Йотункойл

Утром, благословив сына, родители развязали последнюю охапку дров. Так начался первый из трех дней, когда Нот, их сын, мог обернуть угрозу пустышкой.
Пастырь стужи обещал заморозить маму, папу, всю деревню, если не узнать, как согреться без огня.
Сейчас Нот шел в гору. Пускай земля пронзала холодом ноги и ветер бил в грудь, вперед звала надежда: что, если Йотункойл из маминой сказки до сих пор жил в горах? Их вершины уже проступали сквозь снежную бурю.
Только в непогоду встретишь великого печника. Нужно разжечь костер прямо на снегу. Задымится — Йотункойл придет на огонек. Да, стоит ему прийти в деревню, мама обнимет и поцелует Нота прямо в нос. Когда возвращаешься, мама всегда так делает.
Нот разложил хворост и начал бить огнивом. Холод обкалывал пальцы тысячами иголок. Искра даже не долетала, и с каждой попыткой сильнее подкашивались колени — ноги трудились весь день.

И сами собой закрылись глаза. Нот задремал... на минуту? Может, на две? На языке заиграло молоко. Оно было таким сладким и теплым, но глаза все не размыкались. И еще чей-то густой голос так баюкал, словно укутали в пуховое одеяло и посадили рядом с камином...
— Открыл глазки! — два пальца отвели кринку молока, и каждый был размером с самого Нота. — Эх-ма, буквально десять шагов не дошел до меня...
Язык не поворачивался, чтобы как-то ответить. Взгляд плыл, а голова сама тянулась к подушке.
— Отдыхай, отдыхай, – продолжил густой голос. — И кто вас учит этой глупой затее с костром?
Нот глубоко вздохнул и протер глаза. Перед ним в расшитой телогрейке сидел сам Йотункойл. Такого большого человека Нот еще не видал. Да и был ли это человек? Борода напоминала одичавший ковер!
— От мороза устаешь и засыпаешь, это правда, — Йотункойл разговаривал сам с собой не без удовольствия, — ты сам уже вторые сутки спишь. Ой, ты чего глазки так выпучил?
— Вторые... сутки?! — голос не слушался Нота.
— Почти сорок часов, если вашему высочеству нужна точность, — благодушно засмеялся Йотункойл, но лицо Нота заставило насторожиться. — Случилось чего?
Дрожащим сонным голосом Нот рассказал все и закончил тем, что время его родителей на исходе. Йотункойл жевал усы и долго ничего не говорил. Затем начал расхаживать в своих сапожищах. Шаги грохотали так, что эхом разносились по его большому дому, и Нот проснулся окончательно.
— Я не могу ничем помочь тебе, Нот. Была бы у меня неделя, а лучше две...
— Как все трудно, — поник Нот.
— Трудно, — кивнул Йотункойл, — но такова жизнь.
— Ты же Йотункойл!
— Да, но всего лишь печник. Для вас маленьких я, может, так и выгляжу, — Йотункойл показал на себя рукой, — но твоя просьба... в общем, это работает по другим законам.
Йотункойл присел и долго не двигался, мешая угли в камине. Он думал так долго, что успел подкинуть пару поленьев.
— Гм, знаешь. Ты можешь помочь себе сам, — Нот посмотрел на Йотункойла пустыми глазами. — Но помни: если мы пойдем в одно место, отступать нельзя. Иначе ты замерзнешь раньше своих родителей.
Через минут пятнадцать они уже вышли из дома и начали подниматься вверх. Добравшись до озера, совсем не замерзшего среди снегов, Йотункойл велел заглянуть в отражение. Там Нот увидел причудливое строение целиком изо льда.
— Это башня Пастыря стужи. Он крадет камни из каминов и проклинает целые земли. Забери камень, и мороз не тронет вашу деревню.
— Я таких башен никогда не видел...
— Обычно Пастырь ломает там, где я строю. Как-то раз я наступил на ногу Зиме, и так она решила меня проучить. Мол, теперь ни один очаг не может гореть вечно.
— Помню, так было в сказке.
— А ты внимательный слушатель, Нот, — усмехнулся Йотункойл. — Готов забрать камень?
— Да... да, я готов.
Йотункойл взял Нота за воротник:
— Тогда плыви вглубь, — и отправил его как можно дальше на дно.
Рука отпустила Нота где-то в темноте. Перед погружением он вспомнил, что не говорил Йотункойлу своего имени. Глубина давила на уши. С закрытыми глазами, пробиваясь сквозь толщу воды, Нот погружался и потерял счет секундам. Он подавлял позыв вдохнуть, и горло начало сводить от напряжения. И когда уже вода вот-вот начала пробиваться сквозь зажатые губы, Нот почувствовал солнечный свет.

Башня Пастыря примыкала к берегу и взмывала далеко ввысь. Идеальные кирпичи изо льда сверкали так, что на них было больно смотреть.
– Ты? — прошептал знакомый до ужаса шепот Пастыря. – Интересно.
Свечение и холод мешали увидеть хоть что-то. Ноту пришлось снова закрыть глаза и ползти по берегу, пытаясь нащупать руками камень из домашнего камина.
«Бесполезно. Сирота. Оставайся, — Пастырь стоял где-то за спиной, шепотом заползая в уши, — Вместе. Власть».
Щупая землю онемевшими руками, Нот не находил камня. Он хотел кричать от отчаяния, но голос не слушался.
В какой-то момент Нот перестал ощущать что-либо и не мог больше ползти. Только сердце билось, пытаясь толкнуть кровь по индевеющим венам. Несмотря на тягучий шепот Пастыря, Нот почувствовал сильное, более горячее биение.
Собравшись с последними силами, Нот пополз в сторону биения. Шепот Пастыря усиливался и начал переходить на крик. Казалось, что за спиной шипел не один, а сотня голосов, рвавшие слух на части.
Ладонь Нота схватилась за что-то. Тепло было не обжигающим, а ласковым, умиротворенным. «Да, — очень тихо сказало что-то внутри Нота, — вот это — настоящий Йотункойл...» Подтянув Йотункойл к себе, Нот наконец согрелся: пальцы ощущали каждую шероховатость, ноги обрели легкость, а сердце перестало стараться и начало просто стучать. И Йотункойл... Нот сам вложил в камин этот самый камень, когда папа строил их дом.

— Боже, Нот... Как ты здесь оказался?! — Нот помнил этот голос. Это голос матери.
И Нот снова слышал чьи-то голоса, но на этот раз они не шипели, как тогда, а ободряли и радовались: «Молодчина! Красавец! Дружище! А я знал!» И кто-то постоянно целовал Нота в глаза и щеки, но как-то непривычно и по-разному.
Когда Нот проснулся, занималась весна. Только вместо камня в руке — плотный, богатый ком земли.