Единственный арбитр, часть 1

 (сентябрь 13-го – июнь 14-го)

Часть 1.

Грустно, хотя я и соскучился по Жаворонкам. И по Москве. А казалось: видеть их уже не могу! Я не обрел здесь гармонии, хотя, в общем, провел неплохое лето. В Жаворонках у меня не было бы столько встреч! Я езжу в Крым ради общения, впрок, на весь год. В таком режиме на творчество почти не остается времени. Но все же отредактировал «Матильду», написал пару стихотворений. Нашел мертвого, чуть не помер сам. Спускался без тормозов с Ай-Петри. Играл в любовь с ОК… Сделал какое-то количество графики. И совместные рисовальные сессии были вдохновляющими. Нет, все было нормально, но нужно что-то еще.
Ночью было +19. Красная луна над морем, горящим от ее света. Если бы я был здесь с Лесбией, мне кажется, я поймал бы гармонию.
Гармонии нет, и я чувствую себя на распутье. И одиночество достало, и изменить ничего не могу. Я даже веру в себя утратил. Мне все удается, кроме главного. И кажется, что я просто плыву по течению. Мне не хватает смелости и воли резко что-то изменить. Знать бы – в какую сторону?

Обычно перед поездкой я плохо или вообще не сплю, нервничаю, обещаю себе не гнать более 110... В эту ночь я не думал об этом ни секунды. И заснул отлично. Или я изменился, или мои проблемы таковы, что все остальное исчезает перед ними. Опыт операции, разрыва с Лесбией, разрыва с Мангустой, наверное, закалили меня.
Я встал в 9 – и почувствовал себя как-то паршиво, словно в какой-то предболезненной лихорадке. Но ничего никому не сказал, чтоб не нервировать. И даже сделал зарядку у бассейна. Если я и переживал о чем-нибудь, то как законсервировать дом, все убрать, закрыть, слить, загнать машину на стоянку... Все это вместе с завтраком заняло больше 4 часов. Рому будить не стал: он сам встал в 11-ом. Никто не выразил желания мне помочь, как постоянно делали все девушки. Мафи читал «Сайгон» и ел кашу. Мне даже пришлось его торопить. А потом меня стал торопить Рома.
У помойки я вспомнил, что мы забыли провод для моего музыкального девайса (слушать музыку в роминой машине). Рома не хотел возвращаться, но я настоял. У меня нужного провода не нашлось, и я пошел к ДЕнису. Он уже помог затолкать незаведшуюся машину и попрощался с нами. Найдя нужный провод, я спросил, сколько я ему должен – и тут сообразил, что со мной нет кошелька. А кошелек вместе с паспортом и эмиграционной карточкой лежал в жилетке, которую я оставил на вешалке. Так что правильно, что мы вернулись.
Только ехать пришлось в другую сторону, чтобы не ехать задом (Рома не любит). А там самосвал перегородил дорогу. Рома развернулся в широкой точке улицы и помчался по ней – едва не задавив котенка.
Я закричал, он огрызнулся, что, мол, все из-за меня и моих промедлений.
– Из-за меня, не из-за меня, а смотри, куда едешь! – ответил я.
Хорошее начало. А еще он наотрез отказался выключать девушку из навигатора. Но вообще-то я не нервничал, а сожалел об отъезде их Крыма. Особенно когда 27 и солнце.
В воздухе вдоль крымской трассы облака летающих насекомых.
Через Симфер «девушка» провела правильно, зато потом увела в Новомосковск и дальше – на старую трассу в Харьков. Поэтому мы странной дорогой вернулись на бан (если его можно так назвать). Но это было потом.
Менялись через двести километров. Ели как обычно в Мелитополе.
– Когда-то это был греческий город, – сказал Рома. – «Город меда».
Греков здесь давно нет, есть высокие тополя с сахарно-белыми стволами.
Мы с Ромой ели в «Челентано», за уличным столиком, экономящий Мафи где-то пасся сам. Рома нервничает, главным образом из-за Мафи, который якобы задерживает нас своими сепаратными перемещениями. Когда-то я тоже нервничал, но это было давно. Теперь я вижу, как плохо это выглядит.
Красивая высокая и тоненькая официантка в красном платье навеяла появившемуся Мафи воспоминание о кафе в Иерусалиме, с похожими официантками из Узбекистана.
Харьковский «бан» был тяжел, я был очень напряжен от ночной гонки со скоростью от 120 до 170 км/ч – с пропадающей разметкой и сигналящим о превышении скорости навигатором. Я отвык от такой долгой и быстрой езды.
В 12 с копейками мы были на границе, где провели почти час, в основном с украинской стороны. Машину и вещи трех волосатых типов вообще никто не проверил. И моя фальшивая эмиграционка проканала. На нашей стороне я уплатил 1530 р. за бензин, почти все, что было на карточке. До этого отдал стольник гривен на последней украинской заправке, чтобы мы смогли доехать до границы: от гонки очень большой расход бензина.
Я боюсь, что меня начнет рубить. И вообще чувствую себя не лучшим образом. Уже ночь, холодает, +10, потом +8. Но дождя нет. Действительно меня подрубливает. Рома предложил сменить досрочно, развлекает разговором. Тут навстречу выскочила машина, типа «Нивы» – и я еле увернулся, даже чуть-чуть съехал на обочину. Все в темноте, ослепленный фарами (хоть и был в желтых очках). Сон моментально прошел.
Мои спутники ультимативно заставили меня остановиться под Орлом, около маленького сарая-кафе. Им пора перекусить. Я пил кофе и чай с творожниками.
Значительную часть ночного пути Мафи проспал на заднем сидении. Но проснулся недовольный. У него кончился продукт, а это плохо влияет на него.
Ночью мы то и дело попадали в туман, но самый плотный начался утром, ближе к Москве. Когда появлялось солнце – нам показали очень красивое осеннее утро с фиолетово-сиреневыми облаками и цветными деревьями.
Дороги стали лучше, особенно в Курской области, но, в общем, далеки от совершенства. Особенно когда, вначале 9-го, свернули на «Бетонку». И тут же попали в пробку, в основном из фур. 
И тут я показал, наконец, класс, обогнав по встречке несколько многокилометровых колонн. Нервы и уверенность уже пришли в норму. И все же насмерть застряли в пробке на жаворонковском переезде. У Ромы болит живот, Мафи нервничает, что теряет время и может не успеть на «перекличку» на бирже труда, от которой он получает деньги, как безработный. Чтобы их развлечь, я рассказал о «моих» домах тут, которые я проектировал.
Провели здесь почти 50 минут. У станции Мафи коротко с нами попрощался и исчез, почти как тигр в «Жизни Пи». Хотел, но не успел крикнуть ему «Карабин!»
Утро солнечно и довольно тепло, +15. Яблоня ломится от огромных яблок. Перед воротами новый заезд из плитки. Мама почти не спала, все молилась о нас. Выпили виски. Рома съел кашу, я – грибы, картошку и овощную икру. Говорили о крымской жизни. В 12-ом пошли спать...
Перед этим было смешное происшествие: я запер себя в дабле на третьем этаже: запор провернулся и застрял. Уже думал звать помощь, но такое глупое положение! Еле открыл себя, сняв без инструмента наличник с двери.

Несмотря на бессонную ночь – очень нервный дурной сон, с просыпаниями, какой-то полубред, под стук падающих на железную крышу желудей, кончившийся меньше, чем за три часа. 
 Разобрал вещи, сходил в магаз за пивом и соком и погулял по поселку. И дом и поселок кажутся новыми. И красивыми от осени. Это очень приятное время тут. Едва не лучшее. Пил пиво в патио. Со стола в саду на меня смотрели три кота. Появился Рома – и мы стали пить пиво вдвоем. Свернул сигаретку с его табаком. Он хочет идти на станцию – заплатить через «Киви» за LSD. Пошел с ним, как поддержка. Обошли кучу терминалов, заплатить не смогли, ибо он не помнит, как.
Говорил с Ваней и Лесбией. Ваня опять болеет. Обсудил с ними посещение прерафаэлитов. Завтра приезжает Света Овца из Питера – именно для этого. В Пушкинском музее еще планируется конференция, она хочет попасть и на нее. А еще началась «Арх-Москва» в ЦДХ, откуда мне позвонила Алла. Она зовет нас с Ромой сюда, мол, хочет видеть. И тоже хочет на прерафаэлитов. Но ехать в Москву у нас нет сил. Договорились встретиться завтра в два...
Пытался понять причину, почему не мог открыть замок в дабле? Понял.
На почту пришло 23 сообщения, в основном от ОК, комменты к последним фото. И интернет вырубился. Потом он делал это еще несколько раз, все на дольше.
Обедали с Ромой супом и рисом с закусками. Потом маминым пирогом. Она ходит в ужасного вида ортопедической обуви на забинтованных ногах.
Рома опять выиграл спор о зимнем и летнем времени. Как в Крыму об уголовной, а не административной статье за тунеядство в СССР. Я помнил, что первый раз перевели время осенью 83-го, отчего я опоздал на работу (сторожем на Соколе). Оказывается – весной 81-го.
В связи с временем в моей комнате заговорили о начале христианских служб, отмечаемых по восходу и заходу солнца, а не по часам. Эта практика существует до сих пор на Афоне.
– Все же христианство поклоняется солнцу, Митре, Sol Invictus, – сделал вывод я.
Рома стал расспрашивать про Митру и митраизм. 
Он умен, помятлив, но не знает, что такое «Метрополь», очень многое не читал и едва слышал. Даже «Москва-Петушки» он лишь просматривал в гостях. Зато ночью с любопытством смотрел по «Культуре» передачу Толстого о деде, Алексее Николаевиче, и его отношениях с Волошиным. Снова Крым, таков круг.
Разошлись рано. Рома беспрерывно говорит со Светой, словно они любовники. Странный союз монаха-епископа и замужней женщины.

Проснулся около 11-ти – с больным горлом. Первый раз я понял, что дело плохо, еще ночью – и напшикал в горло аэрозолей и съел по мангустиному рецепту большую ложку лука с чесноком и майонезом. Утром снова напшикал.
Рома уехал на вокзал встречать Свету.
На станции я купил «Стрепсилз», самый сильный из всех. Со мной тысяча рублей, я почему-то думал, что мне хватит. И подарки для Лесбии и Кота. Ехал на последней электричке до перерыва.
На Пушке встретился с Пузаном и передал забытую ими в Крыму социальную карту. Поговорили о Крыме, об их возможной поездке в Фехнером в Барселону и Южную Францию... Импровизированная встреча кончилась быстро.
До встречи со всеми у меня почти час, и я провел его в грузинском ресторане, напротив Пушкинского музея. Взял кофе и читал Фолкнера. Рома и Света – внутри музея, на конференции. В ресторане грузинская музыка, столы ручной работы под грубый деревенский стиль. Около двух я встал в совсем небольшую очередь. Когда почти достоял ее – появились Рома и Света – и двое молодых людей, знакомые Светы, тоже, видно, с конференции. Поговорил с Ромой через заборчик. Появилась Алла и проползла ко мне, стоящему у входной калитки. Лесбия и Кот опоздали на 15 минут.
Меня резануло ее постаревшее лицо, лицо почти пожилой женщины. Но очень быстро я привык и перестал это замечать.
Все вместе прошли внутрь. На входе в музей образовалась новая очередь. Теперь я обратил внимание, что ее зубы в коричневом налете от курения, как у человека, махнувшего на себя рукой. Пока ждали, Лесбия решила поговорить со мной о финансовых делах: за курсы Кота надо заплатить 70 тысяч. Она спросила: могу ли я выделить 28? Могу, но не сразу, пусть она пока воспользуется теми деньгами, которые остались у нее. Она возразила, что у нее ничего не осталось – она же вернула все через Кота, когда он ездил в августе к бабушке (18 тысяч). Но он ничего не вернул!
– Как не вернул? Я же звонила в Жаворонки, и он сказал, что он передал деньги...
Лесбия стала допрашивать Кота, и он сознался, что деньги не передал, а куда дел – не помнит. Мы пытались вытянуть из него, но он стоял на своем.
– Наверное, у меня их украли...
Но как же он тогда сказал, что передал? Этого он тоже не помнит, мол, просто сболтнул. Я вижу за этим очередную дикую ложь. Лесбия ругается с ним – и это продолжается всю очередь в кассу, в гардеробе и уже у самих картин. Подошла Алла и посоветовала мне их развести. Я подошел и предложил прервать пока все разговоры о пропавших деньгах, чтобы не испортить впечатление от картин. Хотя сперва кажется, что впечатление уже безнадежно испорчено.
Нет, выставка настолько хороша, что деньги как-то забылись. Мы ходили вместе, разным составом, и порознь, встречались, комментировали и обсуждали. Я тайком снимал, хоть и нельзя.
Я удивился слабости техники многих художников, в том числе Россети, особенно в ранних работах (например, в знаменитой картине «Благовещение»). Лесбия, естественно, не согласна.
Еще один их недостаток, что почти все картины «литературны», словно иллюстрации к определенным текстам, и без знания сюжета воспринимаются половинчато. И Лесбия блещет эрудицией, комментируя картину Джона Милле «Мариана» на сюжет из Шекспира («Мера за меру») (никто не помнил, в чем там было дело).
И все равно я очень доволен. Особенно «Прозерпиной» Россети. А совсем недавно я откомментировал фото Мангусты: «Прозерпина с гранатом»: как в воду глядел.
Кот в этот раз не ныл и не капризничал, стойко неся культурный крест, как провинившийся, и даже проявляя интерес.
Зато у Лесбии разболелась спина, как и у Ромы. Мне же все мало – и я пошел с Котом смотреть Тициана, знаменитую «Данаю», «Флору», «Венеру, завязывающую глаза Амуру» и пр. Лесбия протестует против этой задержки, но Кот сам просит, чтобы я комментировал работы, и я объясняю, насколько Тициан уже уклонился от настоящего Ренессанса в барокко и почему... Наверное, Кот хотел оттянуть неизбежное продолжение разборки.
И на улице мы возобновили обсуждение ситуации с пропавшими деньгами. Лесбия хочет верить Коту, что просто потерял, украли... Это самый простой способ все простить. Я предложил в наказание лишить его компа и смартфона.
– Делай, как считаешь нужным... – мрачно сказал она.
Даже Кот готов на это, признает вину, обещает отдать по частям – ему кто-то должен деньги... Кто? Откуда у него деньги, чтобы отдавать их в долг? Он, якобы, что-то выиграл в интрнет-игре, есть такая возможность. Но, значит, и проиграть!
– Вот, куда ушли деньги! – догадался я.
Но он отрицает.
Я предложил ему сказать правду, я прощу ему пропажу. Но он не говорит.
Идти на «Арх-Москву» или в Манеж, куда зовет Алла, у Ромы и Светы нет сил. Лесбия простужена, не выспалась, болит спина. Поэтому все едут на роминой машине к Лесбии. Непоместившийся Кот едет на метро. Лесбия очень яростно комментирует движение, хотя она не за рулем. В пробке на Волгоградке тема выбора ряда, суеты с перестраиванием стала мне надоедать – и я попытался перевести разговор на другое, например, на фильм «Жизнь Пи». Тут главное бросить спичку. Узнал новый способ поворота на Саратовскую. Около дома зашли в магазин, где мы с Аллой и Лесбией покупали продукты, а Рома при помощи Светы упорно клал деньги на Киви, чтобы получить свое LSD. Терминал ломался, отвергал деньги, зависал, но Рома добился своего.
Эпопея продолжилась дома: надо было послать зашифрованное письмо, но то он не мог выйти в интернет, то не мог зашифровать. Понадобился его комп, но после падения в Крыму у компа плохо работает вход для заряда, а аккумулятор сдох прежде, чем он успел все сделать. Рома в глубоком дауне.
Ему все помогают, а он переживает (уже не первый раз), что потерял пять тысяч.
– Я потерял сегодня 18-ть! – утешил я его.
Я рад, что не вписался в это ромино развлекалово, дурь какая-то!
Но после обеда ему все же удалось отправить сообщение. Алла в это время положила Лесбию на постель и стала сперва диагностировать, а потом делать свою остеопатию. Я в это время сдерживал Спуки и читал Сковороду. Его привезла Настя, девушка Никиты, которая сейчас ночует у Лесбии. А днем они с Никитой делают ремонт в ее новой квартире. Сковорода очень туп.
Рома со Светой уехали гулять в центр, а я ждал конца экзекуции над Лесбией.
Кот куда-то ушел и пришел через два часа и принес 4,5 тысячи. Якобы ему вернули долг.
Весь день и вечер я наблюдаю Лесбию. Она готовила обед, помогала Роме, балагурила, чтобы поднять ему настроение, блистала эрудицией – и кричала на собак и Кота, злилась на водителей, зло высмеивала редактируемых авторов и делилась их перлами. И жаловалась на здоровье.
Она мне, скорее, понравилась, и я в очередной раз понял, почему мы жили вместе так долго. С ней всегда есть о чем поговорить. У меня порой наступает ступор в мозгу, но не у нее...
Около 11-ти я позвонил Роме. Они в «Кофе-Хаузе» на Арбате. Поехали к ним с Аллой. У нее отличное настроение. Рассказала, как придумала занятие для своих коллег по художественному цеху: создать пьесу.
Уличная часть кафе еще работает, несмотря на холод, там и сидели ребята. Мы присоединились к ним. Я сходил за кофе. Говорили о Ване, проклятом ЕГЭ, которое нас всех ждет, поступление Кати, дочери Светы. Ушли из кафе в час ночи.
У дверей стоял лысый пожилой мужик чуть ли не в генеральском мундире (расстегнутом) и тельняшке под ним, и что-то пьяно орал. Я стал его снимать. Тут откуда-то возник пьяный парень с ссадиной на скуле и стал на меня орать, что как я смею снимать без спроса?! Я предложил ему заткнуться, он рассвирепел и стал грозить, что сейчас даст мне п...ы. Я послал его в жопу. Он стал бегать за мной, а я над ним издевался, делая круги и не давая приблизиться (кружить ему было сложно в его состоянии). Он обвинил меня в трусости, что я ухожу от драки, пьяный генерал орал, науськивая на меня прохожих, мои спутники тоже что-то говорили, Алла пыталась нас разнять. И когда я совсем уже собрался дать отпор – между нами вклинился молодой невысокий парень китайского вида. Откуда он взялся – не знаю. Но он стал успокаивать пьяного. Я подошел к мужику в форме. Он, якобы, был десантником и хотел деньги за фото. Парень опять стал орать, что я должен был спросить разрешение на съемку, что я должен сейчас же все стереть.
– Не собираюсь спрашивать разрешения у пьяного говна, – ответил я.
И парня опять пришлось сдерживать. И «китайцу» это вполне удалось. И мы спокойно и гордо ушли.
По дороге Рома укорял меня за спровоцированный мной конфликт. Я оправдывался, что жизнь моя скучна – и драка на Арбате это то, чего мне не хватало.
– А ты стал бы его бить? – спросил он в своей искусительной манере.
– Кто кого стал бы быть... Он меня – точно, а я...
Не знаю, но я был очень возбужден и вполне мог совершить что-нибудь нестандартное. Адреналин во мне зашкаливал.
Мы довезли Аллу до ее дома. Она живет совсем рядом с МОНИКАМИ, ее бабушка работала в них, даже их дом и квартира – от МОНИК (я там лечил язву). Попрощались, договорились о возможной встрече в субботу. И мы поехали в Жаворонки. Я руководил, корректируя тормозящую или лажающую девушку из навигатора. Рома был недоволен дорогой. Все же он очень капризен.
Дома я накормил всех маминой едой, выпили ее бутылку французского вина. Хотя уж это гости могли бы купить. И Рома продолжил битву за LSD.
Он проверил почту, нашел сообщение, скопировал на свою супер-флешку с Dark-net’ом, вставил в свой комп, расшифровал... Света постоянно помогает ему преодолевать сложности, которые возникают у него почти во всем. Все же он очень беспомощный человек.
Человек под ником Никон деньги получил, о месте закладки напишет завтра к ночи... Новый облом! – Ромы уже не будет в Москве. Он хочет ответить, что-то не получается. Плюс опять почти села батарея в его компе.
– Какой все же упорный человек! – сказал я Свете. – Тратит столько энергии ради такой ерунды! Надо быть очень благополучным человеком, чтобы заниматься всем этим с таким энтузиазмом...
Дразню его, что он не наигрался в детстве в шпионов. Света согласна со мной. И мы обломали Рому, который прекратил свои подвиги, сидит, как убитый. Она уговорила его все же послать сообщение, иначе он, кажется, просто умер бы от расстройства. Попили чая, выкурили по самокрутке – и в четыре пошли спать.
На всякий случай я спросил: где будет спать Света? Вдруг они рассчитывали спать вместе? Нет, все же в отдельной комнате.

Рома разбудил меня около 11-ти: им скоро ехать. Посидел с ними на кухне, наладил Роме интернет. Рома ничего не получил. Он пошутил, что я могу употребить его LSD, когда будет получен адрес «закладки». То есть он опять хотел использовать меня, как курьера. Я напомнил про Большие Каменщики и отказался. Нет, мне хватило.
Мама уговорила Рому собрать яблоки с дерева. Дождь, но не сильный, +11. У Светы встреча с издателем, конференция, Рома хочет попасть на Савеловский рынок – починить у компа вход штепселя. И вечером поехать в Питер, не заезжая сюда. Не знаю, как он будет разруливать историю с «закладкой» и не спрашиваю. Попрощались у машины. Рома предположил, что мы неплохо провели время. Мне тоже так показалось. Почти месяц вместе. Если бы хоть раз так с Мангустой...

У людей, незаинтересованных друг в друге как в сексуальных объектах – все просто: незамысловатые слова или замысловатые разговоры, истории из достаточно долгой достойной жизни. Им не хватает сладостного поединка, с его интригой, развитием и, как акме, объятием в постели. Между двумя полюсами ничего не происходит, потому что нет полюсов.
Люди по жизни словно находятся в закрытой комнате, в которой сексуальность рисует дверь. Между заинтересованными полюсами, еще далекими друг от друга, что-то вибрирует, идет какая-то скрытая игра-поединок: из взглядов, мелких услуг, приятных слов, улыбок, невнятных намеков... Чтобы прийти к полной ясности, с полноправной любовью и блаженным сексом (?). Или, оценив предложение и взвесив риски, стороны отказываются от столь радужных перспектив. Роман – и правда роман, литературное произведение, даже если небольшое по объему.
Любовь – игра, бой и завоевание, в том числе права на надежду. В ней есть тактика, расчет, внимание и напряжение всех чувств. В общем, полнота жизни, дверь в закрытой комнате, в которой тебя замуровало твое «онтологическое одиночество» (уже устал от этого оборота). Кажется, что любовь была выдумана лишь для этого: разрушить его хоть на время. Поиски Бога – из той же оперы, способ еще более отчаянный и менее надежный. Бог всегда молчит, вместо Бога ты видишь отражение в зеркале. 
Человек в любви нравится нам, потому что понятен: все его помыслы посвящены одному. Тогда как в другое время им движут сотни мотивов и импульсов, так что понять его совершенно невозможно. Он может даже пугать, как ручное чудовище, от которого можно ждать всего. На самом деле, сказка о красавице и чудовище – история об одном и том же объекте. По жизни чудовища общаются друг с другом, ожидая засад и подвохов. Чудовище может принять любую форму, и только в стадии «красавицы», то есть любви, «чудовищу» можно абсолютно верить.
Наша комната – это реальность, скучное повторение дней, одиночество, от которого никакой пользы для творчества, вопреки ожиданиям. Мозг спит, и любое дело и общение – как заполнение времени. Сырой порох не горит. Осень.

Наконец нормально поспал. Мама сообщила, что у машины спустило колесо – и я разобрал часть гаража, выкатил компрессор и накачал шину (машина осталась на улице) – под неприкращающимся дождем. И поехал в шиномонтаж в Матвейково. Мама где-то словила саморез. По соседству, на маленьком строительном рынке, купил новый замок для дабла – и поставил его. Поредактировал «Матильду», поиграл на бильярде и на гитаре. Причем на бильярде забил последние два шара одним ударом. За все время, что я тут играю – второй или третий раз.
И пока играл, думал, что я еще буду жалеть об этой свободе, этой очень правильной жизни. Вот я все тоскую по отношениям, но ведь понятно, что жизнь с любой женщиной уведет меня от моей «правильной» и, в общем, удобной жизни. Когда я сам себе хозяин и «насилую» себя лишь упражнениями. Если бы я мог, не теряя всего этого, добавить еще что-то: хорошее общение, возможность обнять кого-то в постели, иметь спутника в путешествиях... Но это невозможно, от чего-то придется отказаться, даже от многого. Вот тогда я и вспомню эти дни!
Четыре года работы с собой все же дали мне многое: я многое успел, я улучшил здоровье, и внутри что-то подспудно вызревало. Может быть, я преодолел кризис – или просто сегодня такое настроение. Хоть дождь и серое небо. Но хочется уважать себя. Редкая вещь.
И тут же коммент от Мангусты на пост про комнату, который уже похвалил Пуханов (который «любит меня читать»). Мол, хорошо после галереи открыть интернет и прочесть интересный умный текст. Странно, я и не подозревал о таких его достоинствах. Вероятно, успех текста тоже поднял настроение.
Ночью посмотрел хороший фильм «Трудности перевода», что сняла дочка Копполы, с Мюрреем.
Позвонил Рома: он нормально доехал. А главное: Лесбия вынула его «закладку» с LSD, все в порядке. Вот кого он попросил!

На жизнь надо смотреть так, как взрослый смотрит на детскую загадку. То есть видеть ее если не насквозь, то достаточно глубоко. Тогда почти нет вещей, которые нельзя сделать, и проблем, которые нельзя решить. Но для этого нужен опыт, образование, память, понимание человеческой психологии, открытость, душевная чуткость и смелость.
Почти все проблемы происходят через людей и решаются людьми. Поэтому их надо знать, чувствовать их состояние и желания, иметь большое количество их в друзьях, быть им интересным – а не прятаться в закрытой комнате. Надо повсюду искать и находить ключи, которые открывают явления вокруг. Надо не спешить, но и не ждать слишком долго – и иметь запасные варианты.
Надо стать мастером жизненной игры, делающим минимум ошибок, способным предвидеть последствия хода, способного планировать эти последствия. Тогда жизнь станет нормальной, как дорога у опытного шофера.

Это был насыщенный день. Сперва я съездил за деньгами на Константинова. Тамара показала мне черно-зеленую плесень по периметру окон. Еще бы, если в квартире ужасная влажность! Не понимаю, отчего? Тем не менее, объявил Тамаре, что хочу получать 45 тыс. вместо 43. Больше трех лет я не менял цену, хотя квартплата выросла больше, чем на тысячу. Ей это, естественно, не понравилось. Но что же делать...
Следующий визит – к Алле на Рижскую – за «проходками» на «Арх-Москву», последний день выставки. Никогда у нее не был. Вовсе ничего страшного, вопреки ее рассказам: ее комната почти изолированная. Она угостила меня итальянским пакетным супом. И получил от нее не одну, а аж три проходки.
И стал думать: кого позвать? Листал список телефонов. Кого-то я не хотел видеть, с кем-то было неинтересно, кто-то, скорее всего, не пошел бы. То есть я понял, что идти мне не с кем, как обычно. И вдруг вспомнил про Мишу Ветра и Лену-Пеппи. Я не видел их с Крыма. Мы договаривались созваниваться в Москве – и видеться, и, без особой надежды, я позвонил.
И они неожиданно согласились. А я полетел к Лесбии и Коту с деньгами. Кота я не застал, застал Никиту и Настю. Ну и Лесбию. Она выглядит лучше. И ни слова не сказала, что забирала «товар» для Ромы. Я сильно удивился, что она на это согласилась. (Попроси я о чем-нибудь подобном, она послала бы меня очень далеко.) Теперь вопрос: как его отправить Роме?
Она накормила пирогом с кофе. И обсудила со мной идею отказаться от курсов Кота, а нанять репетиторов. Это еще дороже, но имеет больше смысла, по ее мнению. Что ж, я не спорю – и обещал платить 20 вместо 15-ти (учитывая квартплату за Константинова – практически половину, что получаю сам). С Никитой говорил о перепланировке их с Настей квартиры. Это задержало меня (я стоял уже в одежде в коридоре) – поэтому опоздал к ЦДХ на пятнадцать минут.
И увидел ребят, а они меня. Пеппи неожиданно обняла меня за шею и сказала, как рада меня видеть! Я, кстати, понял, что я их тоже. Вообще, в моей жизни новые знакомства – редкая вещь, и я, честно сказать, думал, что с приездом в Москву наше крымское знакомство накроется тазом (как чаще всего и бывает).
Второй этаж осмотрели подробно, по третьему, самому интересному, где были даже итальянцы и израильтяне – пробежали, когда уже объявили, что ЦДХ закрывается. Сперва сели батарейки у автопарата, потом кончилась память на телефоне, которым я стал снимать. Ибо тут было, что поснимать. Это был такой живописный паноптикум, авангардная эксплуатация авангарда (авангард в квадрате), кунсткамера живописных уродств и концептуального говна, отражающего дух времени. Много коллажей с политическим подтекстом. Есть и сатира на Путина, и откровенный мат. И кто-то говорит, что у нас нет свободы?!
Если Миша проскакивал картины (или объекты), то Пеппи рассматривала их внимательно, как настоящий художник.
Нашел по работе Пепперштейна и Ануфриева. Разумеется Кулик, Бренер и пр. Было много старых: Зверев, Осмоловский, Крапивницкий, Булатов, Рабин и др. Целый зал художника, делающего фото-картины из фракталов, состоящих из человеческих фигур. Похоже на Юру Балашова. Есть тут и полупорнографические фото знаменитого чешского фотографа Яна Саудека.
 Жаль, что мало времени, хотя, в общем, ничего реально стоящего тут нет. Забавное, неожиданное – да. И огромное количество красивых девушек, особенно с красивыми фигурами, прямо поражает!
Мы вышли с выставки полдевятого. На улице дождь. Я позвонил Алле. Она предложила встретиться, продолжить крымские вечера. В результате встретились у нее. По дороге зашли в «Крестовский» у м. Рижская и купили вина, оливок и вафельный торт. Иду уверенно, короткой дорогой.
Алла приготовила новый суп из пакета. Коля поздоровался и пропал. По традиции разместились на кухне. Поговорили о выставке и планах Миши (и Мафи) поехать на фестиваль «Город золотой» в Калужской области.
Я предложил ребятам приезжать ко мне в Жаворонки. На вопрос Аллы: не хочу ли я еще чего-нибудь съесть, сообщил, что в Жаворонках меня ждет оливье. И ребята решили ехать прямо сейчас (оливье решил дело). Легкие люди!
И мы рванули почти бегом. По дороге Пеппи проверяла по смартфону – сколько у нас времени? Я не знал, что так можно. И мы успели на предпоследнюю электричку – за три минуты до ее отправления от Белорусской.
Во все еще работавших торговых рядах в Жаворонках Миша нашел несколько кабачков, баклажан и красный перец. Дома, как было обещано, нас ждала мама – с оливье и оладьями. Выпили по стопке виски. Съели почти весь оливье и все оладьи. Ребята горазды есть! Они и до сих пор настоящие хиппи, живущие на подножном корму.
В ванной Миша выстирал юбку Пеппи, загвазданною по дороге.
Я показал им дом и их комнату на третьем этаже (рядом с моей). И ушел спать, то есть сидеть у компа. Но недолго: очень устал.

Пеппи уехала рано: бейбиситорствовать с девочкой знакомых. Миша встал в третьем. Он предложил мне показать что-нибудь на гитаре – и у нас получился неплохой урок. А потом мы еще сыграли две партии на бильярде, первую из которых он у меня выиграл! Это мне для смирения: человек не играл 15 лет, по его словам. Но играет неплохо. Я же играл паршиво и переживал об этом, словно ревнивый пацан: как, я, постоянно здесь играющий, проигрываю дилетанту! Нелепо!
Впрочем, отыгрался.
Обед с мамой и израильским вином. Оказалось очень неплохое и, разумеется, «кошерное». Я комментирую Ремчукова, вещающего на «Эхо» о староверах в истории России (у него отвратительной, естественно). Миша уже в сумерках, под дождем отправился к станции.
Дождь льет каждый день, сегодня вообще без перерыва. Зато целый месяц я имею насыщенную жизнь. Завести бы еще роман – и все стало бы совсем замечательно.

Читая старое ЖЖ, например, 2009 года, опять констатирую то, что уже не раз констатировал: 1) Я удивительно идентичен сам себе. То есть ни черта не меняюсь. Это даже подозрительно. Все же много произошло, приобретен новый серьезный опыт. Что же меняет человека, если не он? 94-й меня точно изменил. А дальше? Ведь было много не менее, если не более важного!
2) Я писал очень бойко, ярко – мне даже страшно, что теперь я так не напишу. У меня больше опыта, но я дальше от богатых бесед с Лесбией, от мощной журналистской практики. Но, главное, я словно потерял задор. Все мне уже ясно, все я уже написал, даже не один раз. Или просто период такой, зима моей жизни? И когда-нибудь наступит весна?
А ведь именно за тексты в меня влюбилась Мангуста. И я понимаю – почему. Я даже умудрялся быть веселым – это когда рвал с Лесбией, сидел сиделкой в больнице, хоронил отца, делал ремонт... И все из-за гордости: ничто не может меня сломать, никто не должен почувствовать, как мне плохо!
Сейчас я не вижу в себе той силы. Я устал бороться, я не вижу очевидных побед. Хотя – как сказать: если я порой испытываю уважение к себе, ощущение, что живу правильно – разве это не победа?

Уже три дня по часу играю на гитаре – блюзовые упражнения Миши, которые записал на фотоаппарат. Снова стал подтягиваться и бегать по дорожке. Сегодня первый раз гулял по лесу. Выкурил самокрутку из купленного вчера табака (пошел на станцию покупать резиновые сапоги). Лес залит водой, на земле – мелкое золото берез. Облака, тучи – и вдруг тусклое солнце.
Сколько я провел этих осеней здесь! Это уже пятая!
Гуляя, думал о том, что я сам не знаю, чего хочу? А с этого надо начинать. Пока я был с Мангустой, я был недоволен ею, сравнивая ее с Лесбией. Когда я жил прошлой весной в Текстильщиках, я вспоминал роман с Мангустой. И вспомню опять, если вдруг там поселюсь. Я слишком хорошо знаю Лесбию, все ее достоинства и недостатки. И сколько вещей будет меня обламывать. Если бы как-то изменить формат отношений, чтобы не принимать недостатки другого слишком близко к сердцу.
Дома собрал еще одну тачку яблок. Яблоки теперь меряются тачками. И продолжил править-дописывать «Матильду», используя опыт сиделки. Жизненный получился эпизод.
Позвонила Алла и стала звать в гости к ОК. ОК полна женской хитрости: несколько дней назад, в воскресенье, Пудель сообщил мне, что живет у ОК, лишь иногда появляясь дома. А ОК сказала, что Пудель «часто бывает». Вопрос терминологии. То есть она для меня как бы камуфлирует их роман. Зачем? А, может быть, не для меня, а для всех? Все же это не особо православно. Пудель тут гораздо более откровенен.
А ведь весной и в начале лета я и вариант романа с ОК не снимал с рассмотрения. Особенно когда она решила жить у меня в Крыму. Теперь вижу, что это была полная глупость! Сколько еще глупостей я планирую в своей голове?

Весь вопрос теперь, кто из двух, Лесбия или Мангуста, первый проявит инициативу? Я готов на любой вариант, зная недостатки каждого. Я в обоих случаях сделал первый шаг, значит, могу надеяться на ответный, если кому-нибудь из них это интересно. Но ответов нет. Значит, неинтересно?
О чем же я тогда рассуждаю и чего жду? Какой-то третий вариант? Откуда он возьмется?

О чем я говорю и чего хочу, если я много раз убеждался, что мне трудно видеть людей долго рядом с собой. Под них надо подстраиваться, ублажать, развлекать. Они меняют мои планы, хотя часто во благо. Иначе я просто застаиваюсь и хожу по кругу. Тем не менее, я предпочитаю, чтобы люди оставляли меня одного, чтобы я мог спокойно заняться своими делами.
Поэтому меня так устраивали отношения с Мангустой. Тут даже был перебор: мы были слишком далеки друг от друга и слишком мало виделись.
Мне совершенно не хочется соотносить свою жизнь с другим человеком, зависеть от его желаний, настроений и физических сил, звонить ему, предупреждать о своих планах – и оправдываться за их нарушение.
Все время быть вместе... Разве я не испил эту чашу?

Ходил с Аллочкой на Пятое Биеннале в Манеже. Увидел его первый раз после пожара. Большое, очень современное помещение в двух уровнях. К ним есть еще два дополнительных. На первом, подземном, были в основном видео-проекты, на втором – что-то вроде «работ»: дирижабль из целлофана, инсталляция из мусора одного китайца. Он привез все барахло из своего дома и забил им значительную часть Манежа.
– Я знаю несколько подобных семейств в Москве, исповедующих тот же принцип: «Не выбрасывай!», – сказал я Аллочке.
– Я тоже такие знаю.
Рядом – инсталляция из саней с коробками одного россиянина. Картин мало и они не впечатляют. Это уже вчерашний день. Забавная полка с вырезанными из газетных фотографий людьми, напоминающая книжку-раскладушку. Все люди выражают свой протест против чего-либо. Есть там и про Путина, даже, что он «must die»! Цензура не подобралась так близко.
Посмотрели документальный фильм на галерее – и пошли еще выше, в кафе. Тут пусто, тихо и очень приятно. И прямо над головой – грандиозная конструкция огромной фермы, восхитившая меня больше всего. Даже попытался замерить ее пролет. Получилось 46-48 м. Примерно как в Пантеоне. (В действительности 44.)
Я позвонил ОК – и мы поехали к ней в гости. На Сретенке купил вина. Аллочка захотела армянского конька. В квартире Пудель, новый постоянный житель. И неизвестная девушка, я думал – подруга Данилы, оказалась – Тимоши. ОК уже наготовила еды. Пудель разлил вино. И тут пришла соседка Галя, экскурсовод. Мы с Аллой стали рассказывать о Манеже, я восхитился размером пролета, и Галя сразу вспомнила имя архитектора, спроектировавшего Манеж – Бетанкур. Стала жаловаться, что ей надо очень много выучить про московский модерн – и рассказала истории из своей работы. Я сразу вспомнил Довлатова, как он работал экскурсоводом в Михайловском...
– ...И на экскурсии, показывая домик Арины Радионовны, сказал, типа «Ну, вы же помните знаменитые стихи Пушкина: “Ты жива еще, моя старушка? Жив и я, привет тебе, привет...”» Ему повезло, что там не нашлось знатоков ни Пушкина, ни Есенина...
Все же она «левый» человек за нашим столом, и я обрадовался, когда она, наконец, ушла. Вспоминали Крым, Пеппи и Мишу, ночь с моим «умиранием». Богатое лето.
До метро шел с Аллой. Она собиралась в Питер к Роме, но так и не поехала. А все потому, что девушка в железнодорожной кассе отлучилась на пять минут. Роме же она сказала, что не успевает: дела, работа.
– Вот и верь вам! – заметил я.
А Рома так ее ждал: она должна была привезти ему LSD, которое взяла у Лесбии.
Ехал в Жаворонки на предпоследней электричке.
На улице +5, но мне не холодно, так я хорошо выпил (и поел). Но уже никакой работы. Однако я рад: моя пещера пока не тяготит меня. Я даже все как бы не приехал, не чувствую себя психологически в Москве – и как-то не хочу чувствовать. Словно почувствую – и погружусь в рутину и одиночество, от которых искал варианты в начале года, вплоть до продажи квартиры.

Дособирал яблоки, погулял по лесу, периодически заливаемому солнцем – сквозь зловещие тучи, снимал осеннюю красоту. Даже нашел опята, которые нес домой в берете. Гитара, физкультура, уже думал сесть за «Матильду» – и тут звонок Умки: она зовет на грядущий концерт и спрашивает о книге стихов. Я думал, что она уже забыла об этом (на одном из весенних концертов Умка предложила мне выпустить книжку моих стихов).
Поэтому стал отбирать: стихи, картинки, фото. И провозился до ночи. Искал израильские фото из Магидо на трех компах и трех внешних жестких дисках – и еле нашел. У Мангусты в ЖЖ их уже нет.
Господи, когда же я кончу «Матильду»?! И ведь свободный человек!
...Просматривая фото, чтобы найти свои для «умкинской книжки», в очередной раз подумал, что, как женщина, физически, Мангуста меня не привлекает. Во всяком случае, в своем естественном виде. В одежде она бывает много симпатичнее. И выражение лица... У людей они бывают разные, но у нее оно меняется до неузнаваемости!
Тем не менее, психически мы в чем-то были похожи. Она умна, художественно одарена, у нее сильная своеобразная личность. Наверное, это значит больше, чем внешние недостатки. Да и кто без греха? Думаю, таких просто нет.
Она писала про свою мнительность, что может понять что-то не так и сделать поспешные выводы. Наверное, так и произошло. Или просто настроение, усталость, болезнь... Она оскорбила меня и не извинилась. До сих пор. Любовь слетела с нее, словно ничего не было. Фото Эмиля в ее ЖЖ висят, моих в нем нет. И есть лишь одно, связанное со мной, – ее фото в Крыму. Может быть, и посты все стерты или убраны – лень искать.
Что это за отношения, если ссоры начинаются на пустом месте, если все время боишься сказать не то, не можешь предугадать реакции, если то и дело тебе посылают противоположные сигналы – то вроде как с любовь, то совершенно напротив, выливая ушат холодной воды: никакой любви нет, а что есть – непонятно. И вообще: в каких мы отношениях, кто мы друг другу? А если никто – почему она ревнует?
Нет, это были ненормальные отношения двух психологически очень сложных людей. Хотя другие отношения после Лесбии и Мангусты кажутся мне пресными.
К чему я об этом? Эти отношения закончились и, возможно, к лучшему. Лишь движение с ее стороны могло бы изменить ситуацию, но его нет. И ведь я, в конце концов, уже получил все лучшее от этой любви. За полтора-два года мы проделали весь путь влюбленной пары: от первой влюбленности до разрыва с треском, испытав все состояния, свойственные этому пути. Сюда нечего добавить, не будет ничего нового – ни в худшем, ни в лучшем.
И все же странно, что все так быстро кончилось, ибо казалось, что запал чувств, уровень потребности друг в друге был задуман на много лет. Все оказалось видимостью, словами, ошибкой, выдумкой.
Любовь стоит очень мало. И это обидно.

Многие почему-то не могут привыкнуть к этому миру, принять его законы: боль, жестокость, умирание... Им надо добавить в него что-то: деньги, любовь – или Бога...

В субботу был на концерте Умки в кафе «Археология» рядом со Зверевским центром. Чтобы не идти одному, я позвонил Мише Ветру, снова приобщить к прекрасному, но он на фестивале «Город золотой». Я думал: вместе с Пеппи... Позвонил Пуделю: он вместе с ОК у себя на даче. Позвонил Алле: она охотно откликнулась и даже захотела взять Мафи.
Перед концертом поговорил с Умкой – и дал 1000 на лечение. Лечение совсем измучило ее. Гепатит давно убит, но пить лекарства надо еще два месяца. И «плоть сползает с нее вместе с силами». Подошел Игорь Ойстрах, ее напарник. Он с ней, оказывается, на «вы». Подошел Аркаша Штыпель. Он здесь с Машей Галиной. Вот кого не ожидал увидеть!
Маша опять сказала, что у меня, наверное, где-то хранится утка, в утке яйцо, в яйце игла. Я в пандан раскололся и сообщил про портрет в комнате наверху...
Я не знал, что Маша поклонница Умки. Нет, она поклонница Ани Герасимовой, с которой познакомилась этой осенью во Львове на литературной конференции. И Аня пригласила на этот концерт. Я немного рассказал об ипостасях Умки – и тут увидел Аллу и Мафи. Как и я, они прошли бесплатно, хотя их нет в списках. Сели рядом со мной и Галиной. Галина и Штыпель беспрерывно пьют пиво. Я взял кофе...
Концерт, несмотря на болезнь главной исполнительницы, был отличный. Некоторые мои любимые вещи («Стрекоза», «Люди из прошлого века», «Сибирь») она исполнила с невероятным драйвом. Еще раз увидел всю ее гениальность. И позавидовал. Прежде всего тому, что я не музыкант и даже не могу подыграть ей, как Ойстрах, на гармошке. Созерцая чужой успех, а, главное, что человек состоялся – я испытываю привычную грусть по поводу себя – непутевого и неудавшегося, несмотря на все усилия.
Позвонила Пеппи. Оказывается, она осталась в Москве и жалела, что не знала о концерте.
До конца я, как всегда, не досидел, попрощался с Умкой между песен – и поспешил на электричку.

Гуляя по поселку, думал о случайности всего: рождения, таланта, успеха. Как много в судьбе зависит от привходящих обстоятельств. Личных заслуг нельзя отменить, но, в целом, они лишь наносят логотип на фасад огромного дома бессознательного и внеличностного.
И, опровергая это, снова весь день отбирал стихи, спорил в ФБ и ЖЖ (защищал Америку и ругал режим и полковника), дрючил «Матильду», дописал и вывесил пост.
Придумал название будущей книжки: «Затянувшаяся молодость». Когда-то у меня была идея плаката: волосатый чувак с косяком или с трубкой – и соответствующей подписью. Теперь я решил в качестве чувака изобразить самого себя. Это же будет обложкой книжки.

Любовь пожирает любовь, любовь пожирает саму себя, – когда мы хотим приручить ее, посадить на цепь рядом с собой. Прирученная любовь задыхается, как Ихтиандр в бочке.
Все время быть вместе… Хм. Другой не всегда интересен, желан, но ты не можешь никуда от него уйти – или надеяться, что он сам как-то так покинет тебя на время. Ведь быть рядом с тобой – его законное место по праву «любви». Да и ты отнюдь не всегда восхитителен и прекрасен. Нельзя каждый день по 24 часа быть совершенным или хотя бы заметно лучше других. В то время как любовь основана на (загадочной) предпочтительности одного перед всеми другими. И ты показываешь человеку не лучшего себя, и сам созерцаешь не лучшего «лучшего». Откуда тогда любовь? Прикованной к нам любви нечем питаться. Она хиреет, как воины Ганнибала без битвы. На место любви приходит привычка, виноватый долг и боязнь что-то менять. Ну, и страх одиночества, конечно: что в трудную минуты ты окажешься один. Это серьезный довод. Но к любви он не имеет отношения.
Если я хочу именно любви, а не чего-то другого, я должен стремиться к максимальной свободе для всех. Чтобы отношения диктовались только любовью, а не стечением обстоятельств. ЛюбИм – именно свободный, не окольцевавший тебя и не окольцованный тобою. Свободный зверь леса, в чем-то загадочный и неуловимый до конца, как неуловимый Джо из анекдота или мелвилловский Белый Кит.
Лишь в одиночестве можно жить, условно говоря, совершенной жизнью и создать «совершенного» себя. И лишь в паре можно познать душу – через жертвы и отказы, – и так стать глубже и человечнее. А в зазоре между этими двумя состояниями недолго горит любовь, соединяя их, сплавляя и оправдывая.

С 12-ти начали приходить поздравления. Первое – как всегда от Пуделя. В три – от Мангусты. От нее же два коммента к посту. Про мысль, что, посаженная на цепь, любовь умирает, но зато ты приобретаешь того, кто поможет в случае чего, – она ответила, что помогут друзья, а любимый может оказаться совершенно бесполезным. Вот так раз! Зачем он тогда вообще нужен! Разве лишь затем, чтобы давать себя любить, занимать твои чувства, чтобы не чувствовать одиночества.
И сразу представил ее «лендлорда».

Ну, вот 51! От поздравлений разрывается Фейсбук. Поздравили и ОК, и Даша, прислала смс Пеппи. Она рада, что познакомилась со мной, точнее, что я «появился в ее жизни». Во как! Я, кстати, тоже этому рад. Это самое значительное приобретение лета, как в прошлом году Даша. Позвонила Серая, позвонил (теперь уже) Пудель. Нет только поздравлений ни от Кота, ни от Лесбии.
С ней я говорил накануне, предлагал любую помощь. У нее очень болела голова, и она не была расположена долго говорить.
Мама подарила 10 тыс. Теперь я мог бы полететь в Израиль: Иль Аль рекламирует билеты по 11 тыс. Еще она подарила электрическую зубную щетку, от которой я отказался, и серебряную сумку на ремешке, от которой отказался тоже. Выпил с ней крымского вина под оливье, кофе и торт. И ушел к себе писать стих.
Пришла мамина подруга Таня, а я пошел гулять. И угодил в первый снег. Естественно, с дождем. Поэтому еще и промок. Зато стих стронулся с той неудовлетворительной точки, на которой застрял. Теперь от первоначального стиха лишь руины, но я знаю главную идею.
Так и живу.
В ЖЖ меня поздравили сорок человек. Позвонил, в конце концов, и Кот. И мы хорошо поговорили об истории, начале Первой Мировой войны... Но Лесбия сохранила полное молчание. Не хочет быть в общем хоре с ОК? Или она просила передать поздравления Кота, а он забыл? Понятно, что он не сам вспомнил о д/р, так что его поздравления – это, по сути, ее. Хотя я все же предпочел бы иметь это поздравление непосредственно.
Много, значит, хочу.
Весь день писал стих, читал Кушнера для вдохновения, Фицджеральда, переписку Марка Шатуновского с кем-то о поэзии в ЖЖ. И спорил с ним. Играл на бильярде – и выиграл...
В общем, неплохо провел день. День, в котором пишется стих – вообще особенный и всегда оправданный.

***
                «Молчи, скрывайся и таи…»

Тебе молчать велели – и молчи!
Попей вина, ляг с книжкой… В этом суть
Сценария, наверно. Не грусти,
Лежи себе, в молчании по грудь.

Что говорить? В растянутой строфе
Убогих чувств нет веры ни во что:
Ни в то, что, скажем, ты Катулл в кафе,
Ни в то, что Лесбия одарит калачом

Своей любви. А даже, если так…
Любовь! Любовь!.. Как этот день горчит!
О, если бы та ночь, да навсегда!
О, если бы… Молчу! Катулл молчит.

***

(Лесбия из этого стиха вовсе не «Лесбия» из данного повествования, а «собирательный образ».)

***

Москалев вдруг стал хамить в ФБ после того, как я откомментировал его пост при помощи цитаты из Басё, не указав авторства. Он раздул из этого историю, что так я хотел приписать авторство себе... Кажется, что он долго искал повод наехать – и наехал. Стер мой коммент, поугарал с приятелем на мой счет, при этом удалив из френдов, так что я и отвечать не мог.
Не ожидал. Образованность можно наверстать, но воспитание – нет.

Мама, вернувшись из Текстильщиков, вдруг сказала, что она не хотела бы, чтобы мы с Лесбией воссоединились. Это сильно меня удивило: во-первых, я никогда не говорил с ней о воссоединении. Во-вторых, почему? Оказывается, потому, что ей показалось, что Лесбии ничего не интересно, ни Ваня, ни жизнь, что она или сидит в компе или болтает с Настей. Я стал оправдывать ее, хотя в глубине души был согласен. Это беспокоит меня самого, когда я думаю о возможности воссоединения. Не только это. И то, что мы сильно удалились в интересах, и ее резкость, неумение и нежелание владеть собой, всегда ей присущее, – только выросло с годами. А я от всего этого отвык – от всех этих ярких эмоциональных проявлений.
И я даже не могу сказать, что вот, мол, надо попробовать: два месяца я жил с ней в одной квартире – и это была сложная жизнь, чем-то напоминавшая дежурства у отца в больнице. За все время с ее стороны было всего две-три вспышки сердечности, просто дружеской, а не какой-то иной. То же самое теперь. Может быть, она, как героиня «Последнего магната», сказала себе: «Дальше первая ни шагу!» Но первые шаги-то были мои, когда на 1 июня я почувствовал с ее стороны что-то прежнее. И испытал радость, которая удивила меня самого.
Испытал бы я такую радость, если бы возобновил отношения с Мангустой? Или я специально жду, пока Мангуста закрепится в моей жизни? И что тогда? Я придам ей другой статус?
Я все словно готовлюсь к полетам. Когда же, блин, я полечу?!

Странное противоречие: меня устраивает мой образ жизни, но меня не устраивает настроение, которое его сопровождает. Откуда оно берется?

Есть люди, которые не могут научиться жить, привыкнуть к этому миру, его зиме, осени, боли, умиранию, леденящим словам… Им надо добавить в него что-то для компенсации: деньги, любовь, Бога… Из них вербуются самоубийцы, революционеры, фанатики и художники всех типов (кроме успешных). Законы мира ужасны для маленького человека, хотя, в общем, он неплохо к ним адаптируется. А для кого-то они становятся тренировочным полигоном. Мир создан для героических людей. Наверное, они смотрят на мир, как на детскую загадку, и видят его, если не насквозь, то точно на несколько сяку вглубь. С такой оптикой, вероятно, нет вещей, которые нельзя осуществить. Просто нужна мотивация, опыт, мозги, чуткость, смелость – чтобы повсюду видеть и находить разбросанные знаки, подсказки, ключи, которые отпирают двери. Про них (двери) знает мастер игры в жизнь, возможно, вовсе не лучший человек, но зато крайне сильный игрок на своем поле.
Почти все проблемы происходят через людей и решаются людьми. Поэтому нет смысла сидеть в пещере. Впрочем, и в пещере может быть свой смысл: в начале пути – и в его конце, когда ты уже все понял, все нашел и обойдешься и так.

Довольно долго говорил с Лесбией по телефону: Ване нашли нового историка, ученика Михаила Тимофеевича, дедушки Лесбии. Он на кафедре Истфака в МГУ один из главных, по его книгам учатся студенты. Но и стоит он дорого. Зато оказалось, что деда еще помнят, его имя открывает двери, правнук будет учиться у его ученика. Вот она культурная традиция!
Это не дешево, но если Ваня не поступит «на бюджет» – папаше Дорсету (то есть нам) это обойдется в нехилую сумму. Впрочем, он вообще может не поступить и даже не дойти до поступления, если не сдаст страшное ЕГЭ, единый госэкзамен. 
В общем, всех ждет страшный год...
От яблок она отказалась, а жаль, мне их некуда девать. Поздравила меня с д/р, на четвертый день. А я уже три дня собираю поздравления, будто и правда царственная особа инкогнито.
Распечатанные главы «Матильды» вызвали новый лом правки. Яду мне, яду! Этот рОман меня убьет!
Ночью написал письмо Мангусте. Больше месяца между нами не было писем. А она – последняя ниточка, связывающая меня с любовью. Или – воспоминанием о любви. И с великим 10-ым годом.

Жестокость происходит по разным причинам: страха, боли, чувства потери всех ориентиров и паники по этому поводу. Одиночества, отчаяния… Часто жестокость творится в специальном состоянии сознания, вызванном не только водкой, но чередой депрессивных воздействий. Иногда это бывает и направленное воздействие толпы, гипноз группы, как в случае коммуны Чарли Менсона. Бывает гипноз сверхидеи, когда ни своя, ни чужая жизнь не кажутся ценностью. В этом состоянии человек почти не помнит себя. А в это состояние может попасть любой, особенно человек с плохо развитым критическим мышлением.
Изначально жестокость имеет те же корни, что и агрессия, то есть инстинктивная защита жизни самой себя, механический ответ на угрозу. Этот механизм одинаков и у человека, и у животного. Однако «жестокость» животного иного качества. Человека от животного отличает (помимо прочего) знание, что он умрет, умрет обязательно. Это знание – наследие культуры. Человек, в отличие от животного, обладает «внешним» знанием, не связанным с опытом. Благодаря ему он знает об огромном количестве опасностей, угрожающих его жизни или жизни важных для него людей. Он чувствует свою незащищенность, которая порождает тревогу. Неадекватный уровень тревоги порождает невроз. Невроз порождает жестокость (хоть и не всегда).
Так и детская жестокость может быть связана со знакомством ребенка с идеей смерти – через идею исчезновения, о которой пишет Ялом. Ребенок не хочет исчезать, он бунтует против идеи смерти – причиняя смерть и страдание другому, животным, например. Ты – а не я! Если я умру и  буду страдать, то ты будешь первый, я пошлю тебя вперед.
Предположительное бессознательное рассуждение звучит так: как, я умру и буду страдать – а ты нет?! Может быть, ты даже не думаешь об этом, тебе хорошо. Так не будет же тебе хорошо! Ребенок мстит тем, кому, как ему кажется, лучше, чем ему. Да и взрослый сплошь и рядом поступает так же, особенно если закон или чужая сила его не пугают.
Одновременно это проблема зависти: тебе хорошо, а мне плохо – так я отравлю тебе жизнь, чтобы тебе не было так хорошо! Чужая радость колет глаз завистливого.
Картина чужого страха радует жестокого. Страх – свидетельство его силы, а это все же какое-то качество, выделяющее из толпы. Ибо внутри жестокий ущербен – и чувствует это. Жестокость – ущербный бунт ущербного против своей ущербности. 

Пуханов снова пригласил на оглашение Длинного списка «Дебюта», тогда же и там же, как год назад. И я поехал, на первой электричке после перерыва. И опоздал на 40 минут.
Уже выступал Бак. В зале поздоровался с Пухановым, Кубриком, Дарком, Данилой Давыдовым, Костюковым, маленькой девушкой-поэтессой, с которой познакомился на презентации книжки «Сво» Байдина, и которую забыл, как зовут. Поздоровался потом и с Баком.
Славникова говорила о присланном романе, написанном о деятельности группы «Война», и о том, что роман о революции должен был бы писаться революционно, но не пишется. Я вспомнил Роб-Грийе, «Проект революции в Нью-Йорке» – вот уж революционно написанный роман! Стал говорить об этом с Костюковым. Он ответил, что у него был сборник революционных поэтов из деревни: как кондово они писали! Я бы удивился, если бы нет. А Славникова уже говорила о молодых писателях-деревенщиках, и я удивился, что такие есть. Костюков предположил, что под «деревенщиками» имеются в виду писатели из маленьких городков.
– Тогда из Сенчин из них, – сказал я. – У него было произведение, где герой с родителями держали свинью.
– Ну, если свинью, это точно деревеньщик! – согласился Костюков.
– Но тогда и Василенко! У нее был рассказ «Хрюша»!
Этого рассказа он не помнит. А Славникова тем временем отвечала на чей-то вопрос, что писать надо, хорошо изучив тему. Что лишь два первых романа можно написать на личном материале, а потом надо изучать предмет, о котором пишешь, и не по романам, а лично. Вот она для своего романа изучала работу таксидермистов – и изучила очень хорошо, ходила к ним, училась... Это, в общем, вызывает уважение, хотя личной одаренности не заменяет. И личного пафоса.
Торжественная часть закончилась, все устремились к столам с шампанским и закусками. Я разговорился с Ермолиным: две его студентки вошли в «Длинный список», с чем я его и поздравил. Спросил про его поездку в Чечню. Он считает, что Кадыров строит Чечню, ориентируясь на Турцию. Ну, это было бы неплохо. Только уж очень разные народы. На улицах Грозного очень много красивых девушек, все спокойно, все контролируется. Мол, тот же авторитаризм, что при Ататюрке, что и у нас, но более суровый.
Писатели обсуждали свои дела: Костюков с Сенчиным, Славникова с Костюковым – и т.д. Поговорил с Лёней о Ване, договорились, что позвоню и зайду в гости. Поговорил с Галиной об Умке.
Подошел Пуханов и стал жаловаться, как трудно все это читать, все эти тексты, которые присылают на премию. Но надо – надо, чтобы кто-то на это смотрел, от этого много меняется. И я тут же вспомнил квантовый эффект, как меняется результат опыта от того, смотрит на него кто-нибудь или нет. Образ ему понравился.
– Вдруг благодаря этому чтению будет открыт какой-нибудь неизвестный гений, не имеющий другого шанса, – предположил я.
И он вдруг заговорил обо мне, что я, на его взгляд, воплощаю идеал письма, что в энциклопедии статью про «страх» он видел бы написанную мной, и он не понимает, почему меня не печатают? И предложил читать присылаемые на «Дебют» тексты, то есть работать в отборе, так же, как давно работает Костюков, например. Я с радостью согласился.
Выпил пару бокалов шампанского и пару с соком.
Еще накануне я договорился о визите к Мише и Пеппи. Но поехал не сразу, а, как и год назад, пройдя по Арбату. И, как и год назад, встретил здесь Сергея Садова с его «садурой». Он меня узнал, мы поболтали, он вручил мне свой диск. Тут его окружила толпа девушек, которые стали просить его сыграть что-нибудь. Он стал играть, а они метать стольники.
От метро Коломенская я пошел пешком, по Судостроительной, чтобы посмотреть, что же сделал мой армянин-заказчик с входной частью в свой магазин? Хорошо, что я не смотрел раньше: это не имеет никакого отношения к моим проектам (а их было несколько). Оказалось, что дом с магазином стоит прямо напротив улицы Якорная, где живут друзья.
В «Пятерочке», примыкающей к их дому, я купил французского вина, оливки, маслины, миндальное печенье.
Миша предупреждал, что у него специфическая обстановка, но я не ожидал, что до такой степени! От коммуналок я вообще отвык, особенно в Москве. Но больше всего поразила его комната: она полностью завалена вещами, лишь узкий проход ведет к дивану, который тоже завален. Ящики, чемоданы, рюкзаки, музыкальные колонки, полки и т.д. Я вспомнил инсталляцию на последнем Биеннале в Манеже.
Поболтали под вино. Я рассказал о сегодняшнем дне, встрече с Садовым – и его успехе. Он нашел свою фишку. Миша тоже думает об этом, например, выходить играть с двухгрифовой гитарой. И рассказал, как съездил на «Город золотой». В эти выходные к нему приехала Пеппи. В первые дни ночью был минус. А еще лили дожди. Людей – всего полторы-две тысячи, но он доволен. Стал показывать свои фотографии, некоторые интересные. Он любит снимать отражения. На его фото лишь лес, речка, море, Питер. Ни одного заграничного (там он, вроде, и не был). Он показал свои пневматические пистолеты: два револьвера, хранящиеся в ящике, напоминающую дуэльную коробку. Я сразу вспомнил фильм с Далем по Чехову и дуэль Волошина и Гумилева. И мы заговорили о вопросе чести, для меня очень важном и имеющим прямую корреляцию с дуэлью или ее отсутствием.
В комнате в дырке за кроватью живет кошка с пятью котятами. Пеппи, которая пришла с работы лишь в десять, вытащила их и стала с ними играть. Мы поговорили о проблеме вещей, о возможности продажи комнаты. Миша уже согласен.
Пеппи проводила меня до трамвая. Я хотел купить билет, но оказалось, что один билет больше не продают, минимум четыре.
– В таком случае, поеду бесплатно, – сказал я вожатой.
– Бесплатно вы пойдете пешком, – заявила она.
Что я и сделал. Но отнюдь не опоздал на электричку.
Неплохой день, хотя после бессонной ночи я совсем без сил.

После  ночной англо-крымской «Сафо» (2008), для которой строили декорации на Фиоленте, – яркие сны. Сперва про Ваню, который собрал из подарков огромную коллекцию стреляюще-взрывающихся вещей – и я был страшно этим обеспокоен, хотел нейтрализовать применение, но боюсь пойти на резкий конфликт со всеми... Даже проснулся. И потом совсем другие сны, с молодыми девушками, юношей, и у них рискованные игры в сексуальность, полунамеки и соблазны. В общем, бред чувств. Но как-то кинематографично, без реальной эротики, тем более секса. Все герои оставались в одежде. Я стал очень «нормативен» даже во сне. Все под контролем.

Про этот фильм я узнал случайно, подкрадываясь с помощью Гугла к совсем другой Сафо. Действие происходит на о. Лесбос в 1926 г., куда приезжает молодая пара из Америки. Он – художник, она – дочь миллионера. Жена влюбляется в местную русскую (!), а та сперва в нее, потом в ее мужа, все кончается трагически, с аллюзией на историю настоящей Сафо (насколько эта история сама исторична, что, скорее всего, не так). Снял английский режиссер, с частично английскими же актерами. Но на Ялтинской киностудии! Отчего «Сафо» стала «самым дорогим фильмом за всю историю украинского кино».
То есть Греция, как можно догадаться, снималась отнюдь не в Греции, а в Крыму, за неназванный лесбийский город была выдана Балаклава, которая в 1926 г. и правда была вполне греческим (по этническому составу) местом. Главные герои фильма скромно жили в Воронцовском дворце, а морские купания совершали на мысе Айя. Русский археолог, сбежавший от большевиков, удивительным образом рыл греческую античность в Херсонесе, а на мысе Фиолент были созданы дополнительные руины, которые пять лет назад я принял за попытку восстановить руины храма Дианы, чем этот мыс и знаменит. Я даже ходил среди них: сделаны они были очень искусно. Теперь я узнал, что они изображали руины другой богини, Афродиты, а по сюжету – место, откуда бросилась в море историческая Сафо. То есть Фиолент стал Левкадской скалой. Откуда в конце фильма повторно бросается отвергнутая героиня.
Нет, это не великий фильм, особенно дубляж ужасен (язык фильма – английский). Такая романтически-эротическая мелодрама со страстями. Зато Крым, как он показан в фильме, за себя постоит. Щедро цитируется Сафо (в переводе Вересаева), присутствует и некоторая историческая информация.
Посмотреть можно, особенно любителям Крыма. И лесбийской любви. Только почему бы не снять другой фильм, где сюжет «Ифигении в Тавриде» переплетался бы с каким-нибудь современным сюжетом, как-нибудь изящно повторялся, просвечивал, полуотражался… Приплести Пушкина до кучи или Одиссея. Или обоих. И не надо было бы одно место выдавать за другое. Рацпредложение. 

Визуальный ряд сейчас мощен, как никогда прежде: кино, ящик, интернет. При этом визуальное воздействие, очевидно, самое сильное. Визуальные образы преследуют нас, особенно во сне. Психика перегружена ими. К тому же слишком много среди них откровенно травмирующих. Режиссеру нужно броситься в глаза, запомниться, поэтому зритель становится свидетелем бесконечных драк, убийств, в лучшем случае – оргий. Режиссеры эксплуатируют насилие гораздо активнее, чем любовь, из которой много не выжмешь при всем старании. К тому же она, как правило, все равно оказывается связана с насилием и смертью. По идее природная агрессия должна компенсироваться любовью, но в голове застревают лишь трупы. Голливуд истребил уже маленькую стану киногероев – и ему должно быть предъявлено обвинение в киногеноциде.
Такое ощущение, что кинематограф ориентируется на не настрелявшихся в детские пистолеты подростков, у которых еще крепкие нервы. Поэтому плодит кошмарные блокбастеры, цель которых – поразить зрителя масштабом. А так как никакого иного масштаба, кроме войн и массового насилия, режиссеры придумать не могут, то огромные силы и средства тратятся, так или иначе, на воспевание войны...
Не исключено, что, устав от экранного насилия, зритель уже не способен на реальное, но я в этом не уверен. Хотя способ избавления от насилия, как он показан в «Заводном апельсине», возможно, и работает. Но я не чувствую потребности в такой работе над собой. Тем не менее, мои мозги переполнены образами насилия, – что почти приближает меня к неврозу.

Гулял два с половиной часа – до дальнего дачного поселка за Можайкой – по осенней традиции, установленной еще в 10-ом году. И думал о том, что, в отличие от даоса, не хочу быть вынужденным. Я долго был вынужден делать много вещей, жить так, а не иначе. И это имело свой смысл, позволило мне много понять. Мы просто люди, мы слабы, у нас куча глупых потребностей. Можно было сделать из этой необходимости доблесть, и я почти сделал, но тут все рухнуло. Не помогло верное, многолетнее служение необходимости.
Трудно или скучно каждый день самому заводить часы своей жизни, но я рад, что могу делать это без оглядки и в любое время.

Вывесил сегодня стих про «билет», которым мучился с 5 октября. Два хороших отзыва, один от Мангусты.
Непосвященные не поймет, как долго приходится подбираться к стихотворению – прежде, чем оно зазвучит правильно.
Кончил «Матильду», кончил стих. Прямо пугающая свобода.
И еще позвонил Лёня – после двух лет молчания. Он исчез еще раньше, чем Мангуста. И вот вернулся. Строит храм, все у него хорошо. Надо увидеться.

***

Билет не сдавать, держаться:
Пусть сами придут и возьмут!
Уже далеко не шестнадцать,
Когда из окопа бегут –

Рыдать в полинялую юбку,
Чтоб ужас кромешный унять,
Как в омут, себя без стука,
Безруко, без звука ронять.

Не хитрая хитрость – убиться
От горя: и так ничуть
Не трудно уйти: в больнице,
На трассе и где-нибудь…

Я сам раз пять или больше
От жерла сумел убежать,
И грустный мешок в рогожке
На скольком краю удержать.

Пройти по шершавым плитам
И вгрызться у самых стен.
Хоть Трои почти не видно,
А временами совсем.

Кудрявых волос касаться,
К далеким морям летать…
Приказ по окопу: держаться!
Держаться, билет не сдавать!

***

Вчера приехал Ваня, заниматься математикой. До этого он сходил с бабушкой в кафе в Одинцово, продолжил трапезу здесь, посмотрел ящик, действительно позанимался, опять засел перед ящиком. Он уже так и говорит: «Иду курить», без лицемерия. Попробовал посмотреть с ним «Три дня Кондора» Сидни Поллака – и как на грех стал вырубаться интернет. Кот не выдержал и с полфильма ушел «спать», а на самом деле – слушать музыку на телефоне.
С утра он еще чуть-чуть позанимался – и улетел в Москву, к компу, ибо Лесбия уехала на дачу. (Потом выложила в ФБ фото ее «нового дома» и перечислила всех, благодаря кому он появился: Сентябрей, Данилу, Галю, даже Ваню. Лишь меня забыла.)
И я тоже поехал в Москву, где на Почтамте у Чистых Прудов отправил Мангусте многострадальную «Матильду» – за 430 р. Целое кило бумаги с буковками. Они тяжелее всего.
И пошел в «Триколор», где купил два подрамника. И поехал к Лёне, в Новые Черемушки, где он строит храм.
Он не сильно изменился: благородная седина в длинных волосах до плеч, лишь лысого пространства стало больше. Он сердечно приветствовал меня:
– Помнишь, как мы первый раз встретились? – с намеком, что это то же самое.
Он открыл храм: прямоугольное помещение с двускатной крышей, с пролетами по шесть метров. Я сразу указал на хлипкость конструкции: квадратный «барабан» в крыше опирается на столбы, которые упираются где в балки, где вообще в доски! Настоятельно попросил исправить от греха!
И он повел меня в бытовку, где живут два строителя с Западной Украины, «отличные работники». Работники ушли, а мы сидели и пили чай со сладостями. (Он бросил пить.)
Лёня рассказал, что расстался с Машей Бел, как я и думал. Поэтому и вспомнил обо мне. Оказывается, она требовала, чтобы он порвал со мной. Я догадывался и об этом. Он тоскует о ней, но и ругает – за ее капризы, странности, запреты, например – сообщать ее дочери, что он сидел, за ее траву, без которой она не может жить, за что-то там с сексом, интернет, за ее прочие увлечения и образ жизни. И нежелание вступить в нормальный брак... (то есть он, как православный, жил в блуде – и страдал...).
Все у них было сложно, они не подходили друг другу, что было очевидно с самого начала. Хотя Маша очень помогла ему в его критический период, когда он расстался с Лидой. Расстались они с Машей бурно, он что-то наговорил ей, чтобы поубавить ее гонор...
История похожа на мою, признал я, когда он стал расспрашивать меня про Мангусту: так же вдруг она возникла, чтобы помочь, и мы так же много чего друг другу наговорили перед разрывом.
Теперь он не хочет знать женщин вовсе! Три месяца он буквально презирал всех женщин вообще! Знакомое чувство. Сейчас у него все хорошо, живет с дочкой, которая радует его.
И мы пошли к нему, в его мастерскую. По дороге у меня стала отваливаться подошва, и в торговом центре у метро он купил клей. И стал ругать «черножопых».
Они возникли из его рассказа, как он ездил этой зимой с Машей в Архангельск, на свадьбу друга с зоны. Он очарован Архангельском, простым бытом простых русских людей – и тем, что там нет этих самых «черножопых»...
– Что это за фашизм, Лёня?! – упрекнул я его.
(Я еще не знал, что в это время происходило в Бирюлево: «смерть Егора Щербакова».)
Там же в Архангельске он первый раз разругался с Машей.
Он уже закончил ремонт, как всегда очень аккуратный, со вкусом. Аня выросла, скромна с виду – и сразу стала ругать Лёню, словно ворчливая жена. Запретила ему входить в ее комнату. Стала критиковать его музыку. При этом хранит его деньги на «черный день». Я так понял, что эти дни весьма часты.
Заклеил ботинок. Снова чай с сушками. Он хотел показать фото с Архангельском, да не нашел.
– Остались, значит, у Маши...
А Аня показала свои. Он подарил мне холст, оставшийся от прежнего хозяина мастерской. Сам держит подрамник с холстом на треноге, но не пишет. Последнюю картину, которую начал еще в зоне и писал для меня – он подарил Маше.
У него нет интернета. И живет он очень уединенно, хоть и в Москве, мало с кем общается. Все мысли у него в стройке, храме, религии...
Он проводил до метро.
Я рад: еще одна восстановившаяся дружба. В 11-ом году я поссорился очень со многими. Тяжелый был год. И в этом почти со всеми из них восстановил отношения. Считать ли, что и с Мангустой тоже? В какой-то степени.
Лёня прав: ничего хорошего отношения с женщинами нам не дают. Таким, как мы с ним. Он не понимает их до сих пор. Я порой тоже. Они дают большой опыт понимания себя и другого, опыт грустный, но нужный. Становишься мудрее. Насчет женщин нет никаких иллюзий. При этом я признаю их большие достоинства. Но совместная жизнь нивелирует все.
И все же я хотел бы любовной встряски. Жизнь застоялась и посерела.
Ночью – короткая переписка с Мангустой. Она обрадовалась высланному рОману. Первый раз сегодня делала подрамник, еще и какой-то огромный, с подругой. Все может! В то время, как я покупаю готовые. Интересно, что подрамники возникли в один день. Как и чье-то упоминание в ФБ «Грозового перевала» (фильма), который я сейчас читаю. Очень неплохо сделанная вещь – и отлично показан истерический женский характер. Именно то, что больше всего в них необъяснимо и невыносимо.

...Поэтому могу лишь повторить: никогда я не жил так свободно, удобно, спокойно, как сейчас. «Зов роботов» мучит меня, но я держусь. Не хочу отягощать себя тем, что не могу контролировать, тем более управлять. При этом это «что-то» будет сильнейшим образом влиять на меня. Однако я все еще надеюсь, что встречу кого-то, с кем мне будет хорошо. Но для этого мне надо быть свободным и мобильным. Я буду просто жить и ждать одновременно.
Хотя очевидно и то, что желание любви и женщины – это желание успеха, это эквивалент некоей победы. И уж конечно это не желание парности, тем более брака.

Читая Проппа, я вдруг понял фольклорную основу легенды о Медее, связанной с путешествием аргонавтов. Первоначально Медея была девушкой в мужском доме «аргонавтов», после превращенном легендой в корабль. («Мужской дом», если кто не в курсе, –  место, где жили юноши, проходящие обряд инициации.) Ее обязанностью было помочь им пройти испытания. «Золотое руно», за которым плывут аргонавты якобы в Колхиду (Антипенко в «Пути предков», например, сильно в этом сомневается), это, понятное дело, – солнце, символическое добывание, возвращение которого входило, надо думать, в инициационный цикл. Девушка, жившая при мужском доме, принадлежала, как правило, всем юношам (отголоски во множестве сказок и легенд, начиная с «Белоснежки и семь гномов») – или кому-то одному, как правило, старшему (в нашем случае – Ясону). Ее пребывание в доме было обязательно временно, после чего она так же подвергалась обряду посвящения, как и юноши из того же дома. Обряд посвящения состоял из переживания временной смерти и воскресения (мотив «спящая царевна» из сказки), после чего девушка могла покинуть дом и выйти замуж, храня тайну того, что видела в мужском доме. Ее временная смерть в сказке и обрядах осуществляется разными способами, в том числе через отравленную одежду или украшения. То есть не Медея отравила невесту Ясона Главку: здесь смешались две темы. Сама Медея, перед тем, как покинуть аргонавтов и выйти замуж, должна была пройти обряд «смерти», то есть быть отравленной. Дети, прижитые девушкой в мужском доме – убивались (отзвук сохранился в пермской сказке). Отсюда убийство детей как в легенде, так и в «Медее» Еврипида. Вот ведь как все просто! 
Такая легкая дешифровка известного сюжета.

Есть люди для радости и люди для горя (условно говоря). Мне нужен человек для трудной жизни, который не подведет, поможет, который готов жить в плохих условиях и не капризничать. Естественно, они не будут долгими – я и сам в таких жить не хочу, но коли они возникнут – он мужественно выдержит их.
У Лесбии было много мужества, но не так много, как хотелось. У Мангусты... Она мужественна, если живет одна и не жалуется, всего добивается сама, сама за все отвечает. И все же я знаю, какая она беспомощная, какие проблемы она находит на пустом месте, какие взрывы чувств и страхов у нее вызывают самые простые вещи. Она нашла свою норку и держится ее. Она любит пробовать новое, по ее словам, но ее новое вряд ли совпадает с моим или с горизонтами моей жизни. Она была очень хороша, пока я был болен, но тогда был самый пылкий период любви. К тому же вся забота, помощь заключались в словах. Нет, и это очень помогло мне, может быть, даже больше, чем все остальное. Но я не могу представить ее помогающей мне в реале. Может быть, я заблуждаюсь. Но она сама написала, что не поднесет стакана воды больному. Зато и не попросит. Есть ли в ней инстинкт человечности самой по себе, а не в период любви? Я до сих пор этого не знаю.
Люди для радости появляются, видимо, тогда, когда и сам чувствуешь себя радостно и уверенно. И люди «для горя» нужны, когда ты чувствуешь себя слабым и неуверенным, и не готов один переживать вот это все...

Довез маму до станции. Она улетает в Турцию из Шереметьева на пять недель. «Жуткий» ночной холод, -1. Теперь снова один в пустом доме. Ладно, это не самое страшное.

Был с Аллочкой на прогоне «Баядерки» в ее театре (Музыкальном театре Станиславского и Немировича-Данченко). Если бы «Баядерку» сократить в два раза и выкинуть весь кордебалет и нелепые пачки – было бы ничего. Хорошие декорации, в том числе Аллочкины, хорошие костюмы. Некое новаторство женщина-режиссер позволила себе лишь в конце, в сцене грозы и землетрясения, а так казалось, что я сижу в театре времен Александра II, когда этот балет ставил Петипа. Отсюда нелепые пачки. Впрочем, публика средних лет и старше, в дорогих вечерних костюмах, была довольна и много хлопала...
В музыкальном магазине на углу Пушечной и Неглинной, где бывал еще в студенческие годы, я купил медиаторы, чтобы играть блюз. Тут многое изменилось, и я никак не мог вспомнить, что было на месте «Му-Му», куда мы зашли с Аллой.
Говорили о любви, ее любимом (и «единственном») муже, о ее предполагаемой поездке в Питер – и поэтому о Роме, его монашестве... Я рассказал про крымского альпиниста Фантика.
Не могу привыкнуть к московским ценам: мизерная порция – и счет почти на 500! Впрочем с пивом, которое стоит 160!
Приехал на Беговую. Жду-жду, а электрички нет! Пошел к охраннице турникетов. Она сказала, что авария на Тестовской. Потом какая-то женщина сказала, что сошел с рельсов поезд.
Очень долго не было никаких объявлений вообще. Потом по громкой связи стали говорить про аварию. Но ничего не говорили про время возобновления движения.
Собралось много людей, они нервничали, звонили. Я тоже стал звонить – искать варианты остаться в Москве. Позвонил Лесбии, поговорил о здоровье Кота (он опять заболел), рассказал о ситуации. Она ответила, что у нее неудобно, ночует Настя.
– Ты же сможешь найти в Москве, где переночевать? – уверена она.
– Конечно.
Потом она перезвонила и сказала, что, если не найду – приезжай. Я еще раз перезвонил – узнать, насколько это будет неудобно? И остался неудовлетворен ее ответом: неудобно, но что же делать, не бросать же человека на улице... И договорился с Машей Львовой. Она не в Москве, но у нее в подвале живет Ануфриев, он меня примет... И тут объявили о возобновлении движения.
Я прождал полтора часа – и около полвторого ночи был в Жаворонках. Посмотрел под еду и вино фильм о нехороших брокерах...

На следующий день был на прогоне, на этот раз «Отелло» в «Сатириконе», снова с Аллой (и снова благодаря ей). Публика другая, более демократическая. И много красивых девушек. В буфете купили кофе и шоколадку, Аллочка взяла коньяку – «чтобы лучше смотреть», как она объяснила. Мимо пробежал Райкин-младший. Потом он нудно объявлял по громкой связи о мобильниках и запрете съемок.
Все же мы выпили мало: перед таким спектаклем надо хорошо напиться и еще покурить. Ставил его Бутусов, поэтому было много музыки. И всякой клоунады. Куча ненужных нелепых вещей, словно для того, чтобы заполнить огромную сцену бывшего кинотеатра. Тут очевидно хотели соединить балаган, сюрреализм, комедию и трагедию. Не получилось. Приемы отдавали навязчивостью и случайностью, шли без всякой логики, кроме желания удивить зрителя, вроде Отелло с лыжами, электрогитарой, поющий от батареек зайчик... Из-за этого сумбура пропадали реальные драматические моменты. И очень затянуто: еле успел на предпоследнюю электричку.
Снова ночное кино на тему брокеров: «Уолл-стрит» Стоуна, с Дугласом, Шоном и пр. Как много зависит от режиссера: это совсем другое дело, даже когда не самый интересный сюжет.
Мама забросала меня эсемесками. Эйфория прошла, ей уже тоскливо. И болят ноги.

Если бы я мечтал так, как я мечтал перед операцией и сразу после нее – о новой любви и новой стране, то, может быть, реальность сдвинулась бы. Тогда мне это было очень нужно, и, главное, я сам сделал много, чтобы это произошло.
И то, что теперь ничего не происходит (раз, два, три!) – то это оттого, что плохо мечтаю, или не очень нужно, могу и так. А раз могу, то, значит, необходимость в изменении не созрела, ситуация терпит. А раз терпит, то и не мечтаю сильно о чем-то другом.
То есть о «чем-то» я мечтаю, но не о чем-то конкретном. Это как стрелять куда-то вообще, надеясь попасть точно в цель.
И пусть тогда, три года назад, произошло заражение любовью, в терминологии Толстого, но это было как нельзя кстати. И едва мечта была исчерпана – любовь прошла, как мираж.

Поехал к Ване заниматься геометрией – и остался на ночь. О необходимости этого узнал из звонка Лесбии, когда я уже был на Беговой. Поэтому не взял даже зубную щетку.
Она хочет ехать на дачу за зимними колесами, с ночевкой – и просит посидеть с больным Котом.
Когда я приехал, они занимались английским. Он и правда по виду болен – и очень напомнил мне капризного юношу из «Грозового перевала». Привез им 30 тысяч. Лесбия была со мной любезна. Она извинилась за то, что не сразу предложила мне ночевку несколько дней назад: в гостях был Никита, они покурили, он хотел остаться тут с Настей. Поговорил о ее плане поменять квартиру. И она уехала с собаками.
Я ждал ужасного занятия, но Ваня вдруг оживился. Я прорешал с ним все, что знал сам. Он стал просить в награду пиццу, и я поддался. Пока она ехала и после нее, я гонял его по карточкам по истории России, что сделали он и Настя, которая тут ночует (но не сегодня). Карточки – это метод его нового репетитора по истории, ученика деда Лесбии. Почти на 2/3 он ответил правильно, я даже удивился. На кое-что я и сам не мог бы ответить, например, когда объединились Галицкое и Волынское княжества? Да и зачем это надо помнить?
Потом он играл, а я читал книгу по лингвистике, о теории происхождения языка, которую похвалила Лесбия. Действительно, очень интересно и почти все понятно, несмотря на слова, типа: холизм, эргативность, фрикатив, ларингальность, аорист...
Предложил Коту посмотреть фильм «Предел риска» – о крушении американской фирмы в нынешний кризис, он неожиданно согласился и даже досмотрел (по редкости случая). Наверное потому, что идея фильма – это такой вульгарный социализм, и она ему нравится. А я объясняю, что все гораздо сложнее, чем показано тут, что капитализм, в отличие от социализма, – сложная система равновесий, артистическая работа по балансировке всего, в том числе антагонистических интересов. А социализм – просто кирпич, который не надо балансировать. Но и жить при нем абсолютно неинтересно и неприятно.
Снова чтение – в наушниках. В два ночи стал загонять Кота в постель, и с трудом и криком загнал к трем. Погасил свет в пять и не мог заснуть до семи. Хоть не выпил за день ни капли – как-то нехорошо, ненормальное возбуждение. Вспомнил о застрелившимся поэте Андрее Ширяеве. Чтобы о тебе заговорили – надо умереть...
Проиграл в уме все музыкальные произведения, которые знаю и играю, включая последние от Миши, почти ноту за нотой. Повспоминал стихи... Не помогает. Очень хотелось кого-то обнять, без всякой эротики. Так действует чужое место после большого перерыва.

Встал в час. Кот опять в игре, даже без завтрака. Обругал, накормил, снова погонял по истории, сходил за хлебом и соком, сделал пюре, накормил его и себя... И поехал в Жаворонки.
 На этот раз мы неплохо пообщались, много говорили и не только об истории. Я, например, узнал, что Леша Борисов в больнице, и у него все плохо. Но что плохо – не узнал. Лесбия его все же не спасла, как я надеялся. А надежда была...
Дома дописал и вывесил здоровенный пост про мужчин и женщин (бурутов и груликов), много читал о жизни в Древнем Риме, Набокове, ситуации в Израиле (у Михаила Дорфама в ФБ: не так давно я прочел его книгу) – и т.д. А как хорошо я вчера обошелся вообще без компа! Почаще бы так!

Наблюдая в вагоне 8-летнюю девочку: девочка, даже когда не может сделать что-то, говорит, что может – и пытается. Мальчик, даже когда может, –  говорит, что не может, и ждет помощи. И готов разнести полмира, когда не получает ее. Девочки хотят выглядеть взрослее, мальчики мечтают дольше остаться детьми.
Отчего? Может, оттого, что девочек меньше любят? И они стараются быть лучше и самостоятельнее, чтобы понравиться взрослым, мечтающим от них избавиться?
И идет эта тенденция из глубокой древности, когда девочка считалась бросовой вещью, существом, которое все равно не может воплотить в полноте идею человека. Аристотель называл женщину изуродованным мужчиной. В первобытных племенах женщинам (как и непосвященным) под страхом смерти запрещалось посещать мужской дом и участвовать в ритуалах. Культурные греки не допускали женщин ни на свои собрания, ни на свои пиры. В синагогах и мечетях и по сей день женщинам отводятся отдельные (отдаленные) места.
Причем у домусульманских арабов статус женщины был куда выше, чем даже теперь. Как и у домоисееваых евреев, когда Ревекка, подобно мужчинам, беседовала с Богом (Бытие, 25, 22-23). И в классическое время имелись исключения: с фиалковыми кудрями Сафо, Аспазия, учитель философов… В эллинистическое, а тем более в римское время статус женщины заметно вырос и приблизился к современному: «…молодая женщина уже в доме мужа продолжает брать уроки у грамматика, т. е. знакомится с литературой, родной и греческой… Стоики, учение которых пользовалось в римских аристократических кругах такой популярностью, требуют одинакового образования для мужчин и для женщин; женщины ищут утешения в философии и углубляются в философские трактаты и сочинения по математике; некоторые сами берутся за перо и пробуют свои силы в литературе… Фактически замужняя женщина уже в конце республики пользуется в частной жизни такой же свободой, как и ее муж: распоряжается самостоятельно своим имуществом, может развестись, когда ей захочется… Римская религия высоко ставит женщину: благоденствие государства находится в руках девственниц-весталок, охраняющих вечный огонь на алтаре Весты. Никому в Риме не оказывают столько почета, сколько им: консул со своими ликторами сходит перед ними с дороги… Она обедает с мужем и его друзьями за одним столом <…>, бывает в обществе, ходит вместе с мужем в гости» (Сергеенко М.Е., «Жизнь древнего Рима»). Изменилась и суть любви к женщине. Отношения Катулла и Лесбии – это отношения двух равных, во всяком случае, в любви.
И окончательно этот статус закрепила европейская рыцарская культура. Цель жизни рыцаря (а это понятие появилось около тысячного года, как пишет Ле Гофф), кроме турниров и разных ратных дел на службе сеньора, была защита слабого (богоугодное занятие, оправдывающее ношение и применение оружия, противное догмам религии). Самым слабым и в то же время приятным объектом была женщина. Одновременно она стала важным династическим и имущественным эквивалентом. В демократической (и сексистской) Греции она в этом качестве цениться не могла. В Средние Века с крушением полисной "соборности" и развитием феодализма – женщина стала своеобразной валютой, обменной картой дворянства и неким клеем, склеивающим дворы и взаимоотношения знати, часто антагонистические. Знатная женщина ценилась больше незнатного мужчины, потому что ее достоинство защищал ее класс.
Значит, христианство тут было не при чем… Хотя интересно, что в Евангелии от Иоанна, самом платоническом из евангелий, очень грамотно усилен женский персонажный ряд: у креста вдруг оказывается непонятно откуда взявшаяся мать Иисуса и Мария Магдалина. То есть христианство как бы намекало, что и женщинам есть в нем место. Так же известно, как много было женщин, в том числе богатых римских матрон, среди первохристиан. И это несмотря на то, что Павел все-таки однозначно отвел женщине второе место в иерархии людей.
Гуманизация Европы шла в частности и через усиление культа Девы Марии, который потеснил культ Христа. Она становится универсальной заступницей перед карающей десницей Сына. Отсюда полшага до возрождения древней религиозной парадигмы: Богоматерь – это же просто богиня плодородия, Иштар, Деметра, Кибела, Матерь Богов, Исида, наконец – жена и сестра Осириса. А он был убит и тоже воскрес. Как и многие древние боги – и все посвященные (инициация).
Поэтому поклонение женщине и всю средневековую куртуазность можно легко связать с архетипическими сюжетами древности, эпохами, когда женщина ассоциировалась с магической рождающей силой, Великой Богиней Матерью и, одновременно, царицей преисподней (Персефона, Эрешкигаль). Женщина была землей, женщина была водой, великой рекой Ардвисурой Анахитой, богиней влаги Тефнут, она была пещерой и сокровищем пещеры, которое охранял дракон. В этот хтонический мир должен был проникнуть герой и освободить принцессу, спасти ее от дракона, освободить мировые воды: бой Ра с Апопом, Индры с Вритрой, Персея с морским чудовищем, Георгия со змеем и т.д. Одновременно этот бой у пещеры есть символ дефлорации (это не факт – это я так думаю!).
Еще раньше «поклонение» женщины началось с пребыванием девушки в «мужском доме» на положении общей жены – в период, предшествовавший инициации. Отзвуки этой практики в сильно трансформированном виде попали в сказку: «Белоснежка и семь гномов», «Мертвая царевна и семь богатырей», «Двенадцать братьев» братьев (опять же) Гримм, «Дикие лебеди» Андерсена (собственно, та же самая сказка), пять братьев-пандавов и их общая жена Драупади…
Из-за нее же, ее как бы «похищения», согласно Махабхарате, начинается знаменитая битва на поле Куру, между пандавами и кауравами, в которой погибло множество героев, в том числе пятеро сыновей и все родственники самой Драупади. Скорее всего, тот же мотив отражен в троянском цикле, где вместо Драупади выступает Елена. Общим для двух эпосов оказывается и мотив испытания женихов – через попытку натянуть лук. Одиссей в таком случае – это тот же Арджуна или, по другому варианту мифа, – Рама (сватовство Рамы к Сите в «Рамаяне», где мы имеем мотив похищения Ситы. Похищение женщины, царевны – устойчивый мотив множества сказок.).
В индуизме мы находим специфическое понятие: «шакти», женскую ипостась бога, которая могла существовать и как отдельная величина (как принято у богов). Она же – женский принцип Вселенной. Хотя, согласно Платону, и природа человека когда-то была двойственна, то есть представляла собой двоичное единство, Андрогинна («Пир»). Засада лишь в том, что идеальной андрогинной парой он признал двух мужчин (в духе собственной ориентации), а не мужчину и женщину.
Человек традиционной культуры хочет повелевать слабыми, это для него справедливо, иерархия для него несомненна и незыблема. Он не знает благородства в нашем понимании, хотя ситуативно и случайно, вероятно, способен на него. Благородный человек – это человек высокорожденный, подчиняющийся суровым правилам своего сословия, даже вопреки собственной слабости и желаниям. Эти правила, оторванные от первоисточника и распространенные как общая норма (вроде «возлюби ближнего») – превращаются в будущий этический закон.
И все же первые примеры «рыцарства» мы находим именно в мужском доме, в отношении его обитателей к живущей с ними девушке (см. у Фрэзера). Хотя, можно сказать, что и вся сословная иерархия началась с мужского дома и обрядов посвящения.
Пропп в «Исторических корнях волшебной сказки» пишет, что «с падением уклада обычай, некогда почитавшийся святым, обычай, при котором героем была девушка-жертва, шедшая иногда даже добровольно на смерть, становится ненужным и отвратительным, и героем сказки уже оказывается нечестивец, который помешал этому жертвоприношению». Тут прослеживается тема женщины как жертвы, расходного материала племени. При этом от нее, как от груликов, всегда было очень много пользы, поэтому в первобытных племенах, как описывает Леви-Строс в «Печальных тропиках», некоторых женщин брали в жены, когда им было всего два года, лелеяли как собственных детей, чтобы потом зажить с ними полноценной супружеской жизнью. (И тогда, очевидно, что двухлетняя «жена» должна была воспринимать своего «супруга» как отца, а будущий брак с ним – как инцест, в наших, разумеется, понятиях.)
К чему же я вывел? Как мужчине надо бороться за жизнь и место в мире богов и часто с богами, так и женщине надо бороться за все те же вещи в мире мужчин. С мужчинами. Но мужчина – не бог, и его легко победить. Мужская же битва практически безнадежна. Женщина стремится к самостоятельности, она культивирует в себе мужские черты. Мужчина, когда-то грубый бурут, с той же скоростью феминизируется, становится мягче, слабее и капризнее. Не поддерживаемый, как прежде, силой сословия, условно «высокородный» бурут ломается от столкновения с грубой жизнью. Если бурута не поддержит грулик – что же с ним будет, несчастным?


***

Я человек, которого нет в Вике,
Хоть Байрона мне по плечу печаль.
Я пережил и Пушкина, и Рильке,
И скоро стану старше Ильича!

Что сделать с биографией неброской?
Закат печальный чем бы подсластить?
И Гугл затих, я вышел на подмостки…
В России надо очень долго жить.

***

Мангуста удивилась этому стиху. «Трагический актер на пародийной сцене», – ответил я.

...Любовь прошла, как мираж, тем не менее, я жду писем Мангусты и рад их получать, как вчера. Она написала, что ей приснилось, что она ходила на почту за посылкой с романом... Что это значит – такие сны? Что я тихо-тихо опять притянул ее к себе?
То есть прошедшая любовь, возможно, не была миражем. И эти два года это подтвердили. И обида была сильная, и инерция любви давно должна была кончиться. Если, конечно, я не начал «любить» так, как Кравченко Басинского, когда любишь когда-то придуманный миф или воспоминание об очень счастливых днях, равных которым не было ни до, ни после.
Поэтому лучше еще раз встретиться и взглянуть на объект любви с точки зрения реальности. Это либо отрезвит, либо...

Ездил в Москву за деньгами. Получил 45 без звука. Поговорил об отваливающейся краске, текущем кране... Спросил, нет ли проблем с ментами после теракта (в Волгограде)? Все нормально, кто к ней придет?
И поехал к ОК, с которой заранее договорился. У меня французское вино. Еще раз удивился, как быстро и ловко она все режет и готовит! Она рассказала о наезде на нее Яны, где и я как-то был замешан – в связи с тем, что папа Пузана увлекся ОК (пока та работала у него в мастерской). О Фехнере, ушедшем от Лизы и породившем конфликты в общении друзей. О действии психоделиков и смысле их употребления...
Она рассказала о ревности Пуделя ко мне – до сих пор! Он очень боится ее потерять – и это ее даже тяготит, потому что лишает свободы. Он знает, как ей тяжело было сделать выбор, хотя сама со смехом признает, что с моей стороны предложений не поступало. Она сделала выбор и отвечает за него. Поэтому ничего мне не пишет, как я, наверное, обратил внимание, держит себя в руках.
Да, я обратил.
Но тут Пудель увидел летние фото с ней-обнаженной, и они едва не поссорились. Он, якобы, испытывает комплекс по отношению ко мне. Если это так, то это дело рук Насти. Она всегда была ко мне несколько неравнодушна. А теперь то же повторяется с ОК. Бедный Олег!
Они с Настей, кстати, подали на развод. И Настя выходит за Кирилла, что на мой взгляд правильно, я и в Крыму ей это советовал.
Узнав, какой я камень преткновения, я пожалел, что пришел. И готов вовсе больше не приходить, чтобы не портить их отношения. Но ОК против, она хочет меня видеть, никто не может ей запретить. Я еще раз подтвердил, как я рад их союзу. Она посмотрела на меня скептически. Наверное, она хотела бы, чтобы было иначе.
Зашла соседка Надя – за сыном. Потом появился Пудель, раздосадованный посещением поликлиники, где он получает лекарства для мамы. Я рассказал, как ходил в театры. Поговорили о Пите Подольском и его проблемах. О Лёше DVD и его отъезде в Штаты. Я его поддержал: новый опыт, и надо что-то в жизни менять. К тому же он всегда может вернуться. И об исчезновении Мочалкиной, причем, кажется, с детьми. Я рассказал историю нашего знакомства, как мы ввели ее в «наш круг» – и как она быстро в нем адаптировалась, так что у нее стало в нем больше знакомств, чем у нас...

По ночам уже минус. Листья почти облетели, время идеальной меланхолии. «Но не грустен я, не печален я…»
...Посмотрел отличный английский фильм «Двое на дороге», 67 года, с Одри Хепберн. Такая маленькая энциклопедия парной жизни. Очень много знакомого, начиная с путешествия автостопом. С годами удобств все больше, а отношения все хуже. Но процесс изображен не линейно, а в жутком временном калейдоскопе. Очень хорошо показан мотив неизбежности всего происходящего, обреченности любой пары. Когда человек становится собственностью другого, функцией семейных обстоятельств – и бунтует. Пошло – через скандалы и измены. Ибо сам давно потерял пафос и тихо деградирует.
А я хочу вернуть пафос. Я словно вновь хожу в школу, а в отношении геометрии – так буквально! Я прорешал сегодня все задачи по ЕГЭ. Гитара, упражнения, английский, прогулки, чтение. Мои дни весьма наполнены, все время не хватает времени... И мне как-то спокойнее одному в доме, словно в Крыму. Поэтому я и хотел завести собственную квартиру: это совсем другой уровень жизни. Более серьезный, «взрослый». И не потому, что мне прибавилось дел, а потому что я нахожусь на своей волне, во внутренней (полу)цельности. А об этом я всегда и мечтал.

Снова два дня тусовок. Вчера был в «Топ-кафе», где выступал приехавший из Одессы Яша Севастопольский со своей старой (местной) группой. Я пригласил Аллу.
Перед этим съездил на Горбушку за книжкой по InDisign – верстать книжку своих стихов – по просьбе Умки, ибо у ее «Вовки», который ей все печатает, с этим туго. Но на Горбушке книжки не было, и меня даже уверили, что и не найду. Я поехал на Савелу, где купил ее всего за 335 р. без всяких проблем. И успел поесть в «Му-Му» на Рождественке. И потерять новый проездной.
Алла опоздала на 15 минут. По дороге я рассказал ей о своей жизни. Это не заняло много времени и, в основном, касалось Вани. А она – о поездке в Питер и своем первом трипе под LSD, вместе с Ромой. Однако она очень перестраховалась и употребила четверть дозы. И все же что-то почувствовала, даже весьма интересное, про реальность и черную пыль на ней...
Оказывается, одну дозу оставила себе Лесбия. Она же планирует у себя хэллоуин и всех зовет. Но не меня. Я, кстати, пригласил ее на Яшу, но она отказалась, сославшись на время и отсутствие сил. У нее прокололи два колеса – и сорвался кран в кухне. Поэтому она поменяла мойку. Но, возможно, она не пошла из-за ОК, которая пришла с Пуделем.
Кафе – между пл. Ильича и Таганкой, на ул. Сергея Радонежского, в старом двухэтажном доме. У входа куча дорогих мотоциклов. Оказывается, его облюбовали байкеры. Нас сразу ответили туда, где музыка, то есть в подвал. Он оформлен очень лаконично: советским флагом.
Я одет по уставу: желтые вельветовые клеша, самодельная малиновая рубаха и синий пиджак.
Пудель шикует: взял в баре бутылку вина за 750 р. Потом мы взяли вторую, в основном на мои.
Яша играет технично, но в манере 50-х, без примочек и эффектов. Известные блюзы и неожиданная «Lizy», но совершенно не по-пёпловски.
Про Пепл мы говорили с Пуделем. Он идет на концерт.
– Возможно, это последний приезд!
– Так ты каждый раз говоришь, – напомнил я.
– Лучше ошибиться.
Он купил билет «на поле», танцпол, «чтобы видеть даже летящий с музыкантов пот».
– Это ценно! – заметил я...
Тем не менее, музыка зажигала, люди танцевали в крохотном пространстве перед сценой. Даже я. Первый раз меня вытащила Алиса Черная, второй – ОК. Фил, старый приятель Яши, сильно пьяный, все подсаживался за наш столик и требовал сигарету. Он привычно сравнил меня с известным историческим персонажем. Пытался он добраться и до микрофона – и иногда добирался. Пел и Гарик Прайс, в ФБ настоящий фашист, а тут обнимается с евреем Яшей, поет блюзы – и ничего! Где же русская идея?!
Они с Филом противоположности: Фил жалуется на возраст, говорит о смерти, спорит с ОК, что, мол, она по молодости не может его понять, а Гарик бравирует возрастом (они все где-то 56-го), что, мол, застали 70-е, и он этому рад, такое время!
– Отличное время! Можно было бы представить такой концерт тогда? – спросил я.
Еще он гордится, что был лучшим системным аскальщиком.
Тут очень много и других старых людей: Алхимик, Лена Торопова, Алиса Черная, Йоко, Маша Белявская, с которой мы не здороваемся...
В перерыве подсел Яша. Сказал, что прохождение российской границы помогло вспомнить русский мат... Рассказал о жизни в Одессе, про тамошний джазовый фестиваль, где было 40 или 50 иностранных участников, и он играл джем с кем-то из великих. И этот великий похвалил его. И это очень приятно... 
Всех зовет в Одессу, особенно Аллу. Она ответила, что если поедет, то не одна, словно намекая на меня.
Вчетвером пошли к метро. ОК очень довольна. Они идут с Пуделем под руку, как молодые влюбленные. Прямо завидно! Едем мы странным маршрутом, но я отлично попадаю на последнюю электричку.
Искал проездной – и наше забытые в кошельке 200 евро. Нет худа без добра.
Ночью договорился со Стивеном о встрече.

За неделю я «прошел» учебник геометрии за четыре года – и сегодня приехал заниматься ею с Ваней. У них Никита и Настя, дым столбом во всех комнатах. Настя гоняет Ваню по историческим карточкам. Лесбия показала мне кухню с новой мойкой с краном, установленной с небольшой помощью Никиты. Я рассказал, сколько, по словам Принца, стоят услуги сантехника в Париже. И Лесбия предложила Никите поехать в Париж и организовать бригаду.
– Ну, да, Тышкевич с Войткевичем будут чинить сантехнику какому-нибудь Ковальскому! Позор! – заметил он.
Лесбия рассказала про неудачные случки у Спу.
Занимался с Котом больше часа, но прорешали меньше половины задач из ЕГЭ. В перерыве Лесбия пыталась решить первую задачу – и не смогла – ибо использовала лишь логику, к тому же ошибочную. Кот тоже постоянно ошибался, все забывал, но хотя бы не бунтовал.
В шесть в Камергерском перед МХАТ’ом встретился со Стивеном. Он предложил пойти в ближайшее кафе, «Хлеб и вино» что ли. Он в нем уже был. Там был неплохой интерьер и заранее забронированный столик на двоих. Он заказал бутылку вина, аж за 950 р.! Я скромно заказал себе хумус с бабаганушем и хлеб.
Он заявил, что я – единственный человек в Москве и даже вообще (!), с кем ему интересно разговаривать. Остальных или не интересуют философские темы, или они узкие специалисты с академическим мышлением. Никто, например, не спросил его, как он съездил в Германию? А он там провел месяц. И у него дома в Америке это тоже никому не интересно. Это приводит его в отчаяние, прямо хочется покончить с собой! И нет никого, кто помог бы, когда он болеет. Это я очень могу понять. И я спросил его, как он съездил?
Он жил месяц в Веймаре, прямо в центре, в ста метрах от тамошней библиотеки, которой пользовался еще Гете. В 2002-ом в ней случился пожар, сгорело 45 тысяч ценнейших книг. В ней он выяснял понятие «Bildung», «образование», перешедшее из немецкого в английский, и ставшее там эквивалентом самообразования. Его применяют к самоучкам (типа него) (и меня). И он открыл, что его первым употребил Мейстер Экхарт в значении Imago Dei, то есть образа и подобия Божия. А в XIX  веке у Гумбольдта это стало синонимом образованного человека. Это его удивляет, он хотел понять причину такой разницы в двух языках.
Он много ездил, был в Эрфурте, Нюрнберге, Мюнхене, Франкфурте (разбомбленных в прах и восстановленных) и т.д. И выяснил, что то, что выдается за дом рождения и дом смерти Лютера – не имеют к этому отношения: их просто не сохранилось. Обстановка же в них целиком выдуманная, абсолютно бюргерская, из XIX века. Хуже того: и дом Гете, и дом Шиллера («Желтый дом») в Веймаре – все это новодел (а я ведь в них был в 88-ом), восстановленное то, что осталось после бомбардировок в 45-ом. Никто об этом не говорит, но он отыскал фото. То есть все не настоящее. И люди в Веймаре очень скучные, неинтересные, в библиотеке – никого, по вечерам на улицах – никого. В общем, сплошное разочарование. И в Гете он разочаровался тоже, а он был для него, как бог! Он даже прочел «Фауста» по-немецки, с пятого раза!
Мой английский ужасен, зато я практически все понимаю.
Чтобы сохранить волну, я предложил ему зайти в Маше Львовой. Она сперва согласилась, потом стала нас тормозить, но мы уже были в «40-ом гастрономе», где я купил вино. Поэтому все равно зашли.
 У нее галерист и арт-критик Митя с диктофоном, Ануфриев с маленьким сыном, Оля Бекова и человек из Питера Арсений. У них серьезное обсуждение будущего арт-проекта в Питере, поэтому мы как бы неуместны. Тем не менее, неплохо посидели, Оля поболтала со Стивеном по-английски об Одессе: весь Голливуд вышел, мол, из Одессы, когда люди сбежали оттуда из-за революции (для него это мало прибавляет Одессе славы: он практически не смотрит кино и абсолютно равнодушен к Голливуду). Ануфриев рассказал о летнем проекте в той же Одессе, когда Потемкинскую лестницу превратили в клавиши рояля – и я пожалел, что не заставили их играть, и что по ним не скатилась детская коляска, изображая арпеджио.
На Питер у них грандиозные планы, хотя отдающие маниловщиной.
Сережин сын почти все время просидел с планшетом с мультфильмами – и очень умно, но туманно ответил Стивену, что он смотрит. Никому не мешал, будто его вообще не было.
Долго мы не задержались. Зато Стивен посмотрел быт и бытие московских художников.
По дороге к Лубянке говорили о Бретоне и выращивании конопли в Калифорнии.
И я даже поспел на третью от конца электричку – в последнюю минуту, совершенно на это не рассчитывая.
Снова потеплело, дождь. И внутренняя легкость. Частично от вина, частично от чего-то еще. Вот только чего?

В моих снах о море каждая приморская улица превращается в лабиринт. Улицы отделяют меня от моря прихотливой стеной, словно лесом, брошенным злым волшебником на пути героя. И если я все же упрямо дохожу до него – то вижу, что оно не настоящее.
…Тем не менее, это лето в Крыму было удачным. Поэтому я не могу психологически с ним расстаться, и по-прежнему все больше там, чем здесь. Хоть и здесь мне не на что жаловаться. Не каждому дана удача быть везде, тем более там, где хочется. Прошлое оделось в раму, которая его украсила, но которую не переступить. И не надо.
Наверное, размышляя глобально, это небольшое счастье. Не каждому дана великая судьба, зато он и не марионетка марионеток истории. Поэтому живет своей жизнью, может быть, – от недостатка таланта. Его не заметили, не вытащили на сцену. Ничего, он сам нашел свою сцену – и играет на ней в одиночку.
Во всяком случае, теперь я порой способен испытывать радость и почти счастье, не связанное ни с успехом, ни с любовью, ни с еще какой-нибудь обманчивой прелестью. И сцена, которую я построил, хоть и мала, но умеренно симпатична и нравится друзьям, без которых это лето просто не получилось бы. Да, я не абсолютно самодостаточен – и не хочу им быть. Наличие людей свидетельствует об успехе проекта.
Тем не менее, важно добиться настроения, которое ни с кем не связано, которое – не за чей счет, не за счет того, кто уйдет, и дом, возведенный благодаря ему, – рухнет. Кто одним махом разрушит самую лучшую конструкцию, в которой занимал такое важное место, – когда все здание строится лишь на чувствах, капризных, как московская погода.
Как художник – единственный арбитр и контролер своей картины, так и на человеке лежит вся ответственность за свой проект. Никто не предостережет и не обругает, тем более, если ты хочешь ни перед кем не отчитываться – и жить без обид на него (и без вины перед ним). Ты один – весь свой контроль. И кажется, что нет ничего проще, чем обмануть его.
В этом вся проблема. Прекрасно владея словами, а так же слабостью, гордостью и отказом признавать ошибки – мы с трудом умеем быть объективными арбитрами своих неудач и успехов. Тем не менее, другого арбитража нет. И поэтому лишь по прошествии времени я могу сказать: да, это лето – было удачным…

Вчера Мангуста получила посылку. Она шла не полторы недели, а две с половиной. И она хвалится своим подругам, что ее друг-писатель прислал ей настоящий бумажный роман! Не по Сеньке шапка.
Я попросил ее читать въедливо и безжалостно, не щадить меня, делать отметки на полях, как редактор. Она очень тепло встретила этот роман, «который ждала пять лет». Жаль, если он ее разочарует.
Сегодня кончил верстать книжку стихов для Умки в InDesign, сохранил в PDF и отправил. Меньше чем за неделю я освоил эту программу и прочел «базовый курс» в 500 страниц с лишним. Все ради одной тоненькой книжечки. Которая, может быть, и не выйдет, – ибо увидел в деле, как тут у Умки все «организовано». Когда-то я так же освоил PageMaker, но то было ради «Человека на дороге». Маленький писатель все должен уметь делать сам. 

Был в Москве, купил билет на концерт Deep Purple. О нем мы говорили неделю назад с Пуделем на концерте Яши. И поехал к Коту. Кроме Лесбии, тут традиционно Никита и Настя. Лесбия без остановки говорили по телефону с какой-то Светой, из проекта, в который вписалась. Проект: работа на «Фонд поддержки инноваций в малый и средний бизнес» (что-то такое). Она в ужасе: они потратили 150 млрд. рублей неизвестно куда! Никакого контроля и учета. Чем они там занимаются – вообще не понятно. Я по этому поводу вспомнил фильм «Голубые горы», которые смотрел накануне. Рассказал про пару своих случаев с распилом бабла в архитектуре.
Занятие было так себе. То есть Кот вел себя нормально, но ничего не понимал, мог только повторять, как попугай. Снова не добрались до конца примеров. Лесбия в своей импульсивной манера утверждает, что это и не надо, ЕГЭ он и так сдаст. Полезла в интернет узнать, сколько надо примеров, чтобы сдать ЕГЭ по минимуму – и запуталась. Пока у Вани нет никаких шансов даже «по минимуму».
На носу вырос нарыв – поэтому я комплексую. Давно такого не было. Из-за него не поехал на ELE Стивена, как кокетка.
С тяжелым настроением вернулся в Жаворонки. Поел под фильм Хайнике «Пианистка». После двух третей надоело. Читал, рубился – и поднял настроение Мелетинским, «Поэтикой мифа». Эх, жаль, что я не стал ученым: я так это люблю!

Последние годы мои нервы были в ужасном состоянии. Тут и семейная жизнь, и отказ от нее, и все последующие события. Но кажется, что-то меняется. Если еще год назад я не мог представить одиночной зимовки в Крыму, думая, что я умру от тоски, то сейчас я вижу это гораздо позитивнее. И это именно то, чего я добивался: спокойствия и автономности. Я не могу найти других людей себе в пару. Но даже, если бы нашел, я не могу заставить их жить так, как хорошо и интересно мне. Значит, я должен справиться один, with a little help of my friends. Прошедшее лето показало, что это возможно.
Не неметь перед жизнью, а находить сильный ответ – вот цель.

Не любовь, не приключение, не путешествия – а вот эта жизнь, которой я живу изо дня в день – и есть нормальная жизнь, и мне надо это понять. В ней нет почти ничего яркого, но она по своему чиста. Если бы я существовал не от сдачи квартиры, а как-то иначе, я был бы гораздо довольнее ею и собой. Но сейчас время этого эксперимента, возможно, скоро будет другой, когда ситуация созреет. Пока я даже не могу восстановить внутренний стержень. В душе я все еще инвалид в инвалидном кресле. Я так до конца и не научился жить новой жизнью. Я чувствую внутри пока еще очень мало силы. Нервы все еще звенят.
Может быть, я слишком щажу себя, может быть, моя норка слишком удобна. Но это именно потому, что я инвалид. В ситуации войны и необходимости я бы выздоровел гораздо быстрее – до следующего мира, затишья и одиночества. Ведь именно оно тяжело. Наверное, можно победить все, а оно останется непобежденным.
Поэтому моя война самая серьезная, хотя и самая безнадежная.

История Каина и Авеля – это очевидный отголосок базового близнечного мифа, то есть истории двух братьев-демиургов и культурных героев (см. Мелетинского). Суть «института» культурного героя: добыть, изобрести для людей ценности. По всему выходит, что Каин «изобрел» земледелие, а Авель – скотоводство. Более того: первоначально Каин, видимо, «изобрел» и много чего другое – если судить по родословной его потомков: один из них был «отец всех играющих на гуслях и свирели», другой был «ковачом всех орудий из меди и железа». А еще один был, кстати, «отец живущих в шатрах со стадами». Именно потомки Каина были изобретателями. Его же потомком был и праведник Ной, – если устранить путаницу с двумя Енохами – от Каина и от потомков Сифа. В противном случае смысл деталировки родословной потомков Каина становится совершенно непонятным... То есть: все мы – потомки Каина, прав Гумилев. И в этом смысле греховность людей восходит к первоубийце Каину – и это тоже соответствует парадигме близнечного мифа, согласно которой близнецы часто враждуют, и один из братьев портит положительные «изобретения» другого и вносит в творение раздор: создает акул, женится на Пандоре, изобретает смерть…
Характерно, что в библейской истории «лучшим» из двух оказывается младший брат. Это отзвук матриархата и минората. Сохранился отголосок и в русской сказке, где положительный герой – всегда младший брат.
Выбор же Богом как предпочтительного – жертвоприношения пастуха Авеля, а не земледельца Каина, – обосновывает «выбор» предков евреев именно скотоводства – после периода первичного земледелия в Передней Азии. Иными словами – это отказ от земледелия, оседлости и государства. Кстати, еще во времена царя Давида евреи были в основном пастухами. И выбор библейскими евреями царя – это выбор и возврат к земледелию.
Такая вот реконструкция.

Вчера был на концерте «Deep Purple». Встретился с Пуделем на «Проспекте Мира». Он рассказал, как отмечался день рождения Пузана у Фехнера в Абрамцево. Мы обсудили спроектированный мной дом (куда меня не зовут), я жаловался на ошибки строителей. Он восхитился кухней со шкафами, расписанными в иконной манере знаменитым художником Перцевым – на тему «жития» Фехнера...
Около «Олимпийского» нас окликнул волосатый Миша со смутно знакомым лицом. Спросил, как живет Синоптик?
Мы расстались с Олегом у входов (у каждого свой). Странно: никаких очередей. Концерт «Deep Purple» уже мало кого привлекает – прикол! Я сдал куртку, купил бандану «Deep Purple» и какой-то энергетик без алкоголя. Занял место. Вышла группа «Rock Machin», скучный металл. Читал Проппа с помощью фонаря, потом ушел в фойе. Купил чипсы и сок, и продолжил читать. Рядом молодая напористая девушка рассуждала о кино.
Концерт задержался больше, чем на час. Новые песни DP мне совсем никак, но старые!.. В чем разница, скажем, с «Rock Machin»? Не только в мелодиях, но и в изощренной тонкости исполнения, в невероятной плотности звука, когда под солирующую гитару Морса (повторяющую гитару Блэкмора) подстраивается очень сложный электроорган Лорда, играющий вовсе не в унисон. То есть отличается сложностью аранжировки.
Они исполнили «Lizy», пару вещей с «Deep Purple In Rock», «Fool» с «Fireball», «Smoke On The Water», конечно… «Space Tracking» и даже «Hush» – как и в прошлый раз. Гиллан сохранил голос, но ходил по сцене с каким-то плотным бандажом на левой ноге. И лицо в бинокль (я взял дедушкин армейский) – очень не молодо. А поет о любви, нонсенс.
Людей все же довольно много, живая масса танцпола напоминала сверху какую-то актинию с множеством щупалец-рук. Ее фонари и экраны дисплеев создавали иллюзию цепочек письмен. И эта масса двигалась, жила, как многоклеточный организм. Там где-то был и Пудель.
Мы встретились на улице. Тут же и Саша Иванов с сыном Матвеем, приехавшим из Подольска. Поговорили о концерте и музыке. Они жаловались, что мало импровизации и нового материала. Но мне, напротив, его было слишком много. Втроем, уже без Матвея, дошли по Проспекту Мира до Садового. Говорили о выставке Гончаровой в ЦДХ. Я рассказал о Мише и Пеппи и их предполагаемом визите ко мне. На Садовом Олег предложил зайти к ОК: оказывается, сегодня поминки по Славе, прошел год со дня смерти. Должны были быть Васильевы. Саша идти отказался, чтобы не спорить с Васей, а я пошел. Но Васильевых нет. Есть Света Борисова, Саша Сретенский, некий Андрей, соседка Лена. Заходили Настя с Кириллом, оставили Егора. Заходила Серая... Но все это было до нас.
Нам дали еды, налили бокалы. Я, как обычно, заспорил со Светой. Она очень остро на меня реагирует. А я на нее. Вообще я много болтал, хотя у меня не очень много времени: репрессиях при Сталине, архитектуре, Лёне, моей работе в булочных и начальником у гэбешников (председателем товарищества на Воре). Света рассказывала о своих родственниках – от Польши до Ташкента. Узнал от нее, что, оказывается, я могу отыскать пропавшего отца через «Красный крест». Она рассказывала о ремонте в ее квартире и его исполнителе.
– Некоторые обретают счастье, пока делается ремонт! – смеюсь я.
– Да, знаю, какое счастье обрел Лёня! – воскликнула она.
– Это как повезет! Я знаю и другие примеры, не сталь «удачные»...
Очень неплохо провел время и вернулся на последней электричке – в компании пьяной публики, как обычно. Какой-то выпивший мэн даже курил, как ни в чем не бывало. Я очень красноречиво посмотрел на него – и чуть не устроил разборняк. Но больше он этого, кажется, не делал – и пел песни с подвыпившими клюшками.
На улице опять дождь, но тепло.
...Спровоцированная мной полемика в сообществе «Крымоустройство» продолжается. А я его покинул, как злачное место.

Да, ввязался я тут в одну дискуссию в ФБ-сообществе «Крымоустройство» (!) – из-за того, что высказался, что был бы рад, если бы в Ялте с набережной убрали памятник Ленину...
И был впечатлен. Впечатлен и сделал много интересных выводов о крымском ментальном поле – на примере узкого среза в виде этого достойного сообщества. Крым давно казался мне таким островом зоологического совка, вроде Австралии, где сохранились реликтовые формы мысли. Поэтому в нем так безумно скучно – и если бы не природа, если бы летом в него не приезжали немного другие люди, которые селятся на побережье и как-то разноображивают его идейный и визуальный пейзаж, то я бы легко сдал подобное «устройство» в утиль.   

...На всех форумах существует такая особенность: когда все «за», а один «против» – его всегда называют «троллем». Иначе, не будучи «троллем», как он может так долго защищать свою ложную веру – против нашей несомненной истины?! Дураков всегда больше, и когда куча нападает на одного, я не сомневаюсь, кто прав. Причастность к большинству, к общему хору – свидетельство либо трусости, либо глупости. Серьезная мысль сложна, а поверхностные идейки – доступны.
...Я больше не собираюсь отвечать никому из них: это было бы просто унизительно, да и напрасная трата времени. Мы с неизвестным мне крымским «либералом» (вероятно, одним на весь полуостров) ткнули в осиное гнездо (увы, я не знал, с кем связался) – и всполошили всех этих птеродактилей, и они уже несколько дней изощряются на наш счет (то есть, в основном, на счет моего одинокого товарища), глумясь и пожимая друг другу конечности. Даже большевики не были столь откровенны (что ненавидят свободу и демократию – ради национально «величия», само собой), хватало ума скрывать...

Снова в Москве – у Вани. Он читает Соловьева, «Чтения о Петре Великом». Компа нет: «мама забрала». Довел ее, значит. Пил с ним кофе, болтал об истории.
Пришла Лесбия, усталая и раздраженная после бессмысленной поездки в «свой» Фонд, где поболтала, но не подписала договор. Начали спорить о политике. Она наехала на Альбац, на еврейский национализм, на засилье евреев в журналистике, мол, 50%. Я даже удивился. В своей импульсивной манере стала учить меня, что я должен признать, что ошибся в полковнике, а «они» (она, Лёша DVD) были правы! Я не признал.
– Вы видите политику как что-то черно-белое, а она сложнее.
– Например?
– Первый срок Путина был достаточно успешным и полезным. Нельзя было предвидеть его эволюцию. Когда увидел – больше не голосовал...
С 2006-го я хожу на оппозиционные мероприятия, «дрался» с Омоном – я, а не они!
Она стала насмехаться над моей «похвальбой». И, мол, я не видел, а они что-то видели, потому не ходили (что это все театр, типа). И я опять должен это признать.
– Быть циником в политике, предсказывать, что все будет плохо – гораздо легче. Больше шансов, что будешь прав, – ответил я. – Кричи, что все будет говно – и в 90 случаев из 100 не ошибешься!
Она возразила, что она идеалистка.
– Нет, это я идеалист. Поэтому и могу ошибиться!
Она села работать. Зачитывает что-то нелепое из тех материалов, что дали ей в Фонде, из которых она должна сделать Альбом, посвященный двадцатилетию успешной деятельности Фонда (распилу 150 млрд.). В Фонде работает куча народа, но для этой показухи надо нанимать человека со стороны. Они даже материалы подготовить не могут...
Мы с Ваней занялись геометрией, и она стала укорять нас, что мы мешаем ей работать – и мы ушли в его комнату. Началось с того, что, закрывая дверь, он уронил мне на коленку стремянку, за этой дверью стоявшую. Как это было больно!
Занимались полтора часа, с перерывами на его курение. Кончили, наконец, весь материал. Но это ничего ему, практически, не дало, надо все повторять.
Лесбия пригласила поесть, сварила для меня вареники (мной же когда-то купленные). Говорили о либерализме, моем споре с «Крымоустройством», потом о лингвистике, книжке о происхождении языков... Спорили о Старостине: настоящий он ученый или нет? Компаративист или нет? И научна ли его теория о ностратических языках?
В перерывах я углублялся в эту книжку, перечитывал: очень она мне интересна. Лесбия предложила забрать в Жаворонки, но у меня и так на столе шесть или семь книжек...
Долго говорила по телефону с Никитой – о своей неудачной поездке. Он утешал, но дико многословно. Многие люди очень любят светскую трепотню ради самого процесса. А вот у нас с Лесбией был очень неплохой разговор. Ни с кем я не могу говорить так серьезно и умно... Увы. Этим, повторю, объясняется наша долгая жизнь с ней. Лишь она, единственная из женщин, подходила мне, даже при ее тяжелом характере. Теперь буду довольствоваться этими редкими встречами. Долго ли?
Как она ужасно курит: за два часа пепельница снова полна! Я пытаюсь остановить, но она даже не слушает. А ей в пандан дымит Ваня. И выпрашивает комп.
Я предложил ему не выпрашивать комп, а почитать «Обломова». Поговорили чуть-чуть о литературе и Достоевском. Ушел около девяти, простились тепло.
А в Жаворонках звонит Умка и сообщает, что есть первая партия моей книжки, отпечатанная ее доблестным издательством «Умка-пресс»! Тридцать (несброшюрованных) экземпляров (то есть просто отпечатанных на дружественном принтере). И предлагает провести вечер – в арт-клубе «Пунктум» на Новослободской. Договорились на 15 ноября. Я сделал объявление в ЖЖ и ФБ. Злой Алекс спросил о презентации в Питере. Было бы славно! Только, если тираж не увеличится – везти туда будет нечего.
Умка вывесили в ФБ свои «детские» стихи, 78-79 года. Совсем не девочкины, очень неглупые и вполне профессиональные по форме. Я тогда и близко так не писал. Кажется, что она и тогда была вполне зрелым человеком, а я – мальчишкой.
Кончил пост про «медлительного принца Гамлета» – и Ореста. За два дня до этого завершил очередную редактуру «Острова Никогда». И стал писать новую «повесть» – о нашем знакомстве с Мангустой и моей первой поездке в Израиль: то, чего не было в «официальном» варианте, который я вывесил в свое время в ЖЖ. То был просто романтический дорожный очерк. Сейчас я хочу сделать из этого полноценную повесть – об очень важном периоде моей жизни.
Вот сколько планов!

Можно научиться красивой речи, но научиться порождать «глубокий смысл» – гораздо труднее. Надо довольно долго прожить, испытать разные мучительные вещи. Молодой поэт пишет из-за обиженности миром, зрелый – из-за благодарности ему. Поэтому я считаю, что литературное творчество – дело зрелых людей. В нем человек расписывается как в понимании формы, так и в понимании жизни. Ну, или в непонимании.

Выгодский в своей обширной статье о трагедии «Гамлет» обращается ко множеству авторов, пытающихся объяснить эту самую загадочную (и даже «темную» по Г. Брандесу) шекспировскую пьесу. Присутствует среди авторов и Лев Толстой, вытирающий о пьесу свои крестьянские лапти. Естественно, много и умно пишет сам Выгодский: о характере главного героя, о его знаменитой медлительности, о противоречии фабулы и сюжета и т.д. Несколько раз по разным поводам упоминается хроника (сага) Саксона Грамматика о принце Гамлете (Амлете), послужившая исторической основой драмы Шекспира. Но при этом… в статье нет ни малейших отсылок к подлинной основе сюжета: мифу об Оресте!
На мой взгляд, совершенно очевидно, что история Гамлета и Ореста – это один и тот же сюжет. Орест мстит за смерть отца по повелению Аполлона (призрак отца Гамлета). Он убивает отчима и убивает мать, но не без внутренних терзаний: «Пилад! Пилад! Что делать? Страшно мать убить!» (Эсхил). Шекспировский призрак сам убеждает будущего мстителя: «Но, как бы это дело ни повел ты, / Не запятнай себя, не умышляй / На мать свою…». Потом в третьем акте это же внушает себе сам Гамлет: «…Души Нерона в грудь мне не вселяй. / Я ей скажу без жалости всю правду / И, может статься, на словах убью…» и т.д. Включены прямо и задние и передние тормоза, чтобы упоминаемое не случилось. Почему? Потому что подобная месть, очевидно, подразумевается. И Гамлет по пьесе не убивает Гертруду, ее ненароком убивает король Клавдий, ее муж, отравленной чашей, приготовленной для Гамлета. Если бы Гамлет ее выпил, она осталась бы жива. Своим отказом он сделался косвенным убийцей.
История с отравленной чашей – вообще совершенно излишняя и нужна лишь для того, чтобы объяснить смерть королевы Гертруды. Но к чему надо было ее убивать, какая такая необходимость? Может, это соответствует исторической хронике Саксона Грамматика? Но нет, Амлет не убивает королеву, во всяком случае, об этом нет ни слова. Амлет убивает всех придворных, включая короля (без всякого вмешательства призрака, кстати). В хронике мы находим лишь жесткие упреки и оскорбления в адрес матери – и только. К чему же Шекспиру понадобилось это дополнительное кровопускание? Но если он все-таки ориентировался на историю Ореста – вот тогда королеву никак нельзя было оставить в живых. Немотивированная чаша с ядом – это перверсированное убийство Гамлетом матери. Драматург нового времени уже не мог позволить своим персонажам, во всяком случае, очевидно положительным, матереубийство. Тем не менее – она должна была быть наказана, так или этак…
В этом, возможно, и заключается причина медлительности главного героя, для которого мотивировка кровной мести, к тому же так широко понятой, уже не релевантна. Древний сюжет плохо ложился в рамки другого века. И все же шекспировскому Гамлету, даже помимо воли – приходится быть именно греческим героем. И поэтому он детерминирован, – как законами судьбы, так и трагедии (как жанра). Поэтому он должен убивать, в безумной истерике или чужими руками. Более того: его и самого надо убить – вопреки хронике. Можно сказать – вопреки «Орестее», ибо исторический, тьфу! – мифический Орест погибает много позже матереубийства – укушенный змеей, как вещий Олег.
Шекспировский Гамлет словно понимает, в какой капкан загнал его автор, что вместо коварного хитреца хроники – его хотят сделать взбесившимся волком, который, покусав всех – умрет сам. Автор делает его убийцей и моральным резонером сразу, как Достоевский Раскольникова. И главная трагедия этой трагедии заключается, как и у Достоевского, в том, что герой должен делать то, что не может и не хочет делать.
«Он хочет Моиси играть, а не врагов отца карать…» Да, видно, нельзя никак…

По поводу нашего спора с Лесбией:
«Благодетели человечества» – идеалисты. Они судят о людях по себе. Они считают, что все, как они, любят свободу, ненавидят насилие или неправду, что стоит убить тирана, свергнуть царя, «освободить» рабочих от их работодателей – и все будет хорошо. Они думают, что существуют простые рецепты счастливой жизни. Они, может быть, и действительно существовали бы – при идеальном человечестве.
Все меняется, когда они сталкиваются с реальностью. И вдруг «друзья человечества», вроде гуманного Робеспьера, превращаются в кровавых диктаторов. Или они становятся политическими циниками, вдруг поняв, что те, ради кого они старались, не стоят тех усилий. И смысл в борьбе остается только ради власти, денег, тщеславия – или самосохранения.
«Реальный политик» должен ожидать, что столкнется с чем-то очень средним, едва не убогим – и это будет его основной контингент, со всеми его желаниями и «мыслями». Он должен сознательно понижать планку или лицемерить. Он как воспитатель в детском саду, целиком зависящий от своих детей.

В воскресенье ночью приехали Миша Ветер и Пеппи – на белом «Нисане» с правым рулем. С четырьмя гитарами и тремя комбиками! Мы чуть-чуть выпили из моих остатков. Миша сделал что-то вроде хачапури из лаваша с сыром. Поболтали.
В понедельник днем я поехал в Москву – смотреть клуб, где мне предстоит выступать, «Пунктум». Он оказался близко от м. Новослободская, но я долго не мог найти вход, ибо там не было никаких указателей. Оказывается, он располагается в полуподвале, вход под лестницей. Он состоит из многих комнаток, в одной из которых шел просмотр кино. Было довольно много людей. Я пришел как раз к перерыву и поговорил с девушкой Дашей, которая показала мне комнату, где все будет происходить, и с которой я согласовал детали. Можно даже умерено вино!
Позвонил Умке и поговорил с ней на эту тему. Купил в «Дикси» бутылку вина. Ребята так и не вышли из дома. Миша разместил комбики на третьем этаже и рубит на весь дом. Удалось отправить его за пивом – и он привез целую батарею. Я в это время рассказывал Пеппи о трудностях организации Вудстока – на основе книги Эллиота Тайбера. И о чем-то еще. Главное – ребята хотят помочь мне с презентацией, Миша готов играть на ней...
Весь наш обед заключался в пиве под гренки с сыром и разговоры. Потом, впрочем, Пеппи сделала капустный салат. Они хотят смотреть кино – и мы попытались посмотреть через интернет «Запретную зону», по предложению Миши, но не досмотрели и до половины: такая была связь. Миша предложил смотреть «Мелкие мошенники» Вуди Аллена. Я недолго посмотрел и ушел к себе.
Сделал объявление о презентации:
«Приглашаю всех, кто может ходить (кто не может – тоже) НА презентацию книжки, отпечатанной великим-знаменитым-несравненным издательством «Умка-пресс»!
15 ноября 19-00 в культурном центре «Пунктум», ул. Краснопролетарская 31/1, стр. 5 (угол Нововоротниковского пер., 2 мин. от м. Новослободская). Трехэтажный дореволюционный дом, там всего два подъезда, один – с претензией. Вот он-то и нужен (там разные таблички на входе, но «Пунктума» среди них нет). Вниз под лестницу в полуподвал (все нормально, проверено, никого не зарежут).
Сайт их тут: http://punktum.ru/. На нем есть схема партизанской тропы. 
Будут наличествовать: автор книжки (что очевидно), Умка (обещавшая спеть) и Миша Ветер (обещавший сыграть на гитаре). Чай и вино (в умеренных количествах) – тоже обещали быть.
Жду всех! (Книжек будет всего ничего, штук двадцать-тридцать, опоздавшие ничего не получат!)»

Встал в три дня. Миша еще спит. Пеппи не спит с восьми! Делает творожник. После завтрака (полпятого) пошли гулять по поселку и в лес. На дубе висит тарзанка, и Пеппи качалась на ней, как на больших качелях... Классическая русская осенняя погода: тяжелое серое небо, облетающие деревья, мокрый асфальт, раскисшая глинистая земля. И лай собак. Идеальная меланхолия.
Зато вечером поиграли с Мишей на гитарах. Мои занятия не прошли даром: это и правда напоминало музыку. Миша даже объявил, что нам надо создать группу. Название появилось само собой: «Языки жаворонков в заливном» (оно показалось Мише слишком кровожадным). Поселить их здесь надолго – и я освою электрогитару и смогу играть блюз! Мечта идиота (18-летнего)! Почему так поздно?!
Потом делал с Пеппи обед: она суп, я салат. Макароны делались сами. После обеда – перерыв на мои занятия: мне надо подготовить «выступление». И просмотр «Мулен Руж», с Кидман. И хочется выстебать, и как-то и бессмысленно. Сознательный кич на грани фола. Иногда за гранью.
Снова пошел писать свое выступление. Не знаю, что выйдет из затеи с презентацией? Я надеюсь на помощь ребят – и с музыкой, и вообще.

Великий поэт начинает говорить так, что кажется, что это касается всех.

Ездили на Николину Гору, где я не был, может быть, десять лет или больше. За поселком остановились на маленькой стоянке с указанием на «пляж “Дипломат”». Название само говорит за себя...
На совершенно пустом осеннем «Дипломате» нашли никем не охраняемый «лагерь»: деревянные ворота, похожие на индейские, с надписью «Хаски», индейские типи, катамаран с парусом (на берегу), несколько яранг, даже маленький летний кинотеатр. Нашли и самого хаски – в вольере с другими собаками. Качались, как дети, на качелях.
И видели потрясающий закат! Много кто в Москве его видел, в том числе Лесбия, но никто не видел такой! Треть неба полыхала, как будто где-то разгорелся невероятный пожар, и над нами ходили всполохи пламени.
Уже в темноте мы поехали в Горки-10, в «Перекресток» и «Атак» – где купили продукты для дома и мероприятия. Миша сыпал мелочью, но насыпал всего 200 р. Я «насыпал» на две тысячи с лишним.
Дома они делали обед, а я звонил и приглашал друзей. Позвонил и Коту, но поговорил с Лесбией. Она не придет, извиняется, плохо себя чувствует: не вылечена простуда, болит спина, болят зубы – пародонтоз. «Пора умирать», – сказала она. Мне ее жалко. Я готов помочь ей в любом качестве, но она отказалась. Ваня, вроде, обещал прийти.
Составил обойму стихов к выступлению и доделал «вступительное слово».
За обедом говорили на обычные темы: о прошлых путешествиях, например. Ночью смотрели Зануси, «Жизнь как смертельная болезнь...». И я снова, как в Израиле, вспомнил свой больничный опыт. Пеппи про него не знала.

Написал текст для презентации книжки (частично использовав свои прежние статьи о поэзии):
«Я дожил до 51 года – и у меня вышла первая книжка. По сути, в подпольном издательстве, которое наверняка не посылает экземпляр в Ленинку – или куда там положено посылать? Жизнь удалась. Надо думать, в этом знак особой избранности, неразличимой в деталях.
Когда-то я надеялся занять место среди серьезных, патентованных литераторов. И, вне зависимости от успеха, а, скорее, неудачи этого проекта, я не смог отказаться от сомнительного удовольствия – составлять слова в рифму, а иногда и без нее. И не потому, что мне по приколу ощущать себя поэтом. Просто человеку свойственно испытывать удовольствие от ритма, сродни сексуальному. Составляя слова через ритм и созвучия – я делаю то же, что музыкант с нотами. Стихи – речь, организованная по принципу музыки.
Музыка лишена семантической нагруженности. Речь состоит из смыслов. Звучащие смыслы маркируют поэзию как легкое, крылатое и священное, если отнести определение Платона к самой поэзии. Правильный ритм и правильный тон образуют гармонию, гармония соединяет несоединимое, она есть единство предельного и беспредельного – если на это раз следовать Пифагору. То есть стихи есть попытка привести мысль и речь к гармонии, а через них, возможно, и саму жизнь. Отсюда становится понятно, что стихи – не вздохи на скамейке, а хищный глазомер простого полубога. 
Мысль, в том числе поэтическая, ситуативна. Может быть, потому, что она, в свою очередь, родилась из образа, потому, что сама мысль во многом есть образ в движении. Пишущий заставляет образ двигаться под ритм – и так возникает мысль стихотворения. Получается, что стихи – это кино о танце образа.
Этот образ порождается настроением, которое в свою очередь порождается чем-то бессознательно-подсознательным, почти или совсем неуловимым, как бой с тенью. Чувство, как писал Выгодский, невозможно поймать в обычных словах. Оно становится неопределимым, как только мы стараемся описать его. Но иногда из этой темной глубины выскакивает яркий импульс, способный высечь из инертного ума интересную мысль, за которой пишущий охотится, как Ахав за своим Белым Китом.
Отличие поэта от дилетанта в том, что поэт сам создает свое настроение и, следовательно, идею стиха, – а не идет вслед за жизненным обстоятельством. «Поэт сам избирает предметы для своих песен», – как сказал Пушкин. Стих – скорее импровизация, чем отчет о событиях. У импровизирующего поэта больше эмоциональной свободы. Он не связан задачей выразить обуревающее настроение, он связан задачей написать красивый стих.
И все же у каждой профессии свои особенности. Поэт, например, должен страдать, хотя бы как трагический комик на сцене. Импровизатор в стихе – он жертва в собственной жизни. Жертва прежде всего самого себя, а лишь потом профанной действительности.
И лишь стихи уравновешивают движение лунатика, уже занесшего ногу над пустотой, возвращают колеблющимся чувствам относительный покой, а самому поэту – оправдание. Поэт наполняет голову словами и мифами – то есть современными заклятиями от сглаза, и считает, что надежно устроился.
Если все уравновешенно и гармонично – к чему слова? Слова нужны, чтобы заделать пробоину, через которую хлещет необъяснимое, режущее, как стекло, бытие.
И в конце я хочу выразить признательность Умке за идею сделать эту книжку, и ее помощницам, которые своими руками это сделали! Спасибо!»
 
С утра Пеппи делает оладушки. Распечатал листочки с «речью» и со стихами, которые хочу читать. Ребята сделали обед. Говорили о советской «дружбе народов», Сумгаите... Я вспомнил роман Мамедова «На круге Хазра», свое путешествие по Армении и Кавказу в 86-ом, арест в Нахичевани, зиму в Батуми... Миша вспоминал свою армейскую службу, как был поваром.
После обеда я репетирую чтение стихов, даже сделал видеозапись. Миша предложил организовать музыкальное сопровождение стихов – и я показал ему, как оно было сделано у Веры Полозковой. Перед этим снова вместе поиграли. Потом я читал, а он подбирал звуки. Иногда это слегка напоминало Моррисона, как он читает свои стихи, иногда приближалось к песням.
– Можно было бы и правда придумать проект, – пошутил я.
Имея, к тому же, такую отличную репетиционную базу! Пеппи была зрителем и советчиком. Например посоветовала наложить ритм из ритм-бокса. И тогда я уже совсем «запел», аж горло устало. Плохо то, что нет опыта чтения, тем более художественного. И что смысл стихов под музыку ускользает. Звуки все же сильно отвлекают. Музыка заглушает речь, и трудный смысл становится еще труднее. Песня поэтому должна иметь крайне простые слова.
Пришло письмо от Мангусты. Она прочла «Матильду», хвалила, но: «Теперь о том, что оставило меня в каком-то огорчении что ли - я не нашла в тексте одной важной (для меня) нити которая на мой взгляд раньше там присутствовала - и было необыкновенна и хороша - это все, что  касалось чувств и рефлексий мужских героев - поправь меня если я не права, но по-моему книга очень подчищена от всех этих размышлений. И этого очень жаль. И нельзя ли вернуть? Это была очень важная часть этой книги - то, что почти невозможно найти у мужских писателей (Толстой, может быть, иногда, да Сартр с Кафкой по чуть-чуть) (а у женских - дорогого не стоит)...»
Я не понимаю, что она имеет в виду? Кажется, я ничего подобного не выкидывал.
Свои замечания она предлагает сообщить мне по Скайпу. Было бы интересно – вообще пообщаться с ней вживую. А писать ей тяжело – она по-прежнему ссылается на головную боль. Почему «мои» женщины столь нездоровы?!
Ночью пили сделанный Мишей глинтвейн и смотрели «Ночь на Земле» Джармуша.
Вывесил еще одно объявление.
Завтра, значит, у меня «экзамен». Не знаю, что из всего этого выйдет? Хотя чего я волнуюсь: это все чистый самиздат, макет делал я, а девочка, умкинская знакомая, печатала на принтере. Странички даже не сшиты, завтра на презентации буду работать шилом и сшивать. Да и презентация, если можно так сказать, – больше повод встретиться с друзьями. О тираже можно даже не говорить: он чисто номинальный. В общем, такая забава по случаю.

Вчерашнее День рождения книжки! Это словно экзамен для 51-летнего автора. Трудно все описать. Ничего не вышло бы без моих волшебных помощников, Миши и Пеппи.
Взяли все четыре гитары Миши и все комбики, которые он привез в Жаворонки. Все это еле влезло в машину.
С Новослободской к «Пунктуму» ехали по улице Палиха – и я объяснял моим спутникам, что когда-то часто ездил здесь с моей бывшей дачи в мою бывшую квартиру.
Мы были у «Пунктума» в шесть, машину удачно поставили прямо перед дверьми. Обе Даши, большая и маленькая, дали нам полную свободу. Маленькая Даша выдала «тираж» – и мы с Пеппи начали с того, что превращали его в брошюру. Она гнула стопку страниц, я пробивал их степлером (который избавил меня от шила и молотка, которые я тоже взял), она загибала скрепки. Ее книжно-издательский опыт помогал ей. И мне. Миша устраивал звук.
Первым пришли Макс Соболев с Аней Баркас. Он опять в завязке, хочет ко мне в Жаворонки, уверяет, что когда-то отлично играл на бильярде. Появилась Настя, немного рассказала про Кирилла. Мы стали накрывать на стол. Пришел Мафи с дискотечной лампой, зажгли свечи. В семь собралось человек пять. И тут попер народ: Умка с гитарой и дополнительными книжками, Вася Алексеев с гитаристом Сергеем из «Человек и птица», Алиса и Володя, Серая, Саша Иванов, Юля и Андрик Гукленков (он принес свою бас-гитару), Пудель и ОК. Она подарила кисти, будто это и правда мой день рождение. Пришел и Лёня – и много снимал на фотоаппарат.
Умка узнала Мишу:
– А, это тот, который играет всегда одинаково!
Странная характеристика, в ее стиле.
Появился Дан Каменский, которого я давно не видел. Он сказал, что я не изменился. Я – что он тоже, лишь волосы стали короче. Оказывается, он сидел, а я не знал!
– Подставили меня, – пожаловался он.
Даже Малек пришел!
Умка поздравила меня с книжкой и удачными стихами, особенно последними. Удивляется, что это не она написала. Значит, мол, правильно, что подождали с выходом книжки.
Это она так воодушевляет меня перед началом.
Миша уже играет.
Аня предложила начинать. И стала читать мои стихи из книжки. Прочла, на мой взгляд, не лучшие. И пригласила меня.
Я решил выпендриться и начал с теоретической части. А потом уже стихи. Прочел почти все, что отобрал. Умка задавала тон хлопками. Когда я читал «Орфея», стал звонить Кот, ищущий дорогу. После трех звонком мне пришлось начать заново. А потом Умка спела пять песенок, с комментариями, в которых вспомнила наше с ней прошлое, как позвала меня в «Юность» в 87-ом (все было наоборот: это я ее позвал, уже год ошивавшийся в «20-й комнате» у Хромакова). И что споет песню о любви, но без намека на наши с ней отношения (чтобы никто ничего не подумал).
Людей прибавилось, давно уже большей части их не на чем сидеть, хотя мы собрал все стулья, имевшиеся в клубе.
Был объявлен фуршет и общение. Заиграли Вася с Сергеем – с Андриком на басу, гитару которого подключил Миша. Люди активно покупали книжки по предложению Умки, хотя я был против: хотел дарить. А потом шли ко мне за автографом. Никогда в жизни я не подписал столько книг! А Вася предложил вместо автографа – рисунок. Это было особенно сложно.
Появилась Алла, Шуруп с девушкой, которую я никогда не видел. Настя упрекнула меня в том, что я в своей речи соврал: это не первая моя книжка, она помнит и другую...
– Ну, ту я выпустил сам, это не считается... А теперь меня издало почтенное издательство! – смеюсь я.
Многие хвалили мои стихи, Юля даже преувеличено: и стихи и действо. Она рада, что вырвалась из своего ремонта.
Умка уехала, и зал стал быстро пустеть. Потом она позвонила и поблагодарила за то, как все было организовано. А я – ее.
– Нам надо сделать издательство, – сказал я. То есть – настоящее, а не как теперь, на коленке. Оказывается, она собиралась.
Васю и Сергея сменил Миша. Теперь они играют вдвоем с Андриком. Юля заметила, какое  удовольствие получает Андрик от игры, прямо по лицу видно.
– Как он теперь цветет!
Оказывается, он расстался с «Боров бэндом», так как мало репетировал летом, вынужденный замещать вечно разъезжающего Фехнера. Ремонт, кстати, делает не он, а она: музыкант должен беречь руки!
Володя и Алиса рассказали о Турции, путешествии в Каппадокию...
Потом Миша зазвал меня читать под музыку, как мы делали накануне ночью. Я сел и пользуясь тем, что остались лишь старые и верные друзья, попробовал что-то изобразить. Андрик подыгрывал на басу. Алла и Пеппи танцевали в темном зале.
Странно, людям понравилось. Пеппи сказала, что под музыку все было понятно и даже лучше понималось, чем при нейтральном чтении без нее. Ей не нравится обычное чтение поэтов, вроде как читает Бродский. То есть теперь сказала прямо противоположное тому, что говорила, когда мы «репетировали» в доме. Хотя, помня о «репетиции», я старался произносить четко и с экспрессией, как умел (точнее учился по ходу дела).
Саша Иванов сказал, что ему нравится, что это было шероховато, как репетиция, не зализано до совершенства, которое уже раздражает у больших групп. Хвалила и ОК: мол, понравилось больше, чем когда просто читал.
Включили свет, собрали вещи. Алла и Юля купили изделия аутистов, которые тут до кучи продавались. Удивительно, но были реализованы все тридцать с чем-то экземпляров книжки. Мне осталось всего две книжки (заранее спрятанные). И я даже заработал 600 р.!
Обе Даши, старшие по заведению, были впечатлены «презентацией». Они не ожидали подобного. Я оставил им часть неиспользованного инвентаря: чай, стаканчики, кружки и что-то еще.
– Все берем! – сказали они.
Долгое прощание на улице у машины. Юля вспомнила свою бабку, деда, который составил генеалогическое древо. Я вспомнил свою бабку, а Алла свою, цыганку из села Шабаш (!), что вызвало комментарий Мафи...
Сколько было людей? Человек тридцать. Или максимум сорок. Но я и на это не рассчитывал. Многих я не знал, они промелькнули в полутьме тенью...
Снова втроем едем в Жаворонки. Ночная пробка у Кутузовского, во время которой Пеппи посоветовала во время чтения под музыку повторять последнее четверостишие, но другим тоном, может быть, тише... На Минке зашли в ночной магаз. И ночная еда с вином, которое заранее купили Миша и Пеппи (когда успели?). За весь день я выпил 50 г вина, чуть-чуть сока и съел одну маслину и одну оливку. Вино, кстати, люди не допили – и не доели конфеты, печенье и яблоки. Все пошло в дело ночью.
А Юля Бородина уже вывесила запись, где я читаю под Мишу и Андрика. Рома сравнил с «An America Prayer», ну, это слишком! Я плох, а музыканты молодцы.
Я совершенно эмоционально вымотан. Тем не менее, посмотрел с Мишей «Фантазии Фаратьева», великолепный любимый фильм.

Сегодня еле проснулся. Сил совсем нет, но надо ехать к Коту. Пеппи уже сделала пирог...
В электричке готовился к уроку. Привез вчерашнюю книжку и подарил. Лесбия поздравила меня, сказала, что Коту понравились несколько стихотворений. Он, оказывается, не знал, что я пишу стихи. Поговорил с ней о ее работе. Но говорили недолго: у нее болит голова.
Кот почти спит или отсутствует, но когда просыпается – дело идет ничего. После занятия она вдруг заговорила о том, как я дешево сдаю квартиру. Мол, она читала в интернете, что средняя цена за трехкомнатную в Москве – 60 тыс. Типа – заботится обо мне. Я стал оправдываться и объяснять, что с трудом поднял до 45-ти...
В какой-то момент мне даже захотелось обнять ее, как прежде.
Она рассказывает то и это – а мне надо идти.
Ужасная погода! Еще и сел не на ту электричку и пять минут ждал другую на станции «Здравница» под снегом с дождем. И нехило замерз. В Жаворонках купил вина и водки.
А дома уже отличный обед! После него по предложению Миши попробовали еще записать стихи под музыку. Пеппи за оператора, дает советы по поводу сложной записывающей многоканальной машины «Roland», которую привез Миша, но не умеет пользоваться. Она разбирает руководство. И мы сделали несколько записей. Не знаю, к чему все это, но весело.

С утра (около четырех дня) Пеппи сделала последний завтрак: мороженное с печеными яблоками! После чего мы с Мишей занялись музицированием, причем Пеппи опять объясняла, как записывать на эту многоканальную штуку. А потом сидела/лежала у усилка и уменьшала звук в конце песни, словно звукорежиссер. Записали восемь (!) «песен», то есть треков со стихами, на разные ритмы драм-ритм-машины «Pandora», которые я выбирал в зависимости от размера стиха (стихотворного размера) и моих возможностей его прочесть.
Завладел так же погремушкой и ножным бубном, чем увеличил количество звука. Все это было забавно, словно осуществляется мечта юности: быть причастным музыке!
Вспомнил совет Пеппи и стал повторять последнее четверостишие, чуть иначе, чем читал первый раз. Получилось вроде припева, рефрена. В общем, мы постепенно приближаемся к песне.
Пока мы писались, Пеппи сделала обед: печеную картошку с сыром и чесноком – и салат. Прощальный обед-ужин. Пока Миша собирался, Пеппи рассказала, что стала очень терпеливой и не раздражается на длинные сборы Миши.
– Умение ждать, не проявляя нетерпения, – признак силы, – сказал я. – Дети очень хорошо учат терпению. Но и нервы сажают очень сильно...
Около десяти они уехали. Если «проект» будет продолжен, мы скоро увидимся.

Ища сегодня пост в ЖЖ для израильского текста («Шанс») – просмотрел некоторое количество своих ЖЖ-дневников, начиная со второй половины 08-го года, то есть переезда в Крым. И удивился тому, что не узнал себя: такой я был уверенный, порой жесткий – как человек, познавший истину и достигший несомненной зрелости.
У меня была жена, семья, роль, интересный проект новой жизни, журнал («Забриски райдер»), интеллектуальная и строительная работа, новое место и новые друзья. И старые тоже. Все было насыщено. Хотя я понимал (и писал об этом), что не известно, чем может кончиться эксперимент. И как в воду глядел...
Таким же самоуверенным я был накануне BV, так же все было насыщено, удачно, успешно – и впереди было много надежд...
И в конце 08-го я хоть «глядел в воду», но не предполагал, что все кончится так. И что через два года я окажусь в Израиле в объятиях другой женщины, знакомство с которой началось с поста, который я так и не нашел.
С тех пор у меня не было такой уверенности, прямо наоборот. И такой жесткости тоже, хотя я и поссорился еще с каким-то количеством людей. Я еще долго играл кого-то гордого, закаленного в боях с Лесбией, играл по инерции. И доигрался до ссоры с Мангустой. И больше не играю. И, кажется, ни с кем с тех пор не поссорился. Во всяком случае, в «реале».
Мне и ОК летом говорила, что я стал мягче. Возможно, я возвращаюсь к своей истинной природе, искаженной годами боев. Или это все же моральная сокрушенность, потеря уверенности в себе, ощущение жизненного тупика... Но меня так хвалили недавно, даже отказывались желать счастья, чтобы я и дальше писал такие хорошие стихи. Понятно, что они пишутся не от хорошей жизни. Стихи и некоторые картинки – главные мои достижения этого сложного периода. Хоть этим он может быть частично оправдан.
Несколько раз в жизни я доходил до самоубийственного поля уверенности в себе. Потом я выкарабкивался с него, но воспоминание оставалось, как ощущение однажды порванных связок. Я давно залечил живот, а вот это залечить не могу – уже столько лет!

Люди делятся на тех, кто любит прошлое и читает исторические романы, и тех, кто любит будущее – и читает фантастику. Естественно, иногда интересы совмещаются, иногда совмещаются и жанры – и тогда возникает фэнтези. Проблема в том, что почти никто не хочет жить в настоящем.
Традиция эта имеет древние корни.
Историческая теория согласно Платону, Гесиоду и Гераклиту – отрицает всякое развитие мира и общества, но, напротив, предполагает деградацию – от некоего Золотого века, когда все было хорошо и ништяк. Собственно, об этом же повествует и Библия. Древние теории социального "развития" все были пассеистические. Они не видели положительного хода эволюции, потому что, наверное, он и вправду был незаметен. У них не было оснований утверждать, что раньше было "хуже". Они просто этого не знали.
Зато данный пассеизм очень подходил для платоновской теории эйдосов, неких довременных образцов всех вещей. То есть вещи не совершенствовались в ходе эволюции, а были заданы когда-то сразу совершенными. А совершенными их мог сделать, естественно, лишь Бог. Поэтому и подлинное знание может быть лишь припоминанием (анамнесис), а не открытием (нового).
Эта теория убивала сразу двух зайцев: устанавливала некую парадигму бытия (регресс от совершенного общества к тирании, от Рая к Апокалипсису, «From Genesis To Revelation») – и доказывала существование Бога.
Понятно, что Бог и эволюция несовместимы. Бог творит все вещи сразу совершенными (а Дьявол или какие-то роковые изменения их со временем портят). И нам тут приходится выбирать: или в прошлом было лучше, чем теперь, и скоро будет полный кирдык, но зато Бог – есть. Или, что теперь лучше, чем в прошлом, и дальше будет еще лучше, но Бога – нет.
Это и есть догмат марксистов, которые поместили совершенный мир в будущее, подвергнув, подобно пассеистам, современность анафеме.
Я предвижу возражения, что Бог мог придумать и эволюцию, и что, скажем, для Гегеля тут проблемы не было. Но я-то не об этом. Я о том, что почти во всех теориях настоящее по разным причинам объявляется несовершенным (с чем не поспоришь) – и мы разеваем глаза в поисках чего-то получше. Мы вспоминаем прекрасный СССР или расчудесный царизм, – или мечтаем, чтобы у нас было, как в Америке, а без этого и жить не стоит.
Я вижу проблему иначе. Что лучше: когда сзади много всего, а впереди мало, как теперь? Или наоборот, когда сзади мало, а впереди много, как было тридцать лет назад? Но ведь то, что впереди – покрыто полным мраком: будет ли там что-нибудь? И будет ли оно хорошим? Ты не можешь взять в руки это «впереди», опереться на него плечом. Ты можешь только мечтать. На свое же прошлое (если оно удалось) можно отлично опереться. И опершись на него и на настоящее – можно сделать неплохое будущее, сколько бы его ни осталось.
Лишь в таком виде любовь к прошлому понятна мне.

Вчера встречался с Олей Андреевой, журналисткой из «Русского репортера», которая вышла на меня накануне через ФБ. Она интересуется хиппи, читала «Человека на дороге» – и хочет взять интервью.
Встреча произошла на Арбате, в «Азия-Кафе», рядом с «Кофе-хаузом», где в сентябре я встречался с Ромой и Светой.
По фото и текстам в ФБ я думал, что она моложе. Она симпатичная, серьезная, модно одетая, в тоненьких очечках, с макияжем на лице. Тем страннее, что она заинтересовалась хиппи. Об этом и был мой (!) первый вопрос. Оказывается, ее интересует любой опыт альтернативной жизни.
И дальше три часа я говорил на диктофон, а она еще что-то записывала в блокнот. По ее словам, ей ни с кем не удается связаться, форумы заблокированы, телефоны молчат, а те, с кем она говорила, Умка, Алхимик, еще кто-то – стали уверять ее, что они и не хиппи вовсе.
– Правильно, настоящий индеец никогда не скажет, что он индеец! – смеюсь я.
– А вы скажите?
– Ну, возможно, я никогда не был настоящим индейцем...
Чем поставил ее в тупик.
Потом, впрочем, высказал свои взгляды по поводу хиппизма, называл имена известных людей и объяснял, чем они были знамениты. Она думала, что Система окружена легендами, что все, с ней связанное, сильно мифологизировано.
– Как у австралийцев – времена Алчеринга, – соглашаюсь я.
И пытаюсь кое-что демифологизировать. Хотя даже мне неизвестно, откуда пошло понятие «Система», да и никому неизвестно. Кроме того, что его придумал, как считается, Солнышко, про которого самого известно крайне мало. Действительно, мифологичность и легендарность имеют место.
Она беспрерывно курит, я пью кофе и тоже иногда курю, ее сигареты. Я пытаюсь быть объективным, не преувеличиваю ценность Системы, объясняя как бы неизбежность ее появления в тех условиях – и исчезновения теперь. Как явление – это очень противоречивая вещь. Туда шли смелые люди, романтики, и в то же время дилетанты, культивировавшие свой дилетантизм, консервировавшие свой инфантилизм. Поэтому очень много трагических судеб.
– Но вы-то счастливы, что были в ней, не хотели бы другой судьбы?
– Счастлив? Ну, я рад, что это у меня было. Система действительно дала мне очень много. Например, лучших друзей, с которыми я дружу по сей день.
При этом я признаю, что не был мейнстримным хиппи, никогда не аскал, не увлекался фри-лавом и наркотиками – и проходил как бы с краю, сам по себе, интересуясь больше книжками, чем тусовками.
– Вот и все так говорят, Умка тоже это сказала.
– Ну, Умка-то была стопроцентный хиппи, она все главные идеи и догмы хиппизма осуществила в химически чистом виде. Возможно, поэтому и перегорела быстро.
Оля про это не знала...
И даже о детях хиппи мы поговорили. Нет, она не девочка, не меньше сорока, хотя сразу не скажешь. То есть способна что-то понимать – из контекста моего прошлого.
Про нее я узнал, что ее дочь учится в Мархи, что она сама училась в Педагогическом, потом в Литинституте, даже закончила там аспирантуру (начало-середина 2000-х), но тогда Литинститут был уже совершенно ужасным, «фашистским местом»! Она встречала хиппи в начале 90-х под Анапой. Но тогда они показались ей какими-то убогими, голодными и грязными... И несколько раз повторила, что теперь не знает, что делать со своей информацией, как это все понять? С кем еще я предлагаю ей встретиться? Я предложил Лесбию. Она не знала, что Мата Хари – моя бывшая жена. Впрочем, она читала «Пудинг», но «Человек на дороге» ей понравился больше.
Она предложила пройтись по Арбату, чтобы я ей что-то показал и еще что-то рассказал. Арбат никогда не был моим «родным домом», как у той же Умки, тем не менее, я все время что-то рассказывал: там я снимался в кино, там была разогнанная выставка, там я сидел в Пятом отделении, там «торговал» картинками и поделками в 87-ом, там я встретил американца Бретона (точнее встретили друзья и привели к нам), благодаря которому я потом попал в Америку...
Проходя мимо дома Лосева, я вспомнил, как сам брал интервью для «Независьки» у его вдовы, Тахо-Годи, к 100-тию Лосева. А теперь его берут у меня. Не в первый раз – и все по поводу хиппи. Которые при всей их страсти и одаренности, как она признает, не сделали карьеры, никто не стал медийным персонажем. При этом она хвалит «Человека» как текст. Его многие хвалят, при этом никто не издает. Как тут стать «медийным»? Видно для «медийности» и правда надо иметь что-то особенное, чего не было в хиппи.
Сели в метро. Она благодарит за встречу. Я обещаю помочь – в случае чего. Сошла на Славянском бульваре. А я поехал на Кунцевскую.

Пишу как бы повесть на тему первого путешествия в Израиль и романа с Мангустой. То есть просто дописываю и слегка переделываю то, что написал в конце 10-го для ЖЖ, по горячим следам. Хочется мифологизировать: что, вот, мол, была дана герою принцесса – за его заслуги, утишить боль его ран. А потом гадкий дракон похитил ее. И герою надо долго-долго искать ее, хлебы железные глодать, посохи железные стереть и т.д. – прежде чем он вновь ее обретет. Или уже никогда не обретет. Но тогда это уже не будет сказкой.

В пятницу был в Москве у Кота, все по поводу геометрии. По дороге позвонила Пеппи и пригласила играть с Мишей на Арбате. Но я отказался.
Увы, Кот в одиннадцатом классе не знает теорему Пифагора, 7 класс! При этом считает иногда неплохо, даже в уме. Чуть ли не лучше меня. Когда он «просыпается» – все идет прекрасно.
Говорил с Лесбией. Она в коротком платьице, не скрывающим, что под ним. В хорошем настроении, после ванны. Только зуб болит, пародонтоз. Рассказывала, как всегда, про свой дурацкий Фонд, заказавший ей альбом. Показала мне пост в ФБ: мол, какой-то производитель или торговая сеть просит у Министерства торговли разрешить продавать женские кружевные трусики. (То есть они, типа, запрещены у нас или на все требуется разрешения, как раньше при Совке.)
– Фейк, – сказал я.
Но она убеждена, что это правда.
Из «личного» мы обсуждали лишь возможный визит Стивена. Она хотела бы его видеть, я бы хотел разнообразить наши с ним встречи, но он не выносит табака. Поэтому визит отменятся.
Договорился встретиться с ним в Жаворонках.

Но в 12-ть позвонила Тамара с Константинова, вырвав из краткого сна. Она ждет меня сегодня, вчера забегалась и не смогла (забыла) позвонить. А потом уедет на неделю в Чечню. И не сможет передать деньги. Поэтому перенес встречу со Стивеном в город.
Путь был мучителен. Две ночи я не высыпаюсь, третья поездка в Москву за четыре дня. От м. ВДНХ шел из последних сил, было холодно, грустно. Я мечтал только: получу деньги, как-то «отработаю» встречу со Стивеном – и скорее в Жаворонки на диван! Не мог понять, о чем я буду с ним говорить, еще и на языке? Мозг положительно спит.
Тамара говорила о ремонте стен, я давал советы, но отказался вкладываться в него. Со Стивеном встретились снова перед Чеховским МХАТОМ, в Камергерском, – и стали искать место, где бы поесть и посидеть. Стивен оказался знатоком московских едален, но и его ждал афронт. Обошли едва не весь центр, от Камергерского до Пушки, оттуда до Кузнецкого моста. Везде нет мест или места есть лишь в курящей зоне. В одном заведении было ничего, но скучно и заоблачные цены.
Около Петровского Пассажа Стивен, глядя на залитые подсветкой фасады новодела, здесь воткнутого, вспомнил «Забриски поинт», его последние кадры. И мы поговорили об этом культовом для наших хиппи кино. Он первый раз видел его в алабамской юности и не понял. А как мы его тут могли посмотреть?..
У Пушки Стивен встретил знакомого, высокого, гладко стриженного парня, которого я принял за русского. Они бегло говорили о каком-то их приятеле. Я позавидовал, как этот парень лихо спичет по-ангийски, только акцент его выдавал – на мой взгляд. Потом узнал о своей ошибке. Оказалось, что он американец, актер и бывший солдат, играл русского в американском фильме. И, видно, прикипел к образу. Стивен считает, что «солдат» немного чокнутый, всюду видит ЦРУ-ФБР. Он, кстати, выступал в ELE.
Слава богу, я вспомнил о Покровке.
По дороге я рассказывал о презентации книжки, о том, что читаю, о Локке и Проппе – и основе его теории. На чужом языке!
Здесь, на родной Маросейке, почти напротив дома М.М., мы нашли заведение «Хлеб и что-то».
Заказали бутылку вина. Я взял омлет с овощами. Мы говорили два часа, а до этого два с половиной по дороге, пока искали место.
Стивен был увлечен статьей соотечественника (он долго ее искал, много о ней слышал), в которой выяснялось, как и почему американцы за пятьдесят лет (к двадцатым годам ХХ века) отказались от Библии в пользу консюмеризма. Стивен мог видеть это по своим родственникам в Алабаме.
– А чего тут выяснять? – удивился я. – Другой вопрос: хорошо это – или плохо?
С точки зрения моего американского друга – как-то не очень хорошо… Тогда я произнес страстный спич за консюмеризм. Хотя я начал издалека.
Первая часть. Главная проблема человека: страх смерти, неизвестность, непредсказуемость будущего, болезни, страдания, в общем – хрупкость и уязвимость жизни. С этим нельзя ничего поделать, это онтологически заданная, неизменная «величина» (мой английский, естественно, не столь богат, так что тут, скорее, улучшенный пересказ). И человек ищет что-то, что утешит его среди этого онтологического фатума. Долгие годы и века этим утешением была Библия. С XIX-го века, а особенно в XX-ом этим «утешением» стала наука. И консюмеризм и легкость жизни – как продолжение ее. Тем не менее, ко второй половине прошлого (уже) века и данный утешитель, возможности которого порой казались безграничными, стал как-то не очень утешать, во всяком случае, некоторых. Возобновились поиски метафизических утешителей, причем часто на новых (для западного человека) площадках. Соединение двух «универсальных» утешителей, технического прогресса и квази-религиозных упований – породили контркультуру 60-х. (С этой точки зрения – социализм стал первой «контркультурой», ибо соединил в себе обе идеи: технического прогресса и квази-религии, ибо сам воспринимался адептами именно религиозно и нес в себе важные (но не все) признаки религиозного учения: точное предсказание будущего, «чудеса» (через науку-технику), обещание прекрасной жизни для широких масс «избранных», а взамен требовал подвигов и жертв).
Вторая часть (хорошо это или плохо: великий отказ от Библии?). По мне так: консюмеризм лучше, чем религиозный фанатизм («джихад», по определению моего друга). Не менее фатальным фактом (чем перечисленные выше «онтологические») является то, что люди разные. И для большинства человечества такая темная, противоречивая, часто жестокая книга как Библия – может принести лишь зло. Абстракции фанатизируют сознание, тем более сознание не очень умственно развитых людей. А такие и составляют большинство человечества. Консюмеризм же – мирен, он никого не ненавидит. 95% человечества вполне устраивает консюмеристская цивилизация. И она должна вполне устраивать 5% тех, кто из идейных соображений обязан ненавидеть консюмеризм, коли они признают (если они подумают!), что лучше он, чем война и погромы.
– Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало! – сказал я по-русски – и объяснил смысл этой пословицы по-английски. Стивен был впечатлен ее глубиной. 
Потом мы обсудили мою «известную» теорию о 95 и 5. Вкратце: в любом сообществе, необязательно человеческом, любом биологическом «коллективе» – существует (условно) 5% девиантов, нужных сообществу для нестандартных ответов на нестандартные вызовы со стороны природы или другого сообщества. Если на нестандартные, непривычные вызовы сообщество ответит стандартным и только стандартным путем – оно погибнет. Девианты расширяют границы сообщества в плане возможных ответов, новых горизонтов свободы, новых способов выживания и возможностей функционирования. Сперва сообщество протестует, потом занимает эти новые земли, выставляет новые стены – и новые девианты их рушат.
И невозможно сделать 95 как 5, хотя 5 все время пытаются это делать, придумывают теории, устраивают перевороты и революции, надеясь разглядеть в 95 самих себя или превратить их в таких, как сами. Но нет, ничего не выйдет. Поэтому лучше оставить 95 так, как они есть, не трогать, не манить, не раздражать – иначе всем будет только хуже! 5 могли бы, наверное, жить и при коммунизме, но 95 они могут втянуть туда только через ГУЛАГ, да и не совсем туда. И когда 5 рисуют свои теории всеобщего счастья, ориентируясь на себя, беспочвенных романтиков, то они совершают свою самую роковую ошибку. Лучше отказаться от ложно-гуманистической идеи о всеобщем равенстве, чем беспрерывно тупить гильотину – в попытке ее доказать.
Звучит недемократично, но я вовсе не утверждаю, что 5 – это соль земли, а 95 – балласт, существующий для блага пяти. Хотя я вспомнил, вроде шутки, базовое арийское трехчастное деление общества на жрецов, воинов и торговцев-ремесленников, которое нашло место и в Государстве Платона. И оно же почти по сей день сохранялось в обществе индийском, в виде трех сословий, варн «дваждырожденных»: брахманы, кшатрии и вайшьи. Шудр в этом делении можно отнести к рабам, живым инструментам – в доиндустриальной цивилизации. И мы со Стивеном нашли некоторое сходство данной триады со знаменитой уваровской формулой: «православие, самодержавие, народность».
– Не ездил ли Уваров Индию? – спросил Стивен.
Все это по-прежнему шутейно, потому что я все эти деления и формулы ненавижу. В конце концов, все в истории делается в интересах 95, они-то и есть нормальные члены популяции, подогнанные под жизнь в ее средних значениях и даже иногда счастливые. А девианты – и есть девианты. Им все всегда плохо, все не так. А, с другой стороны, у многих представителей условных 95 есть черты 5, а у многих представителей условных 5 – черты 95. Все перемешано и с годами перемешивается все больше.
Поэтому я настаиваю, что современный либерально-консюмеристский ответ на потребности общества, 95 и даже 5, – это лучшее, что может быть.
Стивен жаловался, что ненавидит эти 95%, когда едет с ними в метро на работу. Я же испытываю к ним лишь жалость. Хотя так было не всегда. Теперь я вполне могу это себе позволить. Я свободен в своих эмоциях к ним. Они не могут заставить меня себя ненавидеть. Но лишь жалеть.
– За что? – спросил Стивен.
За то, что они усталые, некрасивые, что у них куча проблем, которые они никогда не решат, что у них неинтересная жизнь, что их духовный мир ограничен...
Стивена удивило, что я, нехристианин, отношусь к ним более по-христиански, чем он. Я объяснил это тем, что не очень часто езжу в метро. Он же видит лишь «спящих» и «кукол», красивых, но глупых. Плюс он очень болезненно относится к запаху табака, а он тут повсюду. Я могу его понять по аналогии с запахом мяса и рыбы. А даже предложил ему попробовать курить – чтобы приобрести толерантность. Иначе среда тут становится излишне агрессивной для жизни. Я же много от нее не требую. Я помню ее в молодости, гораздо более агрессивную – из-за моих волос, внешнего вида.
Оказалось, у него в Алабаме было похоже: его отчим, закончивший Гарвард, не пускал его домой, когда Стивен приезжал из университета, если его волосы касались ушей! Пока его мать не поставила мужу ультиматум...
(Кстати, про смешное: я так много говорил сам, что не успел уловить суть статьи, с которой весь разговор и начался! Но судя по реакции Стивена, мои интерпретации были, по меньшей мере, не менее интересные.)
Мы честно поделили счет на две тысячи. По дороге к метро он спросил про Лесбию и ее работу.
В электричке я стал, как обычно, рубиться. Приезжаю в Жаворонки и первое, что узнаю, что по Культуре вот-вот начнется «Забриски поинт». Синхронизация! Естественно, посмотрел его.
Залез в ванну, отчасти лечить коленку, ужасно разболевшуюся из-за блужданий по Москве. И несколько раз практически заснул.
Лег рано, в пять, совсем без сил. А завтра надо ехать на концерт Умки...

На концерт не поехал, по-прежнему нет сил. Силы появились лишь к ночи. Зато неплохо пописал.
От Мангусты ни слуху, ни духу, не держит она своих обещаний. Зато, «трудясь» над «повестью», я вспомнил то, чего нет в дневнике. Как в наше первое путешествие в Хайфу, втроем с Дашкой, почти три года назад, «русский» продавец из маленького супермаркета принял нас за семейство туристов из России. И тут я ощутил, что продавец неожиданно проговорил мое желание, о котором я не догадывался: я и правда хотел, чтобы это так и было, чтобы мы были семьей. У нас отлично бы получилось – и продавец это заметил. Может быть, он даже проговорил что-то подобное – что был уверен, что мы семья, что что-то есть в наших отношениях или в нашем сходстве... В общем, я испытал вдруг то, чего никак не ожидал, что захочу испытать.
Давненько я такого не было! Да и вообще: испытывал ли когда-нибудь?! Ведь я все время воспринимал семью, как что-то негативное, вынужденное, как свою беду. Лишь в последние годы перед разрывом с Лесбией я стал относиться к семье иначе. И вот ведь язвительный парадокс – тут-то все и кончилось!
Конечно, я стал меняться. Но и пара этих женщин сразу понравилась мне. Понятно, что девочка – не мальчик. И все же всякий ребенок – это весьма неудобно: школа, уроки, болезни, капризы. Но с Дашкой мне было проще, чем с любым другим ребенком... Так, сейчас еще напишу – и меня будут сравнивать с Гумберт-Гумбертом... Молчу! После Лолиточки всякие сантименты в адрес девочки выглядят опасными и подозрительными.
В общем, вспомнил странное переживание, точнее желание, у которого не было шансов осуществиться. Хотя бы потому, что Мангуста жестко не хотела семьи. И потому, что мы жутко поссорились. Хотя опять же из-за вопроса свободы, в том числе сексуальной, то есть вопроса «семьи» наоборот, ее невозможности даже в той «легкой» форме, которая была у нас.

Вчера за обедом слушал в «Цене победы» на «Эхо» Гениеву из Библиотеки иностранной литературы (хорошую знакомую М.М.), которая рассказывала об английских авторах, так или иначе связанных с Первой Мировой войной. Упомянула она и Элиота: мол, его «Бесплодная (Опустошенная) земля» («Waste land» – «Пустошь») навеяна этой войной.
Некоторое время спустя я искал для своего поста о возрасте английский эквивалент фразы «Если бы молодость знала...» (что само по себе является переводом с французского) – и нашел такой: If youth but knew. А по дороге наткнулся на Элиота и именно эту «Бесплодную землю», хотя почему Гугл выдал ее – загадка. В общем, очередная синхронизация. Я прочел поэму по-английски и по-русски, аж в трех переводах. Оказалось, что моего английского вполне достаточно для чтения Элиота – с небольшой помощью интернет-словаря (некоторых слов и он не знал). Но, главное, никакой войной эта поэма не «навеяна». Сам образ опустошенной земли (пустоши) заимствован из легенды о Короле-рыбаке, которому, собственно, и посвящается поэма. Хотя Элиот пишет стихи так же, как Джойс прозу. Так что о чем поэма – понять трудно даже с комментариями (и самого Элиота тоже). Поэтому общее депрессивное настроение поэмы можно, конечно, соединить с недавней войной (поэма написана в 22 году) – но очень опосредовано.
Потом использовал кусок из нее в посте.

Чтобы все ЭТО понять – никак не хватит 20-ти лет. И 50-ти. И 70-ти, думаю, тоже не хватит. И – сколько там ни бывает… Это я к тому, что, чем больше натикало – тем для экспериментатора лучше! В том случае, конечно, если забыть про упадок и разрушение, ну, там, ума, здоровья, вдохновения… Тогда возраст, эх, – это проблема… И жизнь проклятая теряет смысл. Сведений, опыта – вагон, а применить не к чему. Зато появляется дополнительный повод побороться за здоровье, с тем же энтузиазмом, как молодость его разрушала, ища веселья и опыта.
Новая задача, новый, фиг знает, подвиг! И это не все: с какого-то момента понимаешь, что у тебя ничего не осталось, чтобы ждать. И если ты думал что-то сделать, то надо начать немедленно. Это раньше ты мог притворятся, раскидывать камни, чего-то бояться, пятиться, пенять на это и то. А вот теперь ты будешь жить на самом деле, с учетом ошибок, с хорошей мотивацией сделать из оставшегося что-то стоящее.
А там как положит Господь Юпитер.

After the torch-light red on sweaty faces
After the frosty silence in the gardens
After the agony in stony places
The shouting and the crying
Prison and place and reverberation
Of thunder of spring over distant mountains
He who was living is now dead
We who were living are now dying
With a little patience…

(from T.S. Eliot. The Waste Land. 1922)

Сегодня началась зима. Нас завалило снегом, поэтому днем я, наконец, поменял колеса на шиномонтаже. Но этого хватило, чтобы потянуть поясницу. Это в дополнение к тому, что два дня болит горло... Опять снег – а я и старый еще не забыл.
Вечером говорил с Мангустой по Скайпу. Это совпало с редактированием «Шанса», текста о первой поездке в Израиль. И я был в очень подходящем настроении. В отличие от нее, с ее вечной головной болью. Она объяснила это Хамсином и жарой. Я был в роли спрашивающего. О рОмане я сам предложил не говорить: из-за ее головы, и из-за того, что все время прерывалась связь (а мама внизу любезно перезагружала роутер). Поэтому разговор разбился на четыре части, последняя длилась час. Я узнал много нового о ее доме, галерее, новой машине, о том, что ее экс-теща, скорее всего, скоро покинет ее: ее раздражает лай собак. Про ужасную музыку из соседнего с галереей магазина, с которой не удается справиться. Пока галерея дает лишь возможность сводить концы с концами – и только. Она ругала «русских» художников, которые ленивы и неинициативны. На ее счастье – появились две израильские художницы. Они-то и поддерживают в галерее порядок. В прошлом году она героически заработала кучу денег, работая на нескольких работах, и за это с нее взяли штраф в 2000 шекелей – ибо она неправильно платила налоги, не по той шкале доходов. В России хоть этого нет.
Она очень устала, ей хочется хоть три дня побыть одной, но ничего не выходит. Тем более нет возможности никуда поехать.
Спросил я и о Перце. Он строит, но никак не достроит новую ярангу. Дом, который он строил, тоже остался недостроенным: у заказчика кончились деньги. Мангуста даже присматривала его для себя, но он стоит в очень неудобном для нее месте. С ней он почти не работает, занимается садами и стройками. Чем-то он мне напоминает Лёню.
Про себя я рассказывал мало, даже про презентацию не рассказал. Но, возможно, это наша не последняя беседа.
Потом она прислала мне по почте благодарность: после нашей беседы ей стало как-то легче.
Мне ее стало еще более жалко. Пусть она героически трудится и занимается очень осмысленной деятельностью, и даже рисует, но головные боли, внутреннее одиночество, отсутствие времени, отдыха – хочется прямо что-то для нее сделать, как прежде.
Но, по сути, она добилась того, что предлагала в последних письмах перед ссорой: мы перешли в разряд друзей, один из которых, к тому же, был когда-то обвинен именно за оказание помощи. Поэтому сейчас он ограничится только моральной поддержкой.
В общем, был нормальный разговор – после перерыва в два с лишним года. Ровный, чисто дружеский. Без второго дна.

По пути к свободе я ушел очень далеко и, в общем, попал почти туда, куда хотел попасть. Я всегда стремился иметь мало привязок, которые ограничивали бы мою свободу, создавали бы потребности, которые мне надо было бы удовлетворять – за счет своего времени, труда и – свободы... Я не курил, не пил, был равнодушен к удобствам, почти аскетичен в еде, одежде... Я не искал ни денег, ни удовольствий (кроме музыки и книг). Даже секс я принял лишь вынуждено, а вообще – предпочел бы не знать и его. Идеал мудреца.
И к чему я пришел? Радует ли меня эта жизнь? Разве? Да, я потрясающе свободен, как никогда раньше. У меня все есть: книги, дом, даже мастерская, деньги, наконец, скромные, но достаточные для жизни. Даже здоровье при всех оговорках не так плохо. Чего же мне еще?
Оказывается, этого мало. Должна быть какая-то внешняя жизнь, общение, игра чувств, возможность испытывать любовь и нежность. Но тогда – и обиду, и ревность? Да, увы.
А иначе – я словно живая мумия. Я перестаю ощущать себя живым. Жива у меня только голова, интеллект. Был бы я хоть ученый, тогда у меня было бы общение с научным сообществом, какая-то соответствующая тусовка. Хотя... Ведь могла же быть у меня художественно-литературная тусовка, и даже отчасти есть. А удовлетворения нет.
Что ж, копать глубже?

Меня удивляет, как не стойко мое настроение: поговорил с Мангустой по Скайпу – и успокоился. Словно понял то, что знал и раньше: ничего у нас с ней не выйдет. И что что-то у меня могло быть лишь с Лесбией, но и это все в прошлом, ибо ее характер больше не для меня. Появилась она и в моем сне – и я боялся в нем ей не угодить. Разве это нормально?
Хотя чувствую я себя не очень, может, отсюда и прыжки чувств.

Был сегодня на Non-fiction №15 в ЦДХ. В его литературном кафе проходила презентация книжки Патацкаса, литовского поэта, которого перевела Умка (она сюда и позвала). Поэт – пожилой полный дядечка, не то растерянный, не то не в той «кондиции», не по северному «горячий». Даже говорить в микрофон его долго не удавалось заставить. Сперва он читал по-литовски – и я удивился звучанию литовской речи (я посещал Вильнюс регулярно бОльшую часть 80-х): мне слышался грузинский. В любом случае – совсем не славянский язык. А потом Аня читала перевод. Хотя, как я понял из ее собственных слов, в нем было очень много личного творчества, впрочем, одобренного автором. Патацкас не разбивает стихотворения на строчки, заканчивающие рифмами, а пишет единым блоком, как прозу. В переводе стихи кажутся все же сильно умкинскими и более «нормальными», чем они есть...
В кафе увидел Норштейна: он сидел за столиком с тремя спутниками обоего пола и что-то с ними обсуждал.
Я получил книжку автора, за которую даже заплатил, чтобы поддержать проект, и уже бесплатно книжку аниного сына Леши Радова, которую совсем не хотел иметь. Это были первые мои книжные приобретения.
Кажется, что тут миллион книг и сотни книжных палаток, столов, лотков – причем издательства и продавцы торгуют на тех же местах, что и в прошлом году, что облегчает дело. Купил том испанского плутовского романа, всего за 100 р.! И тоненькую книжку-бестселлер «Приключение какашки» (!!!) за 200! Купил последний экземпляр, с прилавка. Это просто артефакт, его надо иметь!
На обширном прилавке еврейской литературы купил книжку «любимого» Шалева, «Дело было так», – как я понял, про его «русскую» бабушку Тоню. И посмотрел еще несколько.
И тут начали объявлять о закрытии, в семь часов! Продавцы сами недовольны: люди только с работы идут...
– Каждый год говорим с руководством – никакого толка, – сказала мне женщина-продавец.
Тут-то я и нашел еще две книги: Лу Саломе, «Эротика», которую искал и не нашел год назад, и «Общество потребления» Жана Бодрийяра.
Посещение для меня знаковое: год назад я столкнулся здесь с Лесбией и Лешей Борисовым, которые были уже парой. Я даже разделся там, где советовала тогда Лесбия, в дальнем гардеробе, где нет очереди. Год назад я ходил, как прибитый, даже не поехал к Мочалкиной на квартирник. Не понимаю (и тогда не понимал) – что со мной случилось?
А теперь я поехал к Коту – заниматься геометрией. И он, и Лесбия больны, хотя у Кота никаких признаков. Я предложил погулять с собаками, но Лесбия пошла сама. Я рассказал о посещении ярмарки, показал книжки и особый хит: «Приключения какашки»! Я думал, это всех развеселит, но Лесбия была возмущена, словно ее мама М.М.:
– Фекальная тема меня не веселит!
Не подействовал на нее даже политический подтекст: в конце истории какашка поселилась в телевизоре!
Кот, однако, быстро ее прочел.
– Я, как раз читаю «Карамазовых»! – прокомментировал он.
Мол: какой контраст!
Лесбия увлечена лишь политикой, майданом в Киеве, ждет революции. Я уверен, что ничего не будет, Янукович не дурак, а хитрец. Для него это выгодно, он торгуется с Россией: дайте нам дешевую нефть, деньги (не загоняя в ТС, Торговый Союз) – а иначе уйдем на Запад, видите, как народ хочет!.. Лесбия готова спорить со мной: кто окажется прав...
Занимались с Котом лишь час. Каждый раз я сталкиваюсь почти с чистым листом в его голове. Практически никаких следов влияния – после всех занятий. Если в прошлый раз он был усталый, то теперь больной, «ужасно плохо себя чувствует». В довершение я попросил дневник и узнал, что за первый триместр у него по английскому четыре или пять троек, по русскому – 3 и 2, по истории 3, 2, 3, по литературе он вовсе не аттестован! Это по профильным для него предметам!
Лесбия в шоке и ярости. Она как всегда ничего не знала. Она кричит, он оправдывается. Мы говорим с ней одни и те же вещи, будто репетировали, но все это без толку. И я ухожу.
...В это день у меня было три «проверки». Сперва в ЦДХ я проворонил возможность поднести коляску женщине с ребенком. От застенчивости, а не от лени. Потом в метро не успел встать перед беременной, меня опередили. Третьим «испытанием» оказались два черных щенка по дороге со станции, напротив уже закрытых палаток и магазинов. Маленькие, может быть, месячные: сидели, как две игрушки, лишь головы поворачивали. А потом смешно играли друг с другом на снегу. И никого: ни людей, ни других собак. Их явно оставили. Я остановился, обсудил их судьбу с теткой, которая шла с той же электрички, пошел, а они побежали за мной.
Я взял их на руки и попытался пристроить в еще работающий ларек к кавказцу, но он только выразил сочувствие их судьбе. Я пошел на еще не закрытую станцию: может, там нужны собаки?.. Позвонил маме: она категорически против. Но не бросать же их!
Все же принес домой, хотя до этого казалось, что и толстую сумку с книгами еле донесу. Мама спокойно сказала, что «была уверена». Я пообещал попробовать пристроить их завтра на станции. Мама дала им молока, достала ватное одеяло. Они поселились в прихожей, откуда никуда не выходили. Вообще казалось, что они в первый раз очутились в доме, и были растеряны, совсем как Патацкас. И скромны, как таджики.
После молока стали возиться, пищать, даже погавкивать, писать и даже какать. А как же! Вот к чему была куплена книжка!
Ну, вот, что-то новое в жизни.
Они, похоже, разного пола, и им очень хорошо вдвоем. Возятся и греют друг друга. Я боялся, что за ночь они замерзнут. Я совершенно не хочу собак, но в этой ситуации я не вижу выхода. Меня словно ткнули в эту ситуацию лицом, после всех моих промахов.

Любовь без упреков и вины, воровства и обманов – возможна лишь в состоянии свободы. Так редко бывает, особенно у не самых молодых людей. У нас с Мангустой была такая любовь – в размерах имевшейся свободы, ибо всякая земная свобода относительна, что очевидно.
Наша свобода заключалась в том, что мы были свободны от отношений с другими людьми. Но не были свободны от разных обстоятельств жизни. Она в гораздо большей степени, чем я: ребенок, работа, долги... Может быть, сильная любовь могла бы и это преодолеть, но ее не было. Топлива нашей любви хватило лишь на четыре встречи в трех разных местах. В этой любви не могло быть будней, только праздники и каникулы. Будни любви – это и есть семейная жизнь, а на нее мы не были готовы. Не хватило романтизма и наивности. Напротив: мы хотели сохранить свободу, даже на уровне слов, которые можем позволить себе услышать в свой адрес. Это и послужило детонатором разрыва.
Наша любовь жила недолго, совсем по Бегбедеру, но она была хорошая. И кончилась сразу, как стороны стали допускать по отношению друг к другу, пусть небольшие, но признаки неуважения. Или раздражения. Это был сигнал, что ситуация изменилась – и никто не захотел ее спасать. Отчасти по гордости, может быть, ошибочной. Отчасти из реального анализа, что нам больше нечего дать друг другу.
За два года и обида поутихла, и иллюзии могли накопиться, и даже что-то реальное, что мы снова могли бы дать. И могли бы быть осторожней. И могли бы быть вообще другими, если осознали ценность той любви, на смену которой ничего не пришло...
Но во все это мало верится. Ей проще и комфортнее в своем мире, как есть. А потом, думаю, она кого-нибудь найдет. И я тогда окончательно освобожусь от наваждения.

Сегодня, в первый день зимы, был в ДК «Зил», рядом с остатками Симонова монастыря. ДК «ЗИЛ» – «важнейший памятник архитектуры конструктивизма», архитекторы: братья Веснины. Построен в 1930-37 гг. на месте некрополя Симонова монастыря (большевики любил строить на костях). 
Аллочка пригласила сюда на перформанс, в котором и сама участвует. Молодые люди из театральной студии в разных помещениях ДК устроили что-то вроде сольных номеров-картин, иногда в совершенно неподходящих местах: на лестнице, загороженной лифтом, в абсолютно темной комнате, вроде депривационной камеры, в холле, снова на лестнице, в библиотеке.
В библиотеке я почувствовал свой любимый запах – со времен школы! И там же я помог девушке Наде, наголо стриженной с колечками в носу и ушах, вешать бумажные полотенца на стену, на которых она выводила трафаретом надписи. А потом «спала» среди них. Понравился номер парня (единственного из участников), который прыгал на барную стойку, не жалея себя. Кажется, он должен был «все» себе отбить. Но лучшим был, все же, «номер» самой Аллы, снова на темной лестнице, с волшебными фонарями, водой, молоком, какой-то штуковиной, издававшей нечто вроде музыки. Было в нем что-то мистическое и драматическое сразу.
Присутствовали Шуруп и его стриженный приятель, Миша Ветер без Пеппи (она заболела), Марина и Витечка, знакомый по д/р Мафи человек Денис с женой... Вообще, толпа была приличная: участники и их друзья. Поздравления по завершению и обсуждения в холле. Тут два стола для пинг-понга, автоматы с кофе и напитками, столики, как в кафе.
Это вообще огромное сооружение с кучей помещений, залов, холлов и т.д. Советская помпезность и холод. Иногда дикий цвет декора. Но и какое-то ощущение свободы. С Шурупом говорили о кино и исчезнувшей Мочалкиной (она распространила версию, что бежала от преследования ФСБ!). С Мишей – о наших музыкальных занятиях. Думали, что бы еще сегодня учинить, но ничего не придумали – и я поехал домой.
И тут ввязался в дискуссию на ФБ о событиях в Киеве. Там уже захватили Мэрию, как у нас в 93-ем, и примерно такие же ребята, но не левые, а ультра-правые, из «Свободы». И все свободомыслящее сообщество в восторге вопит о революции. Запредельная наивность! Как можно приветствовать такую оппозицию?! Как можно радоваться успеху фашистов?! Ненависть к режиму полковника затмевает разум.
И Лесбия тут в первых рядах. А еще Валери Пронькин, старый хип из 70-х.
И сколько фейков: якобы убитая девушка во время ночного нападения «Беркута» на студентов оказалась жива. Фото с майдана – оказалось концертом Queen летом прошлого года.
Кажется, у Украины две перспективы: фашистское государство (ибо «Свобода» стремительно набирает популярность) – либо гражданская война по сирийскому образцу. Особенно если режим применит излишнюю жестокость. А его на это изо всех сил толкают.

Сегодня продолжение бреда в интернете. С Пронькиным я просто разосрался: сошел с ума и не лечится. Стал оскорблять меня, потому что я не восторгаюсь его шизой.
Майдано-шизоиды достали! И это после страшных кадров, как боевики из «Свободы» штурмовали шеренгу Омона («Беркута») у здания правительства (которое они тоже хотели захватить) в Банковском переулке. Там и дубинки, палки, кирпичи, цепи, газ – бульдозер, наконец! А Омон стоит, не отвечает, терпит. Прямо Махатмы Ганди какие-то, как я их назвал. За что немедленно получил оплеух от заполошных майданофилов и обожателей «украинской независимости». Кончилось выводом, что я московский империалист, и все всегда москвичей не любили... Поперли провинциальные комплексы.
Сегодня же первый раз убирал снег. Полтора часа, не меньше. И вроде как веселее и бодрее от него, – только я еще прошлую зиму не забыл – и снова за лопату.
Вывесил в интернете объявление: «Тут у меня просили фото. Вот оно: щенки, брат с сестрой, найдены рядом со станцией, обаятельные, послушные, скромные и непритязательные, как таджики, отлично знают место. Лучше бы забрать парой: они вдвоем очень гармоничны и явно довольны своим обществом».
Тащить их продавать на станцию, как сперва думал, лень, да и холодно.

Оппозиция бывает разная. В июне прошлого года я был в Москве на известном протестном марше от Пушки до Сахарова. Слева по бульвару стояли левые, справа были правые, в середине шли умеренные, как бы либералы (ну, я среди них). С левыми все понятно, мы их более-менее знаем. Интересно, что именно в их колоне отчего-то спряталось ЛГБТ. То есть, почему «отчего-то» – чтобы быть подальше от правых, надо думать. Впрочем, дистанцированность ЛГБТ не помогла: у Петровских ворот правые все равно напали на них. Ну так вот, поглядев на выряженных в нацистскую форму правых, я понял, что я лучше буду с Путиным, чем с ними.
Собственно, это пост по поводу майдана в Киеве. Не слишком ли вы всему этому радуетесь? Придут к власти украинские радикалы. Это не ЕС, отнюдь. Русскоязычным, тем более русским мало не покажется.
«Лидер оппозиционной партии «Свобода» Олег Тягнибок, выступая на Майдане, объявил о начале с завтрашнего дня общенациональной забастовки». А кто это такой, и что это за партия? Посмотрите про нее в Вике. Это ультраправая партия, откровенно неонацистская.
И она входит в три главные партии, которые рулят сейчас оппозицией в Киеве. И именно активисты этой партии захватили здание КГГА (Киевскую городскую государственную администрацию), коим подвигом так восхитились свободолюбивые москвичи (и не они, естественно, одни). Революция! – кричат они заполошно. Зашкаливающая наивность!
О том, что такое украинский национализм, существует хороший рассказ, вот тут: и следующий пост.
Всем нам противен авторитаризм, ОМОН, «Беркут», эта жестокость со студентами. Нам даже злорадно приятно, что режим испугался, задрожал… Вот бы у нас так! Но когда какой-нибудь Тягнибок начнет «украинизировать» Украину, примерно как в 41-ом, или как там положено по программе его партии, многие еще вспомнят о «Беркуте». И кровавом режиме Януковича.
Я не понимаю, как можно быть в одной оппозиции со «Свободой»?! И радоваться победам такой оппозиции! Притом что эта «Свобода» уверенно рвется к власти, с каждым годом собирая все больше голосов. И этот майдан для нее, как подарок. Только ей его и не хватало, как одной похожей партии... Или даже двум.
Сейчас всеми действиями оппозиция вынуждает власти на сверхнасилие. Что, соответственно, вызовет еще большее возмущение всего прогрессивного человечества. «Свобода» от крови только выиграет. Уж она-то ее не боится. Она вообще играет беспроигрышную партию. И поражение режима и его кровавая победа ей только на руку. Фашистское государство в центре Европы. Мечта человечества.

Щенки пока тут, никто их не берет. Мама сперва была против них, а вчера уже стала давать им имена, Бонни и Клайд, что не стоит делать, если не хочешь их оставлять. Я бы предпочел Хугин и Мунин, но явно не встречу понимания. Может быть, Сонни и Шер?

Чтобы быть интересным автором, человек должен быть выдающимся девиантом и поэтому иметь очень специфический опыт, который вышибает сумасшедшие слова, смыслы и строки. Иначе он будет просто красиво писать.
Я всегда чувствовал по этому пункту какой-то ущерб. В то время, как кто-то пил, торчал, совершал рискованные эскапады или попросту преступления – я читал книжки... Моя жизнь была слишком нормальна.
Хотя у меня хватало своей девинтности: в двадцать лет я вышел из комсомола и вылетел из институт – и, думаю, был такой единственный за всю историю МАРХИ. Я связался с хиппи, я уходил в одиночные путешествия стопом, лежал в дурдоме, где совершил попытку самоубийства, жил в Томилино в деревенском доме... Изучал английский, потом французский в сторожке сторожа, незаконно проникал в библиотеку 1 ГУМа, чтобы читать «запрещенные» книжки. В 23 года был первый эксперимент с калипсолом – и мое самое глубинное «озарение»... В общем, что-то было. Но понадобился 94-й, чтобы я прозрел, что такое настоящая трагедия.
Я нормальный и странный сразу. Даже среди собственных друзей и «соратников» я оказался маргиналом, который занимает совсем другую позицию, никому не близкую и не популярную.
Вот и с Киевом так же.

Что отличает фанатика от… нефанатика? Фанатик уверен, что люди, не разделяющие его веры – подлецы или, по меньшей мере, дураки. Ведь истинность его веры так очевидна и лучезарна, что только законченные подлецы/дураки могут не воспринимать ее. К тому же он приводит такие убийственные, на его взгляд, доказательства ее истинности, что, опять же, лишь подлецы/дураки… – и т.д. Кроме того, фанатика отличает отсутствие чувства юмора: его вера для него сакральна, мир резко полярен, он делится лишь на белое и черное, добро и зло, и ни над одной из половин смеяться невозможно, можно лишь молиться или проклинать.
Это преамбула.
Для многих события в Киеве превратились во что-то сродни религиозной веры, они уже не слышат ничего и не могут реагировать ни на что другое. Сидят по теплым домам, в тысячах км от Киева – и постят-постят без перерыва и заполошно комментируют! И все на один лад. Словно футбол смотрят. Нашли себе развлекуху, безопасную, но тешащую комплексы: сами мы, конечно, ребята мирные и, в общем, по-интеллигентски… осторожные, но внутри страшно воинственные и обиженные (на все на свете), агрессии нерастраченной куча – и очень нам приятно смотреть на успехи тех, кто заменяет нас на поле боя с проклятущим Режимом! Главное, найти жупел, врага, и все для себя объяснить. И весь негатив от жизни канализировать через него (и интернет).
И как просто: все, что делает украинская оппозиция – прекрасно по определению. За Навального свободолюбивым москвичам голосовать западло, потому что он «националист»! А победы неонациста Тягнибока, будущего фюрера всея Украйны, вызывают у них крики свирепой радости. Это же русские националисты плохие, а чужие – просто зайчики в трамвайчике!
(Вот образец взглядов Тягнибока образца 2004 года: «Они [бандеровцы – Песс.] не боялись, как и мы сейчас не должны бояться, они взяли автомат на шею и пошли в те леса, они готовились и боролись с москалями, боролись с немцами, боролись с жидвой и с другой нечистью, которая хотела забрать у нас наше украинское государство… Нужно отдать Украину, наконец, украинцам. Эти молодые люди, и вы, седоголовые, это есть та смесь, которой больше всего боится москальско-жидовская мафия, которая сегодня руководит на Украине»…)
В России вообще все плохо: левые, правые, либералы, вся оппозиция скопом, о власти вообще молчу… Климат, само собой. Дороги. История. Церковь… ну, тут не поспоришь… И, в общем, все так и есть. И что делать: закрыть Россию как проект? Все нормальные люди ее ненавидят, а защищают одни совки, попы да реакционеры. Как же с Россией так получилось? И, вроде, культуру неплохую создала, и строила-строила, ан, нет, никому, кроме реакционеров оказалась нахрен не нужна.
Но я назло украинским нацикам не буду сейчас швырять в нее камень, вроде тех, что они лихо швыряют в ментов. Были бы они хоть левые – можно было бы найти соответствие в европейской традиции, но у них же фантазии совсем другой окраски.
И не «московский империализм» во мне говорит, и не любовь к режиму. Просто политика – это не рассуждение: хуже уже не будет, и если кто-то вредит полковнику, то он сразу мой друг! (Но не Навальный, конечно, он же «националист», здешний и «проект Кремля».) Кремль – вообще главный враг человечества, даже национализм по сравнению с ним отдыхает, когда это не русский национализм, разумеется. Ненависть к Кремлю достигла кое у кого каких-то болезненных форм, как у былой демшизы, вроде Новодворской. Ненависть – вообще плохое чувство, оно лишает разума.
Революция – пошла, когда вытаскивает все примитивно-злое в человеке, когда вытекает из поверхностных оценок и, по виду справедливых, эмоций, когда выводит в передние ряды полоумных молодчиков, способных понять лишь лозунг, прокричать его и пойти что-нибудь крушить и кого-нибудь бить. И тут все злоупотребления правительства (прав де Местр, уж в этом, во всяком случае) как-то быстро начинают блекнуть. (Я хорошо ощутил это осенью 93-го.)
В 17-ом тоже хотели поиграть в революцию, думая, что «хуже уже не будет», и кто против наших врагов, тот с нами, а потом разберемся. Но оказалось, что бывает и хуже…
(P.S. Пусть никто не воспринимает это текст как личный наезд.)

Когда у мужчины хорошие, умные, насыщенные отношения с женщиной – можно прекрасно обходиться и без секса. А стоит ему появиться – все они без него словно опресняются. Как любитель выпить не чувствует удовольствия жизни, если не накатит стакан.
В спокойном состоянии сексу очень легко вынести приговор, приравняв его к негативным вещам, вроде гнева или лжи. А потом включается «инстинкт» – и ты на стену лезешь... Инстинкт – это сексуальный голод, накопившийся тестостерон. Так что клинит мозги. И ты мечтаешь о нем, как наркоман о вмазке.
Это я к тому, что никак не пойму: нужны мне сексуальные отношения с женщиной? Пусть рядом нет никаких кандидатов. И я не делаю попыток никого найти – и не буду делать, что бы я для себя ни решил. Меня можно покорить любовью, поймать ею. Это трогает, я не могу оттолкнуть человека, а потом и сам влюблюсь – в его хорошее отношение ко мне.
Но можно быть принципиальнее и не ловиться на эту удочку. Ибо последствия известны. С другой стороны: новый опыт и моменты счастья... Недолгие, обманчивые, несущие обломы.
Хотя у нас с Мангустой было все не так плохо. Совсем не секс все погубил – а обсуждение сексуальной свободы, слова и гордость.
Наша сексуальная жизнь была почти идеальной (во всяком случае, для меня). Вообще, почти все было идеальным. А такое не длится долго.

Да не сочтут меня самого за фанатика, но еще одно рассуждение.
Приятно наблюдать торжество народа над властью: она нас гнобила-гнобила, пугала, играла мускулами и дубинками, а тут мы ей показали, что настоящая власть не она – а народ! Радостные фанфары… И, в принципе, это абсолютно правильно: время от времени власти надо показывать ее место, чтобы она не зазнавалась. А иначе, как демонстрацией неповиновения, от нее ведь ничего не добиться.
С другой стороны, в таком восторге читается комплекс маленького человека, вечного раба государства, который радуется, словно лукавый слуга, что его господину (ну, или похожему на него) надавали пинков.
И увидев столь выдающийся успех наших славянских братьев, тут (на севере) стало модно бить себя в грудь и посыпать голову пеплом: ах мы несчастные русские, что ж мы не можем, как в Украине?! И какая Россия растакая (рабская, отсталая, прогнувшаяся, привыкшая, что «их детей бьют» и т.д.)!
Даже не знаю, что сказать… Повторю, что ненависть лишает разума, а поверхностность политических оценок приводит к неадекватным сравнениям (и эмоциям).
Ситуации России и Украины – совершенно разные. Западенцы считают киевский режим – пророссийским и, по существу, оккупационным («москальско-жидовской мафией» – Тягнибок). А освобождение нации – беспроигрышный политический ход. К тому же экономическое положение Украины из рук вон, поэтому всё и все в ней – против режима.
Такая ли ситуация в России? А если такая, то почему у оппозиции ничего не получается? Да потому и не получается, что не такая. Даже на относительно честных выборах мэра в самом просвещенном городе страны самый убедительный из оппозиционных кандидатов – не смог победить. Не только потому, что многие испугались «своего» националиста (параллельно восхищаясь чужими). А потому что положение и правда не такое (плохое). Пусть и за счет нефти. Можно с уверенностью сказать, что в России за всю ее историю не жили лучше, во всяком случае, материально. А то, что у нас застой и почти совок… При совке даже горошка не было, чего уж там…(и ходили колбасные электрички). И народ из-за этого сильно парился. А сейчас он в Египет летает. Свободы нет? Ну, ее все равно больше, чем при совке. А, потом, свобода – не та вещь, которая волнует народ больше всего. Умеренно сытая стабильная жизнь волнует его гораздо больше. И его можно понять: слишком мало он такой жизни видел.
К тому же не надо сбрасывать со счета харизматичность самого полковника, впечатление спокойной суровой силы, которое он производит, что завораживает в период социального неспокойствия. Таким он пришел во власть, и за эту харизматичность и уверенность ему многое прощалось. У Украины таких лидеров не было.
Вернусь к Украине. Украина вынуждена балансировать между двух огней, двух мощных полюсов, России и Запада, и ей приходилось быть гибкой. Притом что в ней самой находятся две силы, две политические идеи, почти во всем противоположные и разрывающие ее пополам. Это – наследие своеобразного процесса создания этого государства, такого лоскутного одеяла, состоящего из людей, со значительно отличающейся культурной и исторической идентификацией. В общем, Восток и Запад. Одна «сила» едва ли не презирает украинскую государственность (или, скажем так, зло потешается над нею), воспринимая ее как историческую нелепость, другая – всячески педалирует ее, и тем лишь больше раздражает первую. Тем не менее, в противостоянии этих сил, в ее как бы «национальной» двухсоставности заключается определенное политическое преимущество Украины. Ибо каждой из доминирующих сил надо конкурировать с другой реальной силой, как и политическому лидеру, опирающемуся на тот или другой электорат.
Политическая структурированность в Украине напоминает классическую двухпартийную. Но если в «нормальных» странах конкурируют демократы и консерваторы, более социально настроенные партии и более «капиталистические», то в Украине, значит, вот так, – как случайные соседи в коммуналке. Тем не менее, это деление позволяет сохранять баланс противоборствующих парадигм, иллюзий, предрассудков – и мешает построить в Украине вертикаль, подобную нашей или белорусской.
Но это «преимущество» Украины является и ее серьезной проблемой, ибо постоянно грозит распадом государства и гражданской войной. Что опять же заставляет власть вести себя не слишком агрессивно, чтобы эту войну не спровоцировать. Вот откуда, на мой взгляд, происходит удивительная для нас политическая толерантность киевского режима (все равно ненавидимого). Запад Украины с его комплексом исторической ущербности – беспрерывно хочет взять какой-то реванш и что-то кому-то доказать (прежде всего России, конечно). Что мы, мол, украинцы – отдельная мощная, самостоятельная нация, совсем не похожие на вас (москалей поганых), которые нас веками притесняли и не давали развиться (а то бы мы – огого!), и мы вам этого не забудем и не простим (а еще потребуем компенсаций). И эта психологическая фрустрация западенцев постоянно революционизирует ситуацию в стране – по фашистскому образцу. (Это не преувеличение: посмотрите программу партии «Свобода» и высказывания его лидера. Да хоть то, что он накричал сегодня в Раде.)
В России было что-то подобное, на другой лад, например в 93-ем. В России все еще жив миф о прекрасном СССР, и он тоже по-своему революционизирует ситуацию, но совершенно уже не в той степени, как раньше. Реальной революционной ситуации в России нет – и ее не надо искусственно раздувать. Эволюция всегда предпочтительнее. И к чему так презирать свой народ, который рабский, тупой и даже баррикады построить не умеет… Наверное, он не хуже, чем тот, что был в 91-ом. Созреет ситуация, например, рухнет цена на нефть, – тут он и покажет себя. Только вот не известно – на чьей стороне.

Два часа говорил с Мангустой по Скайпу. Всего лишь о рОмане. Разговор был деловой, без отвлечений в сторону, ничего личного, дружеский – но не более.
Я удивлен и впечатлен: она оказалась отличным редактором! Мало того, что она сохранила язык после двадцати лет «чужбины», она нашла несколько стилистических и логических нестыковок. И некоторых очевидных недочетов, например, в слабой проговоренности того, как герой зарабатывает деньги? Я настолько увлекся отдельными сценами и психологией, что отставил за кадром важные материальные вещи. Есть промах и с героиней: я плохо объяснил – в качестве кого она попадает на «съезд писателей»?
При этом мы успели просмотреть чуть больше половины.
А накануне она написала, что у нее опять время «цветущих ханук» (образ из моего стихотворения, посвященного ей и моей первой поездке). И я теперь думаю: с умыслом она это вспомнила, или к слову пришлось? А если с «умыслом», то каким?
Но я рад, что нашел такого редактора, и что посылка ей рОмана имела еще и такой смысл.
Кстати, о рОмане: я как-то забыл, что у рОмана есть «прототип» – повесть Лесбии про путешествии героини в Питер («В Питер и обратно» что ли, как-то так его назвали в «Континенте»). По сути, там изображается та же история, но с противоположной стороны. И с противоположными эскападами героев: у Лесбии героиня удерживается от соблазна, а герой – «падает». У меня все наоборот.
Мне в ее повести герой казался недопроявленным, не очень убедительным. Даже она, такая умная и прожившая со мной столько лет – не смогла понять мужскую психологию, во всяком случае, мою. И «Матильда» – это мой ответ на ее повесть и ее интерпретацию событий.
Только у меня герой проходит через рОман пунктирно, а в какой-то момент вообще исчезает. Все же это роман о ней, а не о нем. О «нем» – у меня много других произведений.
Интересно и то, что у ее повести тоже был как бы «прототип» – тот роман, который мы хотели писать вместе, о питерской любви героини, отчасти использовав за основу историю Кати Мулярчик (почему, собственно, появился Питер, ну, кроме того, что мы его хорошо знаем и любим). Я должен был писать за главный мужской персонаж (и даже начал), она, соответственно – за женский. В результате каждый написал свое произведение. Свою версию никогда не происходивших событий.
Хотя, когда мы планировали писать роман, мы не предвидели 94-й. И потом я удивлялся, почему в «версии» Лесбии все перевернуто с ног на голову? Она могла бы стать большим писателем, если бы была более откровенной – и более безжалостной к себе. Если бы решилась все про себя проговорить. Она даже начала – да бросила. А начиналось – супер! Я бы так не смог.

Через два дня, в пятницу, у нас состоялся второй разговор с Мангустой по поводу рОмана.
Оказывается, она не знает, что такое печаль. Или грусть. Она лишь догадывается, испытывает иногда то, что определяет для себя: «Наверное, это и есть грусть». Может быть, женщины вообще не знают, что это такое?
Я вспомнил роман Франсуазы Саган «Здравствуй, грусть» – в подтверждение того, что женщины все же знают. Во всяком случае, некоторые. Лесбия, насколько помню, тоже говорила что-то подобное, что едва ли не всегда испытывает счастье – или испытывала бы, если бы не я...
Это выяснилось в ходе обсуждения одной из сцен. «Читка» на этот раз была не такой долгой, как первая, но все равно час с лишним. Мама в это время была у Кота: он попросил ее помочь ему с алгеброй. А я-то готовился, сделал с полпинка «диагностическую работу» (на готовность к ЕГЭ), выписал ему «все, что он должен знать о геометрии, но боялся спросить»... Зато – вот, поговорил с Мангустой. Она молодец: помимо ошибок/описок указала на вещи, которые читаются читателем совсем не так, как автором.
А ночью приехали Миша и Пеппи. Поболтали под чай/вино – о том, что у кого произошло, и разошлись спать, чтобы пораньше заняться музыкой.

Но встал я опять в четвертом. Мама уехала к Киселевым, чтобы мы чувствовали себя свободнее. К этому времени Пеппи уже покормила и погуляла с щенками по участку. И, словно Золушка, перебрала часть яблок в гараже.
Я убрал новую партию снега, сходил с Пеппи на станцию за полотенцами для собак (убирать следы их жизнедеятельности) и бутылкой вина. Пеппи постоянно смеется, прыгает, как девочка, валяется в снегу – с рыжими волосами и без шапки. И развлекает меня разговорами.
Долго-долго мы с Мишей пытались добиться приемлемого звука микрофона, несколько раз записывались, все не то. Пришлось вернуться к безмикрофонному варианту. В общем, записали всего две «песни»...
Обед был частично мамин, частично пеппин. После чего продолжились записи. Ночное кино: «Tankgirl», из мишиного списка, забавный контркультурный фильм 95-го года, напоминающий «Страх и ненависть» по абсурдности и кислотности (ума режиссера).
Миша переживает, что я не могу принять решение о щенках. И я сам переживаю, мне даже сны снятся, связанные с ними. Должен ли я их оставить? Мама, напротив, хочет отдать, ибо: «Кто будет с ними, когда мы уедем?» – используя мой старый довод, когда она думала завести новую собаку вместо Бранта, а Таня ее всячески к этому склоняла.
Это обсуждалось и сегодня, когда мама вернулась. Она устроила готовку, я опять чищу снег, частично убранный Пеппи (!). Пеппи гуляет с щенками, помогает маме, в результате у нас пирог, суп, макароны, салат... Мы с Мишей долбим «Колдырей». В последней версии я даже стал дергать струны своей гитары. Еще больше – в «песне» «Конец пластинки», особенно во втором варианте, растянувшимся на семь минут. Я участвую в записи музыки – осуществилась мечта идиота! И вокал, и гитара, и ножной бубен. Репетирую, обсуждаю с другим музыкантом. А Пеппи была как инженер: скидывала нам трэки в комп. Я от «пения» охрип.
– Трудна планида вокалиста, – признал я.
Ночью смотрели с Мишей (Пеппи ушла спать) «Мост в Терабитию», совсем детский, но добрый фильм. Ваня Шизофреник назвал его «почти гениальным», что, конечно, сильное преувеличение.
Потом Миша долго-долго собирался. И разбудил Пеппи около пяти ночи, когда уже было пора садиться в машину. И они уехали по ночной снежной дороге.
Я рад их визиту. Даже пригласил на Новый Год. Жаль, что мама опять пригласила Киселевых, снова сдавших свой дом. Прикол: Алла, по словам мамы, гребет деньги лопатой – на своем пожарном надзоре. Но им все мало. Мол, надо платить за Тёму в зоне, чтобы он побыстрее вышел. Смысла в этих «платежах» никакого нет, я знаю по Лёне. Но ясно, что они все равно будут платить. И усложнять мне Новый Год.
А Пуханов пригласил на финал «Дебюта» 12-го декабря.

Прочел в Вике про психопатическую личность – или «социопата». И с болью нашел много сходства с Котом. Тогда все безнадежно и дальше будет лишь хуже.
А у себя нашел «ангедонию» – неспособность радоваться. Кстати, она так же свойственна «психопатам-социопатам», но я не нахожу в себе их черты. Может, зря?

***

Христианская Троица соответствует трем египетским мифологическим циклам по Мелетинскому: космогоническому (Бог-Отец), календарно-хтоническому (Бог-Сын) и солярно-суточному (Бог-Святой Дух).

Все древние тексты – магичны (кроме чисто утилитарных). Они отражают не столько реальную историю, сколько историю мифологическую, которая, в свою очередь, отражает еще более древние ритуалы, часто позабытые самим мифом – и потому искаженные (Мелетинский признал бы такой взгляд упрощением. Сам он считал, что миф – это «реактуализация начальных времен», воспроизведение «сакрального времени», когда из хаоса творился космос. Но мне не видится в «наших» взглядах большого противоречия.).
Вот любопытный валлийский текст, приписываемый знаменитому Талиесину:
Я был синим лососем,
Я был псом, лосем, косулей на горе,
Колодками, лопатой, топором в руке,
Жеребцом, быком, телёнком,
Зерном, что взошло на холме.
Меня собрали и поместили в печь,
Я упал, когда меня поджаривали,
И меня проглотила курица.
Девять месяцев я был у неё в брюхе
Я был живым, я был мёртвым
Я Талиесин.

Какой замечательный набор качеств, какое протеистическое пиршество форм! Но что, собственно, хочет сказать легендарный бард (имевший к тому же царское происхождение, как выловленный в кожаном мешке из воды)?
С одной стороны, в отрывке можно (и нужно) увидеть черты инициационного обряда по Проппу. С другой стороны, тема (золотого) зерна, превращенного в какое-то хлебобулочное изделие, упавшее и съеденное – напоминает знаменитую русскую сказку о Колобке. Ну, а эту сказку, в свою очередь, очень соблазнительно рассмотреть, как миф о поглощаемом солнце (входящий в группу солярно-суточных или календарных мифов). Сказка обрывается на гибели Колобка. Но у нее точно должно быть продолжение: битва кота (предположим) Ра со змеей (лисой) Апопом – за возвращение солнца обратно. (Кот в известной русской сказке постоянно спасал петуха, а петух – эквивалент солнца. Ну, а Ра на одном из надгробий в Луксоре изображен в виде рыжего кота. Существует и соответствующий миф.)
С третье стороны, мотив пряток, исчезновения имеет отношение к испытанию героя накануне свадьбы, в ходе которого он должен доказать свою «магическую вооруженность», которая, в свою очередь, приобретается в ходе путешествия в Тридесятое царство, страну мертвых. Это опять по Проппу. Он же пишет о «магическом бегстве», сопровождаемом превращениями бегущего и догоняющего, мотив, очень распространенный как в сказке, так и в мифе, в том числе античном. Убегающий или, напротив, догоняющий используют свои магические способности. Базовым является, вероятно, мотив побега из царства мертвых при помощи приобретенных в нем волшебных свойств, предметов или помощников.
С четвертой стороны, «Девять месяцев я был у нее в брюхе, я был живым, я был мертвым» – это очевидная ритуальная фраза мертвого, ожидающего (получившего) новое рождение.
С пятой, гибель и рождение зерна – это самостоятельный ритуал, связанный с кругом «календарных мифов», мифов об умирающих и воскресающих богах, по сути аграрных, появившийся в период возникновения земледелия. Искаженный отзвук можно найти в знаменитом речении из Евангелия: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода», Иоан.12:24. Вне контекста, связанного со словом «умрет», речение демонстрирует простую ботаническую банальность: проросшее зерно – умножается, что очевидно. Но разве зерно может «умереть»? Нет, конечно, (разве только в виде метафоры), но может умереть бог зерна, бог, отвечающий за плодородие, цветение и возрождение всего живого. Им и стал, по учению церкви, Иисус, умерший и воскресший. Павел, поставивший идею воскрешения во главу угла, знал, к какой базовой мифологеме апеллирует.
В стиле Грейвса можно было бы сказать, что Талиесин – это хеттский бог плодородия Телепинус, исчезающий (и уносящий с собой зерно) и возвращающийся…
В общем, все пять интерпретаций объединяет одно: момент смерти и воскресения. Именно из сказок, бывших мифов, в нашу культуру пришел хеппи-энд. Но хэппи-энд сказки – это возвращение из царства мертвых, это победа над смертью, это преображение реальности с помощью магии, добытой за пределами жизни. То есть, сам хэппи-энд – магичен. Попавший через сказку в массовую культуру, хэппи-энд превратился в симпатичную (или ужасную) пошлость. Нам хочется, чтобы у героев все закончилось хорошо, потому что мы ставим себя на их место. Но у нас нет магической вооруженности настоящего героя. И, зная это, мы ищем ее в религиях и разных эзотерических практиках, – забывая, что сакральные времена давно прошли. Хотя порой и кажется, что в иные дни сильным ветром из пустыни нам надувает какое-то волшебство…

2012 год был жесткий, без прокладок из женщин и отношений с ними. Они, конечно, были, не дальше вытянутой руки. Но я так и не протянул эту руку. Я проехал его словно в кузове грузовика. 2013 был помягче, хотя тоже аскетичный.

Мангуста сказала, что не понятно, чем мой герой в «Матильде» (Антон-Дятел) зарабатывал деньги? Может быть, сделать его фотографом, как Марля в повести Лесбии? Такая перекличка текстов, которая и так имеет место. У меня он, типа, художник.
Стал специально читать «Москва-Питер и обратно» в «Континенте», хотя читал не раз. Оказалось, много забыл. В том числе профессию главного героя. Начал читать – все вспомнил.
Она, конечно, талантлива. Стилистически – смесь Набокова и Венички. Сюжетно – Петрушевская. Хотя стиль, все же, свой. Предложение начинается с глагола, с дополнения, предложение обрезается, оказывается вообще без подлежащего. Резкие колкие фразы, оговорки, перебивки, никаких долгих описаний. Любая мысль быстро заходит в красивый парадокс-тупик.
Все это немного слишком литературно. Герои выкупаны в литературе, и потому не совсем живые. Хотя можно разглядеть прототипы.
Главный герой, муж героини Лизы – смесь меня и Фагота. Относительно меня все очень окарикатурено: совершенно не понятно, чего ему неймется, отчего эти депрессии, дурное настроение?.. Словно он просто сумасшедший и не лечится. Такой городской неврастеник, которому больно от одной жизни.
Неужели она таким меня видела? То есть совсем не понимала? Это я тогда же заметил и где-то записал наверняка.
Интересно, что изображая своего Дятла, я в чем-то подыгрывал ей. Я не хотел перегрузить роман его внутренним миром. Роман был о ней, а не о нем. Мне важно было показать героиню. А вот она, мне кажется, в Марлю не попала. Или я просто слишком ревниво смотрю.
И еще догадался о том, о чем не догадывался раньше: сцена поездки Ольги и Антона на машине, последнее возвращение в квартиру, встреча в 1 ГУМе – это было воспроизведением того, что было в июне 94-го между Лесбией и «другом», с последней встречей в «Огоньке», куда Лесбия пошла устраиваться работать (уйдя из «Независьки» – чтобы не видеть «друга»). Только про эти встречи и «все» детали я узнал десять лет спустя. Тогда, в 94-ом, я вообще много чего не знал, даже когда писал BV.
И как я тогда не понял? Это же такой крик! Такое не выдумаешь. А я восторгался ее фантазией, силе ее воображения, причем растраченного на второстепенную героиню (только это меня и смутило).
И как хитро она замела следы! Ведь читатель ждет, что самые яркие приключения будут происходить с главной героиней, которая есть альтер-эго автора. А Лесбия рассказала собственную историю через героиню второстепенную. А альтер-эго осталось совершенно незапятнанно. Гениально!
Отличны и сопоставления  – и признания Оленьки: «Не люблю!» Это про меня!
Нет, теперь я вижу, что в образе Марли меня было не так много (как ни странно). Фагота – да. Но и «друга» – моего Манига (уже из моего рОмана). «Друг» тоже расслоился на несколько персонажей.
И даже сцену с Тасей и Марлей я читаю сейчас совершенно по-другому. Лесбия наделила собой и своей историей даже убогую завистницу, Тасю (списанную во многом с ее подруги Жанки).
Я рассказываю историю достаточно прямолинейно, не прячась за персонажами, тем более второстепенными, не навешиваю ее на них по частям, как Лесбия, где она распределила свою историю между тремя женскими персонажами, причем главной героине оставила самую невинную часть. Она сделала из одной истории, происходившей последовательно и хронологически – несколько разных историй, происходивших параллельно и одновременно (симультанно).
Талантливо, что и говорить.
Еще я восхищен тем, как можно, рассказывая одну историю, – рассказать совсем другую. Только сложив все куски мозаики совершенно иначе – можно это понять. Понять, о чем вообще идет речь.

Был на «Дебюте». Приехал даже раньше времени. Зато без вчерашнего облома, когда поехал на концерт Умки в «Шоколадной фабрике» – по ложному адресу, который она вывесила: ул. Нагорная 35, вместо Рабочей. Причем я на автомате почти дошел по Рабочей до клуба, но засомневался и поехал на Нагорную. А там и номера такого нет. У метро я встретил пару. Девушка говорит: «Рабочая упирается в пл. Ильича». Я сразу понял, что они тоже на концерт и тоже нафакались. Но возвращаться я уже не стал... И злился на себя: сто метров не дошел!
Теперь все другое. Новое здание рядом с м. Кутузовская: театр Петра Фоменко. Хорошая архитектура, заковыристый интерьер. Еще почти никого. Виталий лично провел меня мимо охраны и девушки со списком. Я разделся и сел на балконе второго этажа с «Континентом». Иногда записывал что-то в тетрадь. Единственный читающий, тем более пишущий на литературном мероприятии. Тут это выглядит совершенным нонсенсом и очень оригинально. Меня даже снимали, причем несколько навязчиво. Меня вообще часто снимают, только не вывешивают никогда.
Может, дело и в другом: наши писатели не отличаются изяществом.
Спустился вниз, где уже собрались люди. Играет живой саксофонист и трубач – под фанеру. Увидел тех же «поющих кариатид», как и год назад, брюнеточка и блондиночка, в черных платьях до пола, которые не делали ничего, кроме того, что вставали в позы и оформляли собой пространство. Официанты разносят шампанское. Взял бокал и сел на ступеньку чего-то вроде амфитеатра.
Поздоровался с Басинским, Данилой Давыдовым. Наконец пригласили в зал. Теперь играет электро-гитарист, тоже под фанерный бас. Миша тут был бы ничуть не хуже.
Вышли ведущие, те же, что в прошлом году: Максим Верник и темноволосая девушка, которая под смех зала назвала Кибирова – КИбиров. А публика тут молодая, злая, то и дело слышится наглый смех.
Вышли соискатели, посимпатичнее прошлогодних. Есть тут герла из США (поэтесса), кто-то из Израиля-Швеции (рассказ), кто-то из Хакасии – и т.д. Несколько евреев (само собой). У каждого в руках листочки с его «кредо». Заранее записанное «кредо» демонстрируется на экране. Форма бывает интересная, реже мысль.
Веденяпин представлял поэтов. («Поющие кариатиды» теперь стояли на заднем плане со статуэтками-птичками.) Герман Виноградов с косматой бородой вышел вручать статуэтку – в белой хламиде, с прозрачной пластиковой шляпе-нимбе-тарелке на лысой голове, такой Господин Бог из «Сотворения мира» Лежена. Еще и со странным музыкальным инструментом в виде маленькой штанги. Он даже поиграл на ней чуть-чуть. Первый раз я услышал его вживую. Премию получила Лета Югай, умная, судя по записи ее «кредо», филолог с чувашской (?) внешностью.
Людмила Иванова получила премию в номинации «эссеистика». Вручал Борис Грачевский, создатель «Ералаша».
Олег Богаев из журнала «Урал» представлял драматургов (скучно). Получил Дмитрий Богославский.
Перерыв на эстрадный номер: некий рэпер под гитару того же гитариста пропел-прочитал стихи Есенина. Я даже удивился совпадению. Я попал в тренд!
Роман Сенчин представлял номинантов в Малой прозе. Он обратил внимание, что все они много ездили, в том числе по заграницам, и это их, типа, обогатило. Вручали премию Алика Смехова и Александр Носик. Про фантастку говорил Дмитрий Глуховский («2033»). Кстати, неплохо говорил. Потом я вычитал, что он 4,5 года жил и учился в Израиле, знает пять языков. Вручал Сергей Пахомов, актер и сценарист, седой и обрюзгший дядечка, проживший бурную жизнь, судя по всему. Зато вспомнил про вчерашний легалайз в Уругвае. Получил Антон Белов, дерзкий парнишка, за что-то с названием «Кот Шредингера». Вручавший не знал, что это такое. Лауреат пообещал, что отдаст свою премию на помощь политзаключенным. Раздались овации.
Вновь перерыв, теперь гимнастический танец в алых тонах. Очень гибкая девушка, которую все время гнул и кидал ее кавалер. Это – профессионалы, в отличие от писателей.
Большую прозу представлял Павел Санаев. Не очень симпатичный, не очень молодой человек. Что-то у него с губами, какой-то дефект. Вручал художник и продюсер Каплевич, лысый и бородатый. Получил Алексей Леснянский и грозил увезти птичку в Хакасию. Видно, что патриот с идеями. Тоже такой напористый.
А потом Славникова в красном платье пропела гимн благотворительному фонду и лично Андрею Скочу. И все устремились в «буфет». По дороге со мной поздоровался Петя, пасынок Костюкова. Он даже не знал: здесь ли Леня? Но он был здесь, конечно. Был здесь (конечно) и Кубрик, и Дарк, мелькнул Бак, я обменялся рукопожатиями с Веденяпиным. Чуть-чуть поговорил с Пухановым. Похвалил: мне понравилось больше, чем в прошлом году.
– Мы стараемся, растем! – ответил он и сказал, что ценит мою похвалу, я, мол, такой стилист... Прямо чуть ли не выдающийся. Про обещанную работу говорить, однако, отказался: ему теперь не до этого, он тут как белка в колесе...
Я взял бокал красного вина, потом белого, съел одну виноградину и огурчик. Люди налегали на блюда, закуски, водку и прочее, чего тут было в преизбытке. Словно их давно не кормили. Как же я это не люблю!
И быстро слинял на электричку.
От двух бокалов натощак неплохое настроение. Огорчительно было, что я так ни с кем и не поговорил. Нет тут у меня друзей, и это не мой праздник. Поэтому и наслаждаться всеми этими разносолами я считаю себя не вправе.
Ладно – зато мне нравится, как я выгляжу, и, в общем, стихи я пишу не хуже других. И мысли тоже есть.

Ваня – удивительный человек! Он может довести даже такого мирного человека, как я.
Поехал к нему сегодня заниматься геометрией. Это наше последнее занятие (и третий день подряд поездок в Москву). Лесбии нет, пьем вдвоем чай. Я показал ему книжку Сырникова про Грозного, которую сейчас читаю.
– Не хочешь прочесть?
– Я все про него знаю... – гордо ответил Ваня.
– Даже специалисты не знают, почему, например, все же была введена опричнина, какие цели преследовала?
Поговорили с ним о Грозном, Годунове, Шуйском. Все очень хорошо, хоть его оценки совсем не академичны.
Но вот дошло до геометрии – и тут полный тормоз! Мальчик включил тупого. Стал кричать, что я даю ему слишком сложные примеры, что на ЕГЭ таких не будет, что он решил все два дня назад на пробном ЕГЭ (это он так считает)...
Как он мог решить что-нибудь, если он не знает ни одной формулы и не умеет пользоваться теоремой Пифагора?
Но он опять кричит – и стал звонить Лесбии и натравливать ее на меня, что ему отлично удалось. Своей постоянной его защитой от всего – она нанесла ему непоправимый вред – и продолжает это делать. И ничего ей объяснить нельзя.
Он хочет лишь отдыхать, он очень устал.
– Хорошо, – сказал я. – Отдыхай. Но без компа.
И сунул его себя в сумку. Он предложил найти решение, я предложил ему решить теорему Пифагора. Он сел за стол, стал решать – и тут же заявил, что не знает, что такое гипотенуза (в 11 классе и после полутора месяцев занятий со мной), что его все достало, что пусть у него все заберут, только дадут «умереть спокойно!». И опять стал жаловаться маме. Но я уже одевался и, несмотря на разные слова и предложение поговорить с Лесбией, – ушел.
Хотел пойти на Умку, читавшую стихи на проспекте Мира, но не было никакого настроения. Ваня убил все.

Суть жизни: сделать чужое – своим, расширить себя до понимания и приятия чужого, а не сузить себя до простого понимания «своего». Когда человек выделяет некую вещь как сверхценность – он теряет объективность. Он вставляет ее в искусственный контекст или вовсе вырывает из всякого контекста, в котором она нормально существовала, изолирует и лишает себя возможности сравнивать. Он лишает себя всех остальных «неидеальных» вещей, вроде как ему не нужных. Может, потому, что он про них ничего не знает и ему лень узнать. Или просто потому, что он раб стереотипов.
Все это касается патриотизма. Все, что ты имеешь на «своей земле», было придумано и создано в разных странах в разные эпохи. Поэтому, прежде всего, «твоей землей» должны быть вся культура и вся история. И, соответственно, весь мир, а не конкретное место, пусть даже ты считаешь его своим «местом силы», где ты знаешь все ходы и выходы. Мы чтим родственные связи, но для жизни ищем чужого. Чтобы сделать его своим. Так мы обогащаем себя и расширяем поле взаимной безопасности.
Так и со странами. Поэтому я против патриотизма. Для меня нельзя оправдать патриотизмом то, что нельзя оправдать справедливостью (культурой, любовью и т.д.).

Несколько дней назад Мангуста жаловалась в ФБ на холод, даже печка в доме не помогает. А сегодня в Израиле выпал снег, завалил Иерусалим, как и в прошлом году, но еще сильнее. «Стал город как город», – как одобрил я в том же ФБ. Местные лепят снежных баб и кидаются снежками.
Мангуста опять молчит, роман недопроверен. Я настукиваю воспоминания теперь о летнем Израиле 2011-го года, смотрю фото. Будто другая жизнь.

Перечитывая израильский дневник лета 11-го, я снова убеждаюсь, что получил в результате все, что хотел. Я удивительно быстро разочаровался в Мангусте. Я пытался еще раз пережить то, что было в декабре, и не мог. В Крыму, между Грецией и Израилем, я умудрился впасть в депрессию, первую из тех, что мучили меня в том году. Я надеялся, что встреча с Мангустой в Израиле излечит меня, но этого не произошло. И я разочаровался в них обоих – как в возможном жизненном проекте. Я хотел изменить формат отношений на чисто дружеский – вот он и изменился, по моему желанию. Теперь у нас именно то, что я хотел тогда, когда наши отношения, первый раз в реале, попали в слабый, но кризис.
И при этом я зачем-то хотел приехать еще раз в Израиль. Заскучал после лета?
Кстати, на меня подействовали слова Лесбии на Поляне 1 июня, что, мол, я иду на поводу у Мангусты.
Я могу идти, да и на поводу у Лесбии много ходил, и шел бы, – но если она меня не любит, если я ее не люблю, то зачем такая форма отношений – с сексом, ревностью, упреками? Я не хотел новых парных отношений, тем более с упреками, не хотел и секса без любви. Соответственно, не хотел играть в не мою игру. Но я почему-то думал, что ее чувства ко мне гораздо сильнее, чем она говорит, чем она, может быть, сама хочет считать. Ее сигналы были противоречивы: она говорила, что я хороший, ласкалась, целовалась – и объясняла, что относится ко мне «без иллюзий». И меня это устраивало, потому что я сам растерял иллюзии. Но оказалось, что она говорит правду, и расстаться со мной для нее не составляет труда. Мне это оказалось гораздо сложнее.
Просто я ужасно эмоционально нестоек. Я раб своих настроений, а они зависят от нервов, от опустошенности, вызванной сексом. Новое уже было не ново, в нем появились досадные мелочи. И мне не хватило мудрости быть выше их: чтобы сохранить нас рядом друг с другом. Впрочем, тогда я не знал: нужно ли это, напротив, считал, что не нужно, эксперимент исчерпан.
Именно конец отношений показал все в ином свете, и даже не он, а то время, что прошло после него. Только уже ничего не поделать.

Сдается мне, что среднестатистический человек (и я в том числе) не умеет получать радость без промежуточного звена, посредника между ним и миром положительных эмоций, – например, в виде объекта любви. И он склонен переносить на него (объект) все атрибуты недостижимого, но вдруг открывшегося мира, звенящего и розового.
Хорошо бы обойтись (как у протестантов) без посредников: я и мир! Я спрашиваю – он отвечает. И я слышу его ответ без всяких усилителей…
Хуже всего, что посредника надо искать, посредник – это тот же волшебный помощник. Герой бессилен без него. Значит, моя идея – безнадежна? Или его не надо искать, он возникает сам собой, когда приходит его время, когда ты сумел заслужить его? В том числе и тем, что умел жить без него?
Сколько у меня уже было волшебных помощников! Может, я и жив только поэтому…
Волшебный помощник помогает герою из… ну, скажем, симпатии или благодарности (за что-то). Но он – свободен. Он свободно появляется и свободно уходит: таково его свойство. Ты не можешь удержать его, его участие в твоей жизни чисто добровольное, вас не связывают никакие формальные вещи. Иван Царевич сжег лягушачью кожу, надеясь удержать Царевну Лягушку (в антропоморфной ипостаси) – и так потерял ее.
Надо ждать появления помощника, но надо уметь жить без него. Его появление неслучайно, но и необязательно, как дзен-буддийское просветление. Просветленный получает помощника в виде просветления, специфического состояния сознания, когда видишь, что все хорошо…

Фликкерингу4

"Научиться жить в неизвестности" – это правильно, но не страдая от этого. Иначе эта формула пахнет трагизмом. Не нужно этого (ложного) трагизма, к которому был склонен Шестов...
<Человеческая жизнь, в сущности, это - трагедия.
Разве не так?..>
Нет, не трагедия, мистерия. В ней есть разные части. Во многом, если не во всем, человек автор сценария этой «мистерии», поэтому ему не на что жаловаться. Так как ты сам все сочинил, написал и сделал.

Вчера дважды бурно говорил с Лесбией. О том, как я подставил их с компом, и какой я, в общем, злодей! Мол, Коту и то надо делать на компе, и это. При этом он все равно ничего не может сделать без Лесбии – поэтому в пятницу ничего и не делал. А мама говорила с его преподавательницей по литературе, и та сказала, что Вани не было в пятницу на ее уроке. А в понедельник (сегодня) зачет по геометрии, о чем он мне не сказал. Я позвонил и спросил его, почему его не было в пятнице в школе (я догадался, что он не был в школе вообще, а не на одной литературе)? И он признался, что, да, его не было в школе, проспал. И решил не ходить. Потом стал врать Лесбии, что думал, что будет контрольная для кого-то другого, где ему быть не надо... А про геометрию он «забыл». И оценки за триместр он получил такие, что упасть и не вставать!
И Лесбия говорит о моей вине, мол, я хотел настоять и добиться своего любой ценой (забрал компьютер)!
– А он уперся – и правильно сделал!
И что моя мама меня накручивает из-за ваниного сидения в интернете, а я ведусь.
– А ты ведешься на Ванину ложь...
Мол, у них в школе взломали вай-фай, поэтому он должен сидеть в интернете дома... Но без своего компа он почему-то не может выйти туда, куда ему надо по школьной программе (типа, только таи есть пароль, и нигде больше его узнать нельзя)... Но я уверен, что пока будет комп, шансов сдать ЕГЭ, тем более поступить у него нет. Мама на моей стороне, но от этого нет толка, скорее – хуже: мою маму Лесбия воспринимает чисто негативно.
Похоже, я очередной раз разорвал отношения с обоими. Ну, что ж, я согласен быть злодеем. Я долго ждал, уговаривал, внушал, предупреждал. Даже что-то делал, но непоследовательно – именно из-за страха прослыть злодеем и ожесточить Кота. Я надеялся, что что-то изменится в последний год, что он что-то осознает, возрастет мотивация... Ничего подобного: прогулы, болезни, отвратительные оценки или их отсутствие. Я не вижу другого выхода. Да, его легко наказать, потому что у него всего одна дорогая вещь – как у истинного наркомана. Известно: нельзя становиться между наркоманом и его наркотиком. И все же я попробую.

Читая израильский дневник лета 11-го, я начинаю недоумевать и злиться на себя тогдашнего, хотя и я «тогдашний» – злился и недоумевал – за ту депрессию, которая охватила меня весной. И это после такого удачного зимнего Израиля, такой удачной Греции... После появления в моей жизни Мангусты... Я могу объяснить это только психическим истощением. Очень тяжелый год, два года. Истрепанные всеми событиями нервы сдали.
И яркая внезапная любовь истощает тоже, она сжирает саму себя. Я рванул в Израиль лечиться от депрессии, но не поборол ее. И не то видел Мангусту сквозь депрессию, не то усиливал депрессию тем, что не видел в Мангусте того, что видел раньше.
Странно, что мы не поссорились прямо тогда, но мужественно и славно довели встречу до конца – а потом еще встретились в Крыму. И там тоже все было очень удачно. Кроме того, что депрессия не прошла – и вылилась в сильнейший приступ в августе, когда я реально понял, как люди сходят с ума. Когда я в острейшей форме испытал Пустоту, о которой писал Лесбии за два года до этого. Я словно ребенок очутился в полной растерянности и ужасе от одиночества, от того, где я очутился. Мне нельзя было тогда быть одному, я и так перенес один очень много. Я устал. Словно какой-то канат во мне порвался. И я не видел абсолютно никакой надежды.
Я не верил, что Мангуста мне поможет, не верил в ее альтруизм, мужество, мудрость. Лишь Лесбия могла бы мне помочь, но эта дверь была закрыта. Той Лесбии, которая могла бы помочь, уже не существовало.
Какое-то время спустя могла бы помочь ОК, но не тогда. Тогда у нас даже отношений не было. И я как-то выкарабкался. Но веры в Мангусту больше не было, в спасительность этого «проекта». С лета шло тихое его угасание, которое бурно закончилось в ноябре-декабре. Меня словно прорвало, и я сказал все недосказанное. Впрочем, она тоже.
И дальше меня ждал тяжелый 12-й год. Этот был чуть легче. Но я понимаю, что легких годов у меня больше не будет. Чем легче мне с точки зрения свободного времени и условий жизни, тем тяжелее внутри. Такая странная существует зависимость.

Сегодня первый раз мыл щенков, а мама помогала их вытирать. Они, кстати, все же получили имена: Ганс и Грета, в стиле фольклорных сказок.
Я еще не видел таких покорных собак! Ни писка страха или протеста! Я помню, как Спуки или Люська ненавидели мытье, как они хотели вырваться из ванной, а потом носились по дому, вытирая о пол и мебель свои уши. Эти перенесли все с невозмутимостью страстотерпцев.
Они всем хороши, кроме обильного дабления по всему первому этажу. Хотя частое гуляние сократило количество куч.
Дописал вчерне путешествие в Израиль летом 11-го. Не знаю – зачем? Публиковать это нельзя, во всяком случае без купюр. Какой в этом тексте интерес, кроме относительно познавательного? И все же я всегда обращал свои путешествия в текст. Попробую сделать подцензурный вариант.
Я, наконец, дошел до мастерской, собрал два подрамника и один даже натянул лёниным холстом. Никакого стремления писать у меня по-прежнему нет, но пусть будет холст, если оно вдруг появится.
Вчера узнал от Мангусты, что она мерзнет в своем Израиле: на улице +3-4, в доме +10-11. А она так ругала жару! Еще у нее и интернет рухнул. Ну, хоть не электричество, как у других (из-за снега на проводах). И она учится писать маслом.
А я понял, что прежний стиль письма меня не удовлетворяет. И обнаженку, тем более с фото, я писать больше не хочу. Обнаженное женское тело вообще вдруг перестало возбуждать меня. Напротив, стало едва не раздражать, пугать! – как в детстве. Период, наверное, такой.
И еще я пробовал заставить Ростелеком сделать мне нормальный интернет. И добился того, что завтра ко мне приедет мастер, бесплатно, а не за три тысячи.
...Сейчас я все яснее вижу, что не мое добровольно-вынужденное уединение влияет на мое одиночество. Повернул бы я вместо запада на восток или наоборот – было бы то же самое. Дело не в дорогах, которые мы выбираем, как известно, и не в жизни в Жаворонках, Крыму или Москве. Просто я боюсь вступать с женщинами в отношения, я не вижу серьезного смысла, но вижу сложности, разочарования и всякие напряги. Я не могу представить себе женщину, которая понравилась бы мне так, что я бы про все забыл. И пока я такую не встречу, я предпочту одиночество.

Мои дни не блещут достижениями и прорывами. Они состоят из повторений одного и того же. Но в результате вдруг оказывается, что я чего-то достиг: мое тело стало сильнее, лучше английский, я выучи еврейский алфавит (!) (зачем-то), даже на гитаре я стал играть лучше. И картины я стал писать лучше. Жаль, я снова это забросил. Так и складывается что-то серьезное – из маленьких, незаметных шажков. Может быть, и внутри моей психики вызревает большее спокойствие, уравновешенность.
Если плывущий запаникует – он утонет. Как погибнет и мчащийся на машине. Я паниковал не часто. Чаще я впадал в депрессию – не видя никакого смысла от всего, что я делаю, не видя результата, ощущая лишь стремительное истечение времени.
Теперь я знаю, что результат есть: просто надо быть последовательным и упорным. Я не перепрыгну пропасть в один прыжок, но я, может быть, достигну той стороны после долгого строительства моста.

Позавчера, в пятницу, маме стало плохо. Испугалась, что умирает. Ужасная волна прокатилась от головы к сердцу. Попросила валидол. Стало лучше.
А ночью по Скайпу говорил с Мангустой: добили рОман. Связь прерывалась раз шесть. Немного поговори о жизни: у нее холодно, но холод нравится ей больше, чем жара. В галерее мало покупателей, и если она не найдет государственного спонсирования – летом галерею придется закрыть. С бабушкой жить тяжело. Она надеется скоро снимать отдельно. А сейчас живет «как в музее».
Вот такие отношения у меня с человеком, с которым у меня было так много, а теперь так мало. И, тем не менее, больше, чем с Лесбией, с которой нет вообще ничего. (Предложил ей помощь в буксировке ее сломавшейся машины – она холодно отказалась.)

Вчера виделся с Лёней – после поездки на Горбушку за подарками на НГ (фильмами). Он так и не доехал до меня. Но согнал запись моей презентации с фотоаппарата на диск. И я приехал с компом – перегнать ее.
Он трудится в церкви, делает перегородку из фанеры. Чуть-чуть помог. И мы пошли в «барак» – пить чай. Лёня жалуется на жизнь. Как-то погрустнело ему к концу года. Лишь дочка радует его. А я пожаловался на Ваню. Это мой полный провал и главная головная боль.
Оба сетуем, как быстро прошел год.
Удивляется: почему с интересными женщинами так сложно? А Маша Белявская была самой интересной их всех его женщин. Он все думает о ней, едва удержал себя от поздравления ее на день рождения. Упрекает себя в том, что не умеет любить.
Я оправдываю: любовь – это чувство, эмоция, она проходит – и это нормально. Мы же любим не реального человека, а иллюзию, миф о нем, который сочинили. Мы влюбляемся в миф, а не в человека. И близко знакомясь с человеком, быстро разочаруемся. Потому что всякий живой человек хуже мифа и имеет кучу недостатков. Тем более, мы уже взрослые люди, со сложившейся жизнью, которую нам трудно подстраивать под жизнь другого. Можно любить саму взаимность, от которой есть душевный комфорт, любить вот этот комфорт. Но и это непросто...
Он соглашается, но все равно недоволен собой. Даже стал попивать с рабочими. И купил травы. Но лучше не стало. Я очень хорошо понимаю его состояние.
– Одинокий человек, который мужественно и достойно несет свое одиночество – это высшая проба (человека)! Нет никого сильнее и взрослее него. Нам не на что жаловаться, все сравнительно неплохо – и здоровье есть, и опыт, и определенные знания...
Рассказал, как от одиночества был близок к самоубийству. Вспомнил и летний эксперимент, когда едва не помер. Вот когда понимаешь границу одиночества, что все же нужны другие люди, особенно женщины, которые могли бы помочь.
Поставил ему три вещи «Larks Band» с компа. Он похвалил.
Посидели до восьми. Он пошел доделывать стенку в храме, а я поехал в Жаворонки.
Мелкий снег, легкий мороз, опять болит коленка.
Ночью пришло письмо от Оли Андреевой с текстом о хиппи, предварительный вариант статьи. Пафосно, поверхностно, с многочисленными нелепостями и ошибками. Потратил несколько часов на разбор и критику. Она мне не простит.
И я еще раз убедился, что человек со стороны никогда не напишет о хиппи ничего приличного.

Философ Локк долго, порой неубедительно доказывает верную мысль об отсутствии врожденных идей. Гораздо проще, на мой взгляд, это можно было бы доказать от противного: если бы врожденные идеи имели место, то человек был бы просто глиняный Голем с шемом во рту, и тогда их защитники заявляли бы странную мысль, что человек, по сути, есть биологический робот, кем-то созданный ходячий компьютер. То есть, они это, собственно, и заявляют и даже называют имя создателя компьютера. Но тогда – где же свобода человека, где же его заслуги в выборе между добром и злом? Более того, из этой идеи железно вытекает истинность догмата кальвинистов о том, что одни люди еще до рождения запрограммированы на добро и, соответственно, спасение, а другие – на зло и, соответственно, проклятие. И Бог при этом – есть любовь…
Понятно, что через концепцию врожденных идей легче всего доказать существование Бога, потому что, если подобные идеи есть, то кто-то их должен был в человека вложить. Этот кто-то может быть только Бог, значит, он есть. Но выбирая подобное доказательство, человек должен понимать, чем он жертвует? Что важнее человеку: знать, что есть руководитель, создатель тебя как некоего условного механизма, чьи задачи ты выполняешь – или ты имеешь самостоятельное значение (пусть и ограниченное этой жизнью и пространством), и ты поступаешь из внутренней необходимости, из собственных побудительных причин, в равной степени отражающих твою свободу и несвободу? Но при этом ты никем не защищен и обречен на известный конец. И что никакого иного смысла, кроме смысла прожить и испытать вот это все – у твоей жизни нет.
Тут каждый выбирает свое: весьма ограниченную свободу – и отсутствие надежды – или надежду – но отсутствие свободы и, главное, подлинного субстанционального статуса. Племя еще может быть сыном или даже женой Бога, но отдельный экземпляр – просто ничто, наделенный программой автомат. Программа на религиозном языке называется «душа». Наверное, согласие с этой мыслью и есть смирение, о котором говорит церковь. Впрочем, смиренный автомат почему-то надеется, что после истечения срока годности и отработки всех возложенных на него функций – он пойдет не на помойку (или что ему, на худой конец, не будет сделан апгрейд для повторной эксплуатации), но он попадет в какой-то рай для автоматов.
На самом деле, мне бы очень хотелось, чтобы у автоматов был рай, и мало того – чтобы он был у всех вещей, когда либо созданных человеком. Думаю, они тоже его заслужили.

Фликкерингу4

<...В нас - нет ничего идеального. Нет "врождённой идеи". В нас нет сознания. Мы - в раю. Пока - не сталкиваемся внезапно с адом. Тогда в нас возникает личность - которая, мы верим в это, была задолго до этого столкновения.
Хочется проиллюстрировать свою мысль словами Достоевского, который говорил, повторюсь ещё раз, что страдание, единственная причина возникновения сознания.>

Я даже проверил: да «В записках из подполья». Но это – полемическая мысль, нужная, чтобы опровергнуть идею о необходимости всеобщего благоденствия, которое в свою очередь выстраивается с помощью всеобщего муравейника (для счастливых). Так он борется с идеей коммунизма, как он его понимал. Но гимн любви к страданию – весьма сомнительная вещь. Он (гимн) возник служебно, из мазохистских закоулков (знакомых каждому). Притом что это очень близкое мне произведение и одно из любимых. Кошмаром Достоевского было предположение, что человека можно исчислить, разложить его желания и поведение на простые составляющие, а потом играть на нем, как на пианино. И пусть даже в его же интересах. Но такого элементарного человека Достоевскому не надо, такой ему не интересен. Даже счастливый.
Конечно, страдание – прекрасная школа для тех, кто может его преодолеть, «триумф, не имеющий себе равного». И ловушка для тех, кто не может. Если не ломает человека – то дает пользу (тут нам с руки и знаменитый афоризм Ницше), а если ломает – естественно, не дает.
Тем не менее, страдание – слишком естественно, даже банально. Современный человек гораздо лучше умеет страдать, чем быть счастливым. Быть счастливым – требует гораздо больше мужества и таланта, чем страдать. Страдать мы почти все научились, живем – и страдаем, как рыба в воде плавает. Уметь страдать – это как уметь проигрывать. А вот уметь выигрывать – посложнее будет.

Смотрю на деятельность Лесбии в ФБ – и мне хочется ее пожалеть. Кажется, она больше ничем не интересуется, кроме политики. У меня в друзьях целая группа таких: собирают компромат на Россию и Путина, словно других проблем и врагов у них нет. Настоящая былая «демшиза»...
Щенки стали давать шороху: во-первых, понос у Греты. Во-вторых, они научились забираться на кресло и диван, и ночью разорвали пакет со стеклянными елочными игрушками – и одну разгрызли. Не знаю, чего теперь ждать? Бегают к соседям через забор и жрут там что-то.
Наткнулся в ФБ на Нему, жену Саши Зу с Фиолента. У них целая тусовка, хиппово-музыкально-художественная, которая проводит регулярные встречи у них в доме (там даже Воцмуш есть). И несколько общих друзей: Маша Львова, Катя Чалая (жена Ануфриева), Витя Мбо. Что столько лет мешало пересечься? (То есть – пересекались, конечно: Раста возила в 08-м, наверное, к Неме и Зу в товарищество «Муссон», не так далеко от нас. Но с тех пор – ничего.)

Получил деньги от Тамары. Красивое закатное небо над парком по дороге к метро: зелено-синее с розовыми облаками, с щетиной голых ветвей и силуэтами домов. Давит рюкзак: ванин комп, подарки. Толпа в метро делает его еще тяжелее.
Лесбия больна, Кот даже не вышел. Пил с Лесбией кофе. Она ожила и рассказала о приключениях с машиной и ее ремонтом. Она умеет создать историю на пустом месте. Поговорили о собаках. С щенками после съеденной елочной игрушки не случилось ничего.
Кот сделал все, чтобы заманать гуляние с собаками – перед уходом на занятие по истории. Пошел вместо него. Собаки тянут, словно здоровые псы: запрячь их в повозку, можно было бы передвигаться с приличной скоростью. Купил ей сигареты, чтобы она не выходила.
Поехал к Маше Львовой за 10 тысячами, которые она готова вернуть. Но она уехала в гости. Поэтому общался с Олей Бековой и Ануфриевым. Он как-то постарел, потемнел. В Одессе выкупался в море и простудился. Он рассказал про проект совместного письма – картин, стихов, музицирования и т.д. Он дилетант, не мог раньше писать на людях, стеснялся, а тут собрался, да еще, как японец, писать по рисовой бумаге. Оля показала старую металлическую игрушку – и мы встали вспоминать игрушки детства – и рассуждать, насколько оно отличалось от детства теперешних детей... Мы были геклеберифинами, искали приключения. Теперешние ищут лишь виртуальные.
Рассказал им про презентацию, музыкально-поэтический проект.
А ночью о нем же напомнил Андрик. Слушая его, можно подумать, что у него есть будущее. Однако я прослушал запись, что сделал Лёня на презентации, послушал Умку – и у меня словно опустились руки. Ну, куда нам в калачный ряд!
Тем не менее, попытался сделать песню на «Орфея», подобрав несколько аккордов. Некоторые начинают в 20-ть. А некоторые – в 50-т!

Человек практически никогда не живет один. Сперва он живет в семье с родителями, потом сам заводит семью. Вообще, жизнь вдвоем – важный, очень полезный опыт. И умение жить вдвоем – большой талант.
Но умение жизнь одному, умение – враждебное всему опыту и всем привычкам, талант гораздо больший. Кажется, что в нем (таланте, умении) много эгоизма. Но мне кажется, что при таком раскладе всякий эгоизм бесполезен. Эгоизм нужен, чтобы урвать свое счастье вперед другого. Но в указанной ситуации не у кого урвать, да и нечего: никаким счастьем тут не пахнет. Слишком сложно родить счастье, не имея посредников. В таком случае, ситуацию надо нести бодро и без жалоб. Оправдывая себя тем, что, во всяком случае, она по многим причинам более честная и даже возвышенная (?!).
Другое дело, что многие люди из-за своего эгоизма и неумения жить вдвоем – постоянно скатываются в одиночество. Попав туда, они немедленно начинают мечтать из него выбраться. Это не настоящее одиночество, то есть не сознательное, не выбранное, и тут нет никакой заслуги. И, соответственно, никакого удовлетворения. Они остаются заложниками несвободы, то есть неумения жить ни в одном состоянии.
Тем не менее, если двое в какой-то идеальной конструкции могут создавать «первозданное единство», дополняя и усиливая друг друга, я назвал бы именно это – предпочтительным состоянием. Не одиночество. А одиночество – в условиях реальных, неидеальных, далеких от идеала.
В любом случае, такие состояния полезно чередовать, обогащаясь как одним, так и другим, не позволяя ни одному из них подчинить тебя и искривить позвоночник.

Попасть в хорошее настроение «легко»: достаточно не иметь тревоги, раздражения и каких-либо сильных желаний. В общем, достаточно просто покоя. Но «просто покой», то есть состояние полной безопасности и удовлетворенности – очень редкое состояние. И чем чувствительнее человек, тем оно реже.

В пятницу мне позвонил Андрик Гукленгоф: ему интересно – в какую сторону будет происходить развитие группы? По его наущению Боров записал соло на одну из наших «песен» – в стиле «Black Sabbath». Попросил меня больше не выкладывать трэки в интернет: мол, надо сделать демо-диск, арендовать ЦДХ и сделать концерт. Какие планы!
А вчера с Аллочкой и по ее наводке посетили «Грузинский Новый Год»... Но сперва я был в офисе «Альфа-банка» на Арбате, где пытался решить вопрос с приговором суда в отношении Блиновой, бывшей хозяйки Константинова. Решить не смог.
Действо проходило рядом, в Хлебном переулке, д. 6. В так называемом «Живом доме» – двухэтажном, если считать с мезонином, деревянном частном доме – с собственным садиком. По обычным дням тут работает что-то вроде частного детского сада. А сегодня хозяева решили устроить вечеринку для всех желающих, вывесив приглашение в ВК (где Алла его и прочла). Два «требования»: приходить в карнавальных костюмах и выучить по-грузински «С наступающим Новым Годом»: «Гилоцавт’ дамдет ахал ц’елс». И по дороге мы с Аллой старательно учили. На вечеринку Алла купила вина и сладостей.
Столы стояли прямо во дворе, рядом с елкой. Я думал, что тут будет вариант студии Миши Лабазова, но нашел здесь одних взрослых. Они пили, болтали, жарили шашлыки. Познакомился с хозяйкой Верой и хозяином Олегом Степановым, в грузинском чепчике и в кителе с самодельными газырями. Он действительно похож на грузина – и по отцу наполовину грузин, как потом сам сказал, но сам не знает грузинского. Его жена и вовсе русская, очень милая женщина.
Из двора видны подсвеченные башни Нового Арбата.
На столе лобио, сделанное одной гостьей, и артишоки! Ел их первый раз. Олег рекламирует грузинскую чачу, но долго не может ее найти. Много грузинского вина. Появился тут и настоящий грузин, из Тбилиси, в котелке. Поговорил с ним о Батуми, где он когда-то жил. Была тут и еще одна девушка грузинской внешности и в национальном костюме – и, кажется, все.
Хорошо, что теплая погода, выше нуля. Снег лежит лишь по периметру сада. В саду есть еще картонный автомобиль, что есть боковая стенка, и в нем фотографируются Алла и хозяйка.
Люди изображают многоголосое грузинское пение, и у них, кстати, неплохо получилось! Потом поют «Сулико», из которой знают, впрочем, одну строчку: «Где же ты, моя Сулико?»...
Из сада перешли в дом. Это подлинный дом 30-х годов XIX века, как рассказал хозяин, с высоким первым этажом, где есть настоящая печь, с низким мезонином, где расположены детский комнаты, и подвалом – со швейной мастерской и детским театром по совместительству. Над головой – балки, просто огромные стволы, так с первой половины XIX века и лежат, некоторые в очень стремном состоянии, поэтому подперты свежими столбами.
В некоторых местах первого этажа сохранился старинный паркет, двери, окна. Стены оббиты серой тканью, степлером – без затей. В зале сдвинуты столы, елка, старинный буфет. Тут и нашлись все дети, в изрядном количестве, и часть мамаш. Для детей в подвале было показан кукольный спектакль – с использование волшебного фонаря, транслировавшего силуэты на стену.
Для взрослых наверху была еда и напитки. Хозяйка красиво спела и сыграла под гитару английскую песню. Темная девушка в туфлях на высокой платформе, в черном платье и в черной папахо-образной шапочке и в роскошном колье – стала петь «хулиганские песни», одна из них: «Мама, я жулика люблю». Потом гитару взял грузин в котелке – и играл весьма хорошо, что-то полуклассическое.
«Певица» в черном знает Войцеховского, на выставке которого недавно была. Знает и какое-то количество архитекторов, своих друзей.
Около 9-ти я решил идти: меня еще ждет Настя на проводы Старого Года. С трудом нашел в коридоре куртку и обувь – очень тут все было навалено. Алла пошла со мной. Открывая калитку участка, столкнулись с группой молодых людей, изучавших рекламные надписи на фасаде дома. И мы щедро пригласили их во внутрь. А сами пошли к метро. Я поблагодарил Аллочку за это неожиданное мероприятие. Ехать к Насте Аллочка отказалась: нет сил.
У меня их тоже мало, и я с удовольствием никуда бы не поехал. Купил в супере конфет. Специально не купил алкоголя, потому что я свою дозу я уже выпил.
У Насти лишь Кирилл, только что ушли Эйса и Петя – и это к лучшему. Рис, салат, закуски. Настя принесла шампанское, так что пить мне все равно пришлось.
Сперва говорили об Эйсе и ее кладбищенском неврозе, странном характере и специфической манере общаться. Она слишком буквально воспринимает декаданс, сделав его оружием против реальности.
Я рассказал про «Грузинский Новый Год», Настя – про увлечение японской культурой – и мы заспорили, почему их монахи могли писать стихи, а христианские считали это нечестивым? Я предположил, что японские монахи не знали антагонистического дуализма, из которого выроста идея Сатаны, и непримиримой борьбы со злом. Восток изобрел инь-ян. Хотя западная культура тоже знала идею примирения противоположностей: у Гераклита, Пифагора (гармония – соединение несоединимого), сизигия гностиков...
Кирилл говорил немного, но в тему, в основном на моей стороне. Ушел курить на балкон, вернулся с жалобой, что курение больше не греет, как раньше. Пил мало, наравне со всеми. Я спросил Настю об их дрязгах с дядей Кирилла? Их адвокат, так же, как я, советует меняться.
– Может, купить дом загородом? – предложил я.
Егор постоянно сидел рядом, у компа, и играл в стиле Кота.
Уехал на последней электричке, постоянно засыпая и боясь проехать. Это было мучительно. И дома чувствовал себя совершенно разбитым...

Пытаюсь поймать за хвост свое настроение. В Москве оно было ровным, но в нем не было счастья. Я видел людей, идущих, держась за руки – и завидовал им, хотя знал, как все это не долго. Я понимал, что без любви я этого настроения не достигну. И я словно жду этой невероятной любви, готовлю себя, пытаюсь заслужить ее. Такую, как была зимой в Израиле. Лишь такую, другой не надо. Такая стоит даже всех последующих разочарований.
Но ее приходится очень долго ждать, очень долго «заслуживать». Я не исключаю, что не дождусь.
 
Прочитав книжку Р.Г. Скрынникова об Иване Грозном (монография 83-го года), я понял, что ситуация на Руси и ситуация в Польше, где шляхта избирала короля – не сильно различались. И лишь Грозный попытался установить новую традицию, то есть построить настоящее самодержавное правление, несвойственное Руси. И, собственно, на нем оно и закончилось. И возобновилось уже при Петре. И даже при Грозном, несмотря на все репрессии, самодержавие не было абсолютным, находя сопротивление и в Боярской думе, и в земщине, и в церкви. На самом деле, Русь изо всех сил противилась идее единоличного и неограниченного правления, фанатиком которого был Грозный.
Почти все время своего царствования (за исключением первых лет, то есть периода «Избранной рады») он посвятил борьбе за неограниченную власть. Тирания – господство напуганных людей, как неожиданно верно заметил Энгельс. Таким и был этот грозный правитель, много раз планировавший сбежать в Англию, когда начинал ощущать, что терпение подданных вот-вот иссякнет. Чтобы добиться своего, он поставил на мелкое дворянство, почти холопов, чтобы изжить «крамолу» наверху, среди людей, имевших достоинство, родовитость, смевших спорить и, по мнению Грозного, угрожавших его власти и даже жизни.
Не в силах победить всех и сразу, он создал пресловутую «опричнину», вроде как отдельную территорию, на которой он мог править неограниченно, ни с кем не считаясь, оставив другую (бОльшую) часть под властью Земства, терроризируя его бесконечными казнями (за «измену»). Дворянство стало мощнейшим рычагом борьбы, дубиной, которой Грозный сокрушал гордую русскую знать. Ее невозможно было запугать, ее можно было только убить. Да что там знать, даже дьяк Иван Висковатый, государственный печатник и земец, уже не плахе на предложение повиниться и просить царя о помиловании ответил: «Будьте прокляты, кровопийцы, вместе с вашим царем!». «Печатника разрезали на части живьем». «Государственный казначей Никита Фуников так же отказался признать себя виновным и был заживо сварен в кипятке».
Петр во многом – список с Грозного. В отличие от Грозного, Петр все же посетил Англию. Он много перенял у Запада, но отнюдь не идею правления. Для преобразований ему не с руки было внутреннее сопротивление. Есть периоды истории, когда усиление полномочий правителя-реформатора кажется вещью положительной. Вообще, всякий правитель мечтает о максимальной власти: так удобнее править. Только вред от его правления всегда превосходит пользу от его удобства. И если не при Петре (добившемся не просто самодержавия, а абсолютизма, о котором не мечтал Грозный), то позже – Россия это ощутила.

Свобода может обернуться лишь двумя вещами: либо несвободой, либо смертью.

Картин нет, зато гитара в руках все чаще. Сделал «песню» на «Орфея», аж из семи аккордов, почти из всех, какие знаю.
Аллочка пригласила на Новый Год – в квартиру Полины, которую та снимает на Маросейке. Каждому предложено принести с собой еду, и я обещал сделать лобио.
Снова был в «Альфа-банке» и накатал им целую простыню. Когда стоял на платформе Фили, думал: отчего у меня давно нет стихов? Может быть, просто потому, что я их мало читаю? Ночью взял Кушнера, почитал... И вдруг мысли сами сложились в размер – и началось... Последняя ночь в году оказалась посвященной сочинению стиха. Зато и не спал до 9-ти.
Днем вывесил его – в качестве новогоднего подарка...

***

Все дни, как на один фасон,
Я узнаю их по покрою…
Есть повторяющийся сон:
Я не могу спуститься к морю.

Оно раскинулось в глазу,
Под городом, навроде Ялты,
Не в меру синее внизу,
И флот какой-то там, и яхты.

Все эти города из снов…
Фиальты с падающим ритмом
Ступеней, шахматных ходов
Влекущих улиц. Лабиринтом

Все кончится. Застрял средь толп,
Азарт мальчишеский в коленях
Остыл. Фонарь, забор. Потом
Прохода вовсе нет – проверил.

Куда-то, наконец, попал –
И потерял все это море,
И платье, синее такое…
Тебя я раньше потерял.



Сентябрь-декабрь 2013 (январь 2026)