он узнал достаточно женских тел, не стоили таких усердий. И вдруг он встретил её. С ней можно было читать стихи. Можно было иметь её до дрожи в коленях. И она никогда не делала ему одолжение, потому что это было необходимо ей самой. Можно было говорить обо всём, а можно было молчать, закрыв глаза и чувствуя, как она лениво перебирает пальцами по его бедру. И предложения он ей не делал. Всё как-то решилось само собой, и он только купил им обычные кольца. Наверное, другой бы счёл её неженственной, слишком резкой и неудобной, но для него она была идеальна. Он и сам был очень неудобным.
Они вернулись в отель, заказали еду в номер и долго танцевали под немыслимую попсу, стараясь не особенно мешать соседям. Потом изматывающе любились, шепча друг другу какие-то «грязные» и глупые, но заводящие словечки.
— Так что всё-таки за девица? — спросила она после. — Как её зовут?
— Лора. Ужасное имя, я знаю. Сразу представляешь губастую бабу с косметичкой в руках. Она совсем по-другому выглядит, но это неважно. — Веля лежал, уткнувшись носом в её локоть. — Она вокалистка, хотела, чтобы я её послушал. Студентка. Заплатила за консультацию, потом ещё за одну. Хорошо заплатила, а мне деньги лишние, что ли? Мы занимались в репетитории. Потом пошли гулять. Я купил ей кофе. Потом она меня поцеловала. Я ответил. Проще ответить, чем объясняться. Целовалась она нормально, ничего такого, — он провёл рукой по потному лбу. — Я проводил её до метро. Наверное, она думала, что я вызову ей такси, но с какой стати?
— Ты спал с ней?
— Нет, зачем. Я давно уже только с тобой сплю.
— Ну спасибо.
— Да пожалуйста, мне не жалко. — Он приподнялся, чтобы поцеловать её, а потом потянул на себя.
Когда они вернулись в Питер, Лора позвонила ей. Сказала, что просит о встрече. Это было очень нелепо, но она отчего-то согласилась. Ей захотелось взглянуть Лоре в лицо.
Встретились в кафе на набережной. Было очень тепло и солнечно, поэтому она выбрала веранду. Настроение у неё было отличное.
— Ну что, — сказала она мягким тоном, — вы хотели что-то обсудить?
Лора заказала холодный лимонад и салат, она — кофе, мороженое и сырники. Официант обещал вынести заказ через пятнадцать минут.
— Да, — ответила Лора с вызовом. — Я считаю, что вы должны отпустить Велимира.
Она смотрела на Лору, и ей было очень смешно. Непонятно, что она о себе возомнила, эта тощая, хотя в целом привлекательная длинноволосая студентка.
— Я его не держу, — она улыбнулась. — Скорее, он меня.
— Что это значит? Сколько вам лет? — спросила Лора и вдруг покраснела от своей наглости.
— Сорок семь.
— Вы считаете, это нормально?
— Что именно? — она откровенно веселилась.
— Он такой молодой, почти юный. Вы что, семнадцатилетним его соблазнили?
— Какая интересная фантазия. Ему было двадцать два, когда мы познакомились. И к тому времени у него было достаточно связей.
— Я в это не верю, — безапелляционно заявила Лора. — Он способен на чистую любовь. А вы его развратили.
— Я не знаю, что он вам наплёл, — сказала она. — Если он и способен на чистую любовь, то только к собственной персоне. Хотя и здесь я не была бы так уверена.
— Он ничего мне не говорил. Но это же очевидно!
— Вы, наверное, очень романтичная особа. И вы влюбились, это понятно. Но я ничем не могу вам помочь.
— Вы должны его отпустить, — упрямо повторила Лора.
— Если Велимир решит уйти, он решит это сам, — ответила она. — Что вы себе надумали?
— Вы не понимаете. Что вы можете ему дать? Я буду о нём заботиться, со мной у него будет семья, по-настоящему!
— Вы, простите за резкость, из какого века вышли? Послушайте, Лора, мне очень жаль. Вы придумали себе непорочного ангелоподобного гения. Не сомневаюсь, что такие бывают, но здесь вы не по адресу.
— Он такой красивый и талантливый, а у вас нет детей. И в вашем возрасте...
— Вы правы, очень жаль. Но не нужно делать акцент на моём возрасте. Ваш непорочный гений не может иметь детей. По интересной причине, как и один великий поэт двадцатого века. С таким же взглядом с поволокой. «Бессмысленно кривится диск»... до сих пор.
«Моя мама считала, что ангельское дитя ничего не может знать о сексе, — сказал ей Веля. — Только она не учла, что дитя, когда вырастет, может связаться неизвестно с кем и наградиться неизвестно чем. Я был для неё лишённым физиологии сосудом, наполненным только поэзией и музыкой».
Она тогда спросила, жалеет ли он об этом, а он ответил, что никогда не мыслил в таких категориях.
— Какой диск? — не поняла Лора.
— Это школьная программа. Вы же музыкант, человек искусства, а не физик или бухгалтер. Впрочем, ладно.
— Какой поэт? Какая интересная причина? На какую мерзость вы намекаете?
— Я не намекаю. Знаете, Лора, есть женщины, которые сходят с ума от силы. То, что обычно называют «настоящий мужчина». Почти животной притягательности. Мужской харизмы. А есть другие, — она отпила кофе, который за это время успели принести. — Которые увидят кудри вдоль лица, большие глаза, смотрящие обречённо и печально, тонкие черты, бледную хрупкость. И всё. Считай, человек потерян. Она потом всю жизнь будет высматривать такого в толпе. Не всегда для отношений, бывает, просто полюбоваться, почувствовать себя осиянной его светом. Я вас очень понимаю, поверьте. Но толку... Вы правда хотели бы заполучить Велимира себе? Терпеть его перепады настроения, истерики, попытки уйти в запой, к счастью, редкие, от «осознания собственной бездарности», как он говорит, и сорвать гастроли за два дня до вылета, потому что «они все уроды, я стою гораздо дороже, ещё и залы ужасные». Депрессивные состояния и панические атаки перед выходом на сцену, от которых помогает совокупление прямо в артистической. Всегда мчаться по первому зову, а иногда просто по наитию, потому что чувствуешь его лучше себя. Потому что он уникальный и прекрасный — и ты слепнешь от его света, и он становится твоим проклятием. Вам нравится? Или вы думали, что будете умилённо варить ему щи, а он будет забирать из школы «мамину радость, папину гордость»? Я искренне желаю вам, Лора, чтобы вы нашли то, что ищете. Боюсь, это не Велимир.
— А почему тогда вы терпите?
— Потому что он смысл моей жизни. В какой-то степени это добровольное заклание. И любовь. А вам ещё не поздно найти другой смысл.
Вечером, когда они лежали в постели, каждый со своей книгой, а Мотя спал на лежанке у окна, он спросил:
— Как встреча с Лорой?
— Думаю, она тебя больше не побеспокоит, Велечка.
— Что ты ей сказала, фурия?
— Правду, милый. Поласкать тебя?
Она отложила книгу и внимательно на него посмотрела. Он лежал, склонив голову набок, и улыбался. Что-то ёкало в ней каждый раз, когда она видела, как его холодные черты меняет эта улыбка. Она улыбнулась в ответ.
— Я не понял, — сказал он елейным голосом, — ты собираешься приступать?
Она подумала, что они, наверное, абсолютно чокнутые. И ничего с этим уже не поделаешь.

12.03.2026