Одиссея за осколками моря. Месть. 3

К тюремным воротам Наталья подъехала в 8 утра, и припарковалась неподалеку. Сидя в машине, она пила купленный по дороге кофе, размышляя, зачем она здесь. В этом не было логики и здравого смысла, будь рядом с ней О’Коннор, он бы решил, что его подруга выжила из ума. К счастью, Джон как раз отправился в рейс. Но и в его отсутствии Наталья знала, что ее поступок иначе как безумием не назовешь.
Ричард вышел из ворот после 10. На нем был грязновато-серый мешковатый костюм, черные мокасины и пакет в руках. Он сделал несколько неуверенных шагов, дошел почти до угла, остановился, пошел назад к воротам, опять остановился, и застыл. Идти было некуда.
Наталья вышла из машины.
- Ричард!
Он повернул голову, и с минуту смотрел на девушку. Потом, слегка пожав плечами, подошел. В его движениях больше не было той кошачьей грации, он шел неуверенно, шаркая ногами, как старый больной человек.
- Я подвезу тебя, - мягко сказала Наташа.
Норт молча сел в машину.
Когда они проезжали мимо пиццерии, Наташа купила большую пиццу, кусок пирога с мясом и бутылку вина. Начал накрапывать дождь. Наташа свернула на загородное шоссе. Дождь сменился солнцем, затем опять набежала туча. Большую часть пути до небольшой гостинницы, где остановилась Наташа, Ричард спал.
Остановив машину, девушка повернулась и посмотрела на спящего мужчину. Его волосы были тусклыми и жесткими, словно высохшая солома; кожа перестала быть чистой и гладкой, став дряблой и шероховатой; уголки рта были опущены вниз. Наташу очень беспокоил землисто-серый цвет его кожи и болезненный вид – было действительно похоже, что он умирает. Вновь выглянуло солнце. Наташа разбудила Ричарда, они вышли из машины и поднялись в номер.
Наталья поставила на стол пиццу и пирог, налила в бокалы вино. Норт сидел в кресле, сжав руки в кулаки, со странным выражением лица.
- Как мне тебя звать? – спросила Наташа.
- Ричард, - после паузы ответил мужчина.
 
Вечером, после ужина, Наталья с Ричардом дошли до пирса, где стоял «Эребор». Закатное солнце мягко окрасило оранжевым снасти и паруса. Какое-то время Норт рассматривал яхту, а затем улыбнулся. Улыбка осветила его лицо, он помолодел и стал похож на прежнего Ричарда.
- Может, отправимся в плавание? – спросил он.
- Мы поплывем на Мальдивы.

Лето – сезон, когда на маленьком Наташином курорте жизнь замирала. Поэтому, можно было не опасаться, что их потревожат.
Болезнь Ричарда была очень заметна. Он быстро уставал, но ум его остался прежним: живым и острым. Его сильная воля не могла сейчас в полной мере управлять ослабленным телом. Даже когда он давал своему телу легкую нагрузку – проплыть 50 метров или отправиться на длительную прогулку – ему приходилось потом отдыхать чуть ли не целый день, чтобы более-менее восстановить силы. Но мужчина, тем не менее, не отказывался от нагрузок. К тому же, он хорошо ел.
Ел он как акула: жареное мясо с кровью, рыбу, большое количество свежих овощей и фруктов, шпинат, полусырую говяжью печенку, кур.
- При моей болезни требуется много железа, - объяснял он. – Часто меня так сильно тошнит, что я не могу удержать пищу. Но я очень хочу жить, Натали. И «Христианская вера» учит, как можно справиться с болезнью. Надо всего лишь следовать заповедям Христа, и не нарушать законы природы.
Он отказался от врачей, зато часто говорил об исцеляющей силе Господа, о которой узнал в «Христианской вере».
- У меня рак, Натали. Но Господь Бог ничего не боится, и я рядом с ним тоже не боюсь.
Наташа и раньше отдавала должное его мужеству, и сейчас оно снова восхищало ее, даже невзирая на некоторую долю фанатичности. Болезнь не лишила его мужества, она лишь видоизменило его. Ричард умирал гордо, хотя это умеют многие; но он умирал энергично и весело, а это умеют уже единицы.
Он был более расслабленным и счастливым, чем она когда-либо видела. Возможно, его поддерживали какие-то внутренние ресурсы, или дело было в его вере. Он смеялся и шутил, спал сном праведника, ел как ненасытный зверь.
- Ты счастлива, Натали? – как-то спросил Ричард. Стоял ясный спокойный день. Они загорали под пальмами. Яркое солнце рассыпало в волнах тысячу блесток. Аромат плюмерии и гибискуса смешивался с запахом моря.
- Иногда, - ответила Наташа. – Но не часто.
- А я теперь стараюсь быть счастливым каждую минуту. Ты задумывалась о том, что мы живем так недолго, что жизнь – драгоценный дар, который мы мало ценим? Надо радоваться и быть благодарными за каждый прожитый день, любить, улыбаться, быть счастливыми. И благочестивыми, конечно. Те, кто не хочет это понять – тратят время попусту.
- Я не замечала в тебе раньше особого благочестия.
- Да, - согласился он.
- Знаешь, я была бы счастлива, будь ты здоров.
- Так ты думашь, что с Создателем можно заключить сделку?
- Я не верю в Создателя.
- Думаю, веришь.
- Нет! – отрезала Наташа. Она чувствовала себя неуютно от этого разговора.
- Получается, ты не веришь в себя? Ведь Господь – это все, что нас окружает, это любовь, Он – в тебе, по сути, это и есть ты.
- Это и есть концепция «Христианской веры»?
Ричард рассмеялся:
- Не совсем.
- Я была бы счастлива, будь ты здоров, - повторила Наташа.
- Я здоров! Как же ты этого не понимаешь? Мое тело может умирать, но сам я здоров. Да, здоров! Неужели ты ничего не поняла, ни во что не начала верить? Тогда просто поверь мне. Я был порочным  мерзавцем, эгоистичным и безнравственным. Но теперь я очистился, и предпочту умереть во сне, чем проснуться утром вновь запятнанным. Возможно, в какой-то момент я сам призову смерть, потому что почувствую, что полностью очищен и свободен. На самом деле, это жить тяжело, а смерть - это легко. Но пока я хочу жить, потому что... – он замолчал. Наташе показалось, что он смутился. – Потому что, мне нужно отдать долги, и долги любви тоже.
- Мне? – уточнила Наташа.
- Тебе. И другим.
- Ты меня пугаешь, - улыбнулась Наташа. – Иногда я хочу, чтобы вместо отца Брауна вернулся прежний Ричард.
- Не надо цинизма, Натали, - поморщился он. – Цинизм – это дешевый прием людей, которые боятся заглянуть в глаза правды и реальности. Я знаю, о чем говорю, сам долгое время был циничным. 
- Сейчас ты слишком нравственный.
- Пусть так. Люди меняются. И что?
- Ничего. На мой взгляд, нравственность зря считают завершающим этапом развития объективного духа. Личность, свободная от навязанных кем бы то ни было условностей, гораздо важнее.
Норт промолчал.