Свержение Павла. Историческая повесть. Глава 1

Глава 1. Встреча на Невском.
Петербургское утро понедельника 11 (23) марта 1801 года обещало серый беспросветный день. Солнце как будто забыло про выстроенный на болоте город. Генерал-лейтенант барон Леонтий Леонтьевич Беннигсен равнодушно смотрел на великолепие Невского проспекта с чувством человека, даром потратившего почти два месяца, ничего при этом не добившись.
 
Уроженец Ганновера, паж при дворе короля Георга II в 10 лет, офицер в 14 лет, капитан в 18, до поры и не помышлял о России. В 25 лет он получил в наследство богатое имение Бантельн и баронский титул, и, через несколько лет, промотавшись на любовниц и запутавшись в долгах, для поправки дел Беннигсен поступил на русскую службу, начав карьеру наёмника-кондотьера, продающего свою клинок тому, кто готов заплатить. В России Левин Август Готлиб Теофиль фон Беннигсен стал зваться Леонтием Леонтьевичем, начав службу в чине премьер-майора.  Войн было достаточно, карьера двигалась вверх, пришло и генеральство. В русское подданство генерал никогда не вступал, оставаясь иностранцем.

Попав под начало Александра Васильевича Суворова, барон Беннигсен удостоился от прославленного полководца сдержанной, но ёмкой характеристики: «Исправный кавалеристский генерал, но лишён стратегического дарования». Слова эти, хоть и не блистали восторгом, всё же признавали профессиональные достоинства Беннигсена. «Исправные генералы тоже на дороге не валяются», — мог бы он мысленно парировать, — и служба продолжалась. На одном из этапов карьеры судьба свела его с Валерианом Зубовым — молодым блистательным красавцем, который столь стремительно достиг чина полного генерала, что в свете шептались: дескать, старший брат, фаворит императрицы, опасаясь конкуренции, буквально сплавил его на поле брани. Однако, вопреки сплетням, Валериан проявил себя не только храбрым, но и дельным военачальником. С ним Беннигсен проделала Польский (в котором граф Зубов потерял ногу) и Персидский походы. С тех пор Беннигсен оказался тесно связан с семейством Зубовых — прежде всего с главой клана, светлейшим князем Платоном Зубовым, последним фаворитом Екатерины II, давно справившей 60-летие. Но благоденствие оказалось недолгим. Скоропостижная кончина «матушки» Екатерины возвестила о наступлении новых времён. Император Павел I взглянул на Зубова и его окружение с явным недоверием. Персидский поход был прерван, все завоевания брошены, войска отозваны. Валериан Зубов был уволен в отставку, причём приказ об отводе войск нарочно не был к нему отправлен, так что он едва не попал в плен к персиянам. А в 1798 году император в письме фельдмаршалу Салтыкову, видимо по доносу, усомнился в усердии генерала:

Собственноручно
Гатчина, сентября 23 1798
Имею я довод думать, граф Иван Петрович, что Бенигсен у нас не весьма усерден, и особенно лично мне, о чём прося приватно меня уведомить есмь истинно вашим верным
Павел

Беннигсена отправили в отставку. С тех пор он влачил существование в своём имении неподалёку от Вильны. В 55 лет, лишённый службы, он изыскивал средства, дабы достойно воспитывать детей от трёх браков.

Он и не подозревал, что главные события в его жизни ещё впереди.

Имение подле Вильны с «жалкой» тысячей крепостных, доставшееся генералу после польской кампании, когда высшая знать с Платоном Зубовым во главе делила имения польских аристократов-мятежников, никак не давало возможности жить так, как ему хотелось – широко и безбедно. И кроме того, похоронив трёх жён, генерал собирался жениться в четвёртый – на очаровательной молоденькой польской дворянке. Нужно было вернуться на службу.

После указа от 1 ноября 1800 года, о возможности вернуться на службу всем выключенным, следуя настойчивым приглашениям своего старого друга графа Палена, обещавшего в столице самый тёплый приём, он приехал в Петербург, но так и не добился места, пристойного для генерал-лейтенанта. Все попытки вернуться на службу, получить место шефа полка или коменданта крепости – не удались. В столицу хлынули тысячи возвращённых на службу по указу императора, положение с вакансиями было безнадёжным. Император поначалу принял его и разговаривал милостиво, но затем перестал обращать внимание. Взбешённый генерал остался с ни с чем. Все пороги были обиты, все просьбы остались без ответа. Место получить было невозможно.

Кроме того, Пален по приезде объяснил ему, что Петербург кишит доносчиками, имеется немало личностей, гнусных и корыстных, среди всех слоёв общества, даже принадлежащих к известным, уважаемым семьям, которые втираются всюду, слушают, что говорится, и одного доноса этих людей достаточно, чтобы сделать несчастными множество лиц и целые семейства. Даже на него, всесильного губернатора, доносят императору, поэтому не надо, чтобы их видели вместе. Не надо искать встречи с главой клана – князем Зубовым – по той же причине.

Беннигсен, хоть и подозревал, что его друзья и покровители состоят во главе заговора, считал, что до переворота ещё далеко, как минимум несколько месяцев, полгода, а то и год, и не знал, что до решающих событий остались считанные часы. Такой генерал как он, рассудительный, отважный, хладнокровный, был позарез нужен заговорщикам: Пален видел, что ему не хватает солидного, твёрдого человека, на которого он мог бы опереться, когда под рукой были только гвардейские франтики-вертопрахи. Поэтому именно ему, старому другу Палена, Беннигсену была приготовлена роль секретного туза в рукаве, тяжёлой шахматной фигуры, могучего ферзя, призванного в решающий момент появиться на доске и поставить мат чёрному королю в его укреплённом замке.

Вдруг Беннигсен напрягся: навстречу, в богатом выезде, показалась знакомая фигура. Это был ОН, светлейший князь Платон Зубов, последний фаворит покойной императрицы, в нынешнее царствование безвозвратно, казалось, утративший своё значение.

Санки, искусно покрытые лаком под красное дерево, были устланы драгоценным персидским ковром, с которым обходились так небрежно, ка будто это была простая дерюга

Император Павел, первым же приказом при пароле на другой день по восшествии на престол строжайше запретил офицерам и генералам носить зимой шинели:
«Господам генералам другого мундира не носить, кроме того корпуса, которому принадлежат; вообще, чтоб офицеры не носили ни в каком случае иного одеяния, как мундиры».

Поэтому даже в лютый мороз они носили только узкие мундиры, разве что, поддевая под них меховые жилеты. Зубов же кутался в роскошную, подбитую соболями накидку, крытую тяжелым бархатом. Эта вещь стоила, пожалуй, больше, чем всё имение Беннигсена.

Разумеется, появись сейчас на горизонте сам Павел, выезжавший в город верхом в сопровождении ненавистного графа-лакея и брадобрея Кутайсова, накидка была бы проворно спрятана, и князь предстал бы перед государем как предписывалось, в одном мундире, дрожа от холода. Но час выезда императора на прогулку ещё не настал. Когда он покинет дворец, улицы мгновенно опустеют — в Петербурге каждый старался избежать встречи с непредсказуемым монархом.

Зубов узнал Беннигсена. Он махнул рукой, приказывая кучеру остановиться. Полозья взрыли снежную кашу и экипаж замер.

— А, барон! — воскликнул Зубов, и в его глазах промелькнул странный блеск. — Какая встреча. У меня как раз к вам дело, и дело немаловажное. - Он протянул руку. Когда Зубов стянул перчатку, радугой сверкнули алмазные перстни на выхоленных пальцах.

Беннигсен вежливо поклонился, скрывая удивление:
— Я к вашим услугам, ваша светлость. Если угодно, зайдём ко мне? Я остановился в трактире Демута.

Зубов уже собрался кивнуть, но вдруг осекся. Его взгляд метнулся по сторонам, ощупывая прохожих и случайных зевак. Лицо его на мгновение застыло, приняв выражение холодной осторожности.

— Ни слова здесь, Леонтий Леонтьевич, — бросил он. Слишком много глаз на этом проспекте. Не нужно, чтобы нас видели вместе. — Заезжайте ко мне вечером поужинать. Нам предстоит обсудить дела, которые не терпят ни свидетелей, ни отлагательств. Будьте непременно. Первый Кадетский корпус, на Васильевском острове, вы знаете. Прошу быть в парадном мундире, с орденами и лентой.
Беннигсен удивился. Требование явиться «при параде» на частный ужин выглядело более чем странно.

— Отставленному мундир не полагается, Ваша светлость.

— И всё равно, будьте в парадном мундире. Накиньте сверху шубу.

Не дожидаясь ответа, Зубов откинулся на спинку саней и подал знак кучеру. Кони рванули с места, оставив Беннигсена в удивлённом раздумье посреди шумного проспекта.