Свержение Павла. Историческая повесть. Глава 3

Глава 3. Светлейший князь Платон Александрович.

Пока барон Беннигсен ещё мерил шагами расстояние до дома губернатора, роскошные санки Платона Зубова уже миновали Аничков мост. Князь поплотнее укутался в соболью накидку. На его лице, еще минуту назад сиявшем светской учтивостью, теперь застыло напряженное раздумье.

Мысли князя перескочили на собственное положение. Лишь одному ему было известно, что вся эта ослепительная роскошь, — и соболя, и бриллианты, и драгоценные ковры — едва ли не готовый развеяться мираж. Братья Зубовы давно жили в долг, балансируя над пропастью полного разорения. Их обширные имения годами находились под секвестром, а берлинский банкир из Франции Лево, а может, Леви, снабжал их золотом под невообразимые, поистине грабительские проценты. Только несколько дней назад император распорядился снять секвестр с их земель, но эта милость безнадежно запоздала.

Да, Зубовым пришлось пережить тяжёлые времена. Казалось, совсем недавно всё было превосходно: жизнь представлялась вечным праздником — прочным, обеспеченным, незыблемым. Зубовы жили широко, черпая из государственной казны, как из собственного кармана. «Пусть воруют, - философски рассуждала «матушка» Екатерина. – Раз воруют, значит есть, что воровать». И уж ни в чём не могла отказать любвеобильная императрица своей последней радости – ненаглядному «Платоше», с которым она воспрянула словно муха после долгой зимы.
Но фортуна, переменчивая, как петербургское небо, отвернулась. С ударом, поразившим императрицу 6 ноября 1796 года, разбилось в прах положение Зубова. В тот роковой день, когда придворные внезапно перестали замечать всесильного фаворита, у ложа умирающей Екатерины, при входе Павла I князь Платон в слезах бросился к его ногам. Новый император, сохраняя внешнее великодушие, произнёс: «Друг матери моей будет всегда и моим другом».

Князя Платона сразу выселили из апартаментов в Зимнем дворце, в которые немедленно водворился Аракчеев. Пришлось некоторое время жить у сестры и зятя Жеребцовых в особняке на Английской набережной. Павел, впрочем, купил для него за 100 000 рублей роскошный дом Мятлева, подарил экипажи и приехал с императрицей на новоселье. Подняв бокал, государь произнёс:

- Желаю вам столько же счастья, сколько капель в этом бокале…
Зубов в очередной раз бросился к его ногам.

 Поначалу Павел I даже оставил Зубова при дворе, лишив лишь двенадцати должностей из тринадцати, которые тот занимал при Екатерине. Платону сохранили пост инспектора артиллерии. Затем, после краткого периода показного благоволения, немилости Павла посыпались потоком. На имения лег тяжкий груз начётов за ущерб казне. Уже 29 декабря последовал Высочайший указ:
«За приведение в несостояние Сестрорецких оружейных заводов... взыскать с генерал-фельдцейхмейстера князя Зубова такую сумму, какая артиллерийскою канцеляриею исчислена будет».

Сумма начёта оказалась астрономической — пятьдесят тысяч рублей. В одночасье все родовые и пожалованные имения оказались под секвестром. Для Платона Александровича это могло означать перспективу финансового краха.

Для Павла Платон Зубов был живым воплощением системы фаворитизма, всевластия «куртизанов и ласкателей». При жизни Екатерины Зубов не обращал на великого князя никакого внимания, из первых рук зная проект императрицы отстранить того от престолонаследования.

Как обычно, когда подкапывались под важную персону, начинали с его окружения, были арестованы секретари Платона Зубова – Иван Альтести и Адриан Грибовский. Адъютант князя полковник Копьёв навлек на себя беду, дерзко пародируя нововведения императора Павла: он появлялся с косой до пят, с аршинной треуголкой, в перчатках с огромными раструбами и ботфортах до паха. «За дерзкие высказывания» Копьёв был засажен в крепость бессрочно.

Своё отношение к системе, господствовавшей при фаворитах, распустивших и разложивших гвардию и армию, император выражал в приказах вроде следующего:
«Лейб-гвардии Преображенского полка поручик Шепелев выключается в Елецкий мушкетерский полк за незнание своей должности, за лень и нерадение, к чему он привык в бытности его при князьях Потемкине и Зубове, где вместо службы обращались в передней и в пляске».

 - Потёмкинский дух вышибу! – неоднократно грозился Павел.


В начале следующего года Зубову «разрешен был» выезд за границу. А фактически император не хотел его видеть ни в столице, ни вообще в своей империи. Когда он проезжал Ригу, в которой губернаторствовал тогда ещё барон фон дер Пален, произошла поистине сюрреалистическая сцена. В тот день Рига замерла в парадном ожидании. Город по личному велению Павла I готовился встречать высокую особу— бывшего польского короля Станислава Августа Понятовского. Улицы были выметены до блеска, городская стража – вооружённые бюргеры, вытянувшись в струну, застыли в шпалерах почетного караула. В губернаторском дворце накрывали стол, достойный королей: фарфор, серебро, изысканные блюда и лучшие вина ждали высокого гостя. Но история любит шутки. Пока польский король где-то задерживался в пути, в Ригу въехала роскошная, поистине королевская карета с блестящей свитой. Когда кортеж подъехал к «Дому черноголовых», вместо престарелого экс-короля из неё появился моложавый подтянутый светлейший князь Зубов. Ирония судьбы заключалась в том, что оба они были когда-то любовниками великой императрицы: один — на заре её страстей, другой — на их закате.

(Павел не просто так стремился увидеть и пригреть отставного короля у себя в Петербурге. Когда тот всё же добрался до столицы, император уговаривал Понятовского признаться, что именно он – его настоящий отец.  - А Пётр Третий, сказал он, если верить племяннику Понятовского, - был просто пьяница, не способный царствовать).

Стража, увидев расшитый мундир русского генерала, не стала вглядываться в лицо. Забили барабаны, стражники взяли «на караул», офицеры салютовали шпагами. Едва нога вышедшего из кареты князя коснулась расстеленного на мостовой красного сукна, затряслась земля, грохнули холостым залпом пушки Рижской крепости. Зубов вдруг оказался в центре царских почестей. Губернатор Курляндии, хитроумный Пален, обязанный Зубову своим назначением, принимал изгнанника с помпой, подобающей не просто вельможе, а истинному властелину. Пален не ограничился лишь парадным обедом. Проявляя опасное в нынешней обстановке гостеприимство, он лично сопровождал своего полуопального покровителя до самой Митавы, столицы Курляндии, настойчиво приглашая князя «уважить старого друга» и отдохнуть в своем имении Экау. В этом жесте было слишком много подчеркнутого почтения к человеку, о котором император не желал больше слышать.

Гром, грянувший из Петербурга, не заставил себя долго ждать. Когда подробности рижской встречи достигли Павла I, тот пришел в неописуемое бешенство. Гнев его, всегда стремительный и сокрушительный, вылился в дышащие злобой строки письма, отправленного Палену:

 «С удивлением уведомился я обо всех подлостях, вами оказанных в проезд князя Зубова через Ригу; из сего я и делаю сродное о свойстве вашем заключение, по коему и поведение Мое против вас соразмерено будет.
Сие письмо можете показать генерал-лейтенанту Бенкендорфу»

(Христофор Иванович Бенкендорф –   занимал в то время место военного губернатора в Риге; он был женат на Анне-Юлиане Шиллинг фон Канштадт, подруге детства императрицы Марии Федоровны, звавшей её chere Tilly.. Их сын Александр был первым главой пресловутого Третьего отделения при Николае Первом.

В тот же день последовал приказ, по которому генерал-лейтенант фон дер Пален
 «за почести и встречи, делаемые партикулярным людям, как-то при проезде князя Зубова, и за отлучку без увольнения в Митаву для провожания его же, выключен из службы».

Сам же Пален, даже лишившись всех должностей, лишь невозмутимо разводил руками, сохраняя на лице маску философского спокойствия. На вопросы о роковом приеме он отвечал с тонкой усмешкой: обед, мол, был приготовлен по высшему разряду, столы ломились от яств, город понёс крупные расходы — не пропадать же столь изысканным кушаньям?

По случаю происшествий с князем Зубовым, генерал Бенкендорф получил 26 февраля высочайший выговор в особом рескрипте:

 "Известясь обо всем, происшедшем в Риге в проезд князя Зубова, удивляюсь, как вы могли допустить все сие сделать, и, видя из сего слабость исправления должности вашей, делаю вам за сие выговор".

Рижскому гражданскому губернатору, барону Кампенгаузену, император Павел писал того же 26 февраля:

 "С удивлением известился я о встрече и других почестях, сделанных мещанством рижским князю Зубову при проезде его чрез Ригу. Как подобные почести никому из приватных людей не принадлежат, то я и требую от вас ответа, для чего вы допустили делать оные мещанство, в поступке коего видится одна лишь подлость, что вы им и объявите"


Зубов же за границей сошёлся в мыслях с дипломатом, посланником в Берлине, а позже вице-канцлером графом Никитой Петровичем Паниным: необходимо избавиться от полупомешанного Павла Петровича, и чем раньше, тем лучше. С этим были согласны и другие дипломаты - посланник в Англии Семён Воронцов и в Дании - Иван Муравьёв. (свою двойную фамилию Муравьёв-Апостол он получит позже, уже при Александре I).
 В конце 1798 года Павел Первый потребовал возвращения Платона Зубова в Россию. Возможно, несмотря на предосторожности, до императора дошли какие-то сведения о подозрительной активности князя. Пришлось подчиниться, иначе – горькая доля изгнанника. Павел ещё молод, крепок, в эмиграции могли пройти десятилетия. Зубов вернулся в Россию, остановившись в Вильне. В этом городе торжественной встречи не было. Никто из отцов города не явился засвидетельствовать своё почтение, от опального шарахались, будто от зачумлённого. Он остановился здесь, ожидая дальнейших повелений и не смея сделать и шага без высочайшего соизволения. Ответ пришел, от генерал-прокурора князя Лопухина: вместо столичных балов Светлейшему «советовали» поскорее очутиться в своем имении во Владимирской губернии. Это была ссылка.

Там, в провинциальной глуши, братья Платон и Валериан оказались в настоящей неволе. Императорским указом от 7 июня 1799 года с ними велели поступать «по законам, об иностранцах изданным». Вчерашние вершители судеб в одночасье оказались лишенными права даже на шаг отлучиться из поместья без воли надзирателя.

Их тюремщиком стал губернатор Рунич — ревностный служака, чье око не знало сна. Он ловил каждый вздох опальных братьев, немедленно отсылая донесения в столицу. Когда же до Петербурга долетели слухи, что Зубов пытается спасти остатки своего тающего состояния, переводя капиталы в Европу, Павел I пришел в ярость. 14 октября 1799 года Руничу было вменено в строжайшую обязанность доносить о каждом рубле: будь то перевод за кордон или, напротив, получение денег из-за границы.
В Петербурге с каждой неделей в недрах Тайной экспедиции разбухало от доносов «Дело о надзоре за поведением князя Платона Зубова, графов Валериана и Дмитрия Зубовых» (оно существует в архиве и по сей день, в нём 293 листа).

Только Николай Зубов — человек огромного роста и недюжинной физической силы, отличавшийся к тому же вспыльчивым и грубым нравом, — кажется, избег ссылки. Павел помнил, как тот примчался к нему в Гатчину 6 ноября 1796 года, рухнул на колени и, первым именуя его «Ваше Величество», сообщил, что у матери случился апоплексический удар с потерей речи и что наследника ждут в Петербурге. За этот «подвиг» Павел пожаловал ему Андреевскую ленту. Да и родство с Суворовым его хранило. Однако и ему в конце концов пришлось подать в отставку.

Пален, демонстративно оборвав все связи с кланом Зубовых, ухитрился вернуться на службу и даже понравиться Павлу. История его баснословного возвышения до положения «великого визиря» достойна отдельного рассказа. Связь между Паленом, ставшим Санкт-Петербургским военным губернатором, и опальным князем Зубовым поддерживала сестра светлейшего — блестящая аристократка, камергерша Ольга Александровна Жеребцова.

Чтобы скрыть конспиративные визиты по делам заговора и проскользнуть неузнанной в дом Палена, она порой переодевалась нищенкой. Позже даже утверждали, что однажды в кабинет Палена привели простого мужика с окладистой бородой. Когда «мужик» отвязал бороду, перед изумлённым графом предстала госпожа Жеребцова
Вся тяжесть конспиративной деятельности легла в тот период на её хрупкие женские плечи: братья бездеятельно томились в ссылке, ожидая худшего. Но воля заговорщицы была несгибаемой. Несмотря на указы Павла против роскоши, она давала блестящие вечера для избранного круга, на которых обсуждались политические вопросы и велся поиск нужных людей. Украшением собраний служил посол Британии, аристократ кавалер (сэр) Уитворт. Вскоре он и Жеребцова стали любовниками.
Несведущие люди даже считали Ольгу Александровну генеральской вдовой. Действительно, во время неудачной высадки в Голландию погиб генерал Михаил Алексеевич Жеребцов – младший брат мужа. Но муж аристократки — камергер двора Е.И.В. и видный масон —Александр Алексеевич Жеребцов – был вполне жив, просто был отправлен женой жить в деревню, «чтоб не путался под ногами».

Павел свято верил в предсказания. Кто-то нагадал ему, что после четырёх лет правления ему совершенно нечего опасаться. Конечно, это была полная глупость. Но в самодержавном государстве даже и полная глупость — закон, раз она высказана монархом. Последовал инспирированный Паленом указ, разрешающий вернуться на службу всем уволенным и высланным. В Петербург неожиданно явились целые толпы несчастных, прозябавших в безвестности, а многие и без куска хлеба. Тайная цель указа — вернуть Зубовых в Петербург - была известна только Палену и Жеребцовой.
Впрочем, не один лишь указ послужил поводом к возвращению. Была затеяна хитрая интрига: госпожа Жеребцова искусно нажала на тайную пружину человеческого тщеславия. Графу Ивану Кутайсову конфиденциально сообщили, будто неженатый князь Платон готов просить руки его дочери.

— Дочь — светлейшая княгиня! — восхищённо шептал недавний лакей.

Выскочку-графа сторонилось приличное общество. Рассказывали, как однажды Кутайсов явился от императора к великому Суворову – тестю старшего брата князя Платона, графа Николая Зубова. Тот кликнул своего знаменитого камердинера Прошку:

— Видишь того господина в красном кафтане с голубой лентой? Такой же холоп, лакей, как ты. И видишь, кем он стал! И к Суворову его посылают. Да он турка, да он не пьяница! Возьми с него пример и ты станешь таким же важным господином!

Другой раз, встретив Кутайсова Суворов непринуждённо заговорил с ним по-турецки (воюя с турками полководец выучился турецкому языку) …

Надменная знать сторонилась бывшего брадобрея. Правда, ему удалось женить сына на дочери князя Лопухина. Но князь, такой же недавний обладатель титула, был фактически создан самим же Кутайсовым. И вот теперь – сватовство Зубова.
Ослеплённый блестящей перспективой, всесильный цирюльник употребил всё своё влияние на государя, чтобы ускорить прощение Зубовых.

Кутайсов принялся при каждом удобном случае нашёптывать императору:

— Зубовы переменились…

—Зубовы раскаялись…

— Зубовы готовы искупить прошлые ошибки…

 — Негоже держать таких блестящих аристократов в деревенской глуши, когда они готовы украсить собой окружение императора, преданно служа ему.

Он и не подозревал, что для надменного Платона Александровича эта женитьба была лишь досадной ценой свободы, которую он и не собирался платить.

При мысли о будущем «тесте» лицо князя Платона перекосило так, будто он надкусил лимон. В груди всё заклокотало от удушливой ярости.

— Чего захотел! — шипел он про себя, не скрывая брезгливости. — Бывший лакей, цирюльник, выносильщик ночных горшков, которого Павел, не стесняясь, колотил палкой за провинности, смеет мечтать о родстве со мной! Чтобы про моих детей кто-нибудь потом глумливо написал что-то вроде:

...Не торговал мой дед блинами,
 Не ваксил царских сапогов...
—Так? Так???

Зубов до боли сжал кулаки. Он помнил себя иным — полубогом, потрясавшим основы царств. Где сейчас великая Польша? Сметена с карты мира его росчерком пера. Заслуженные боевые генералы не считали зазорным, — напротив, почитали за честь и большую удачу возможность собственноручно подать ему кофе в постель, ловя каждый его взгляд.

Но всё же, хоть и такой ценой, но замысел интриганов сработал. 17 ноября 1800 года Платон Зубов подал прошение монарху. Ссылаясь на указ от 1 ноября, князь просил:

… «зачислить его на верноподданническую службу Государю, побуждаясь усердием и ревностью посвятить Ему все дни жизни и до последней капли крови своей»…

Подобные же прошения подали и братья -самый старший - Николай, и самый младший - Валериан. Только Дмитрий, второй по старшинству рождения предпочёл остаться частным лицом, далёким от политики.

Заговор обрёл наконец знамя — пусть и несколько поблекшее, но готовое сплотить всех, кто мечтал о возвращении «золотого века» Екатерины.

23 ноября Платон Зубов получил назначение на пост директора Первого кадетского корпуса. Его братья также не остались без должностей: боевой генерал, лишившийся в походах ноги Валериан, возглавил Второй кадетский корпус, а Николай стал шефом Сумского гусарского полка. 10 февраля князь Платон был утвержден шефом своего корпуса, тогда как непосредственное руководство принял генерал Клингер — знаменитый немецкий поэт, драматург и близкий друг Гёте.


Зубов пытался отвлечься от гнетущих мыслей, рассматривая хорошенькие женские лица в толпе. Его недавняя встреча с Беннигсеном на Невском проспекте лишь казалась случайной: на самом деле князь специально ездил за генералом в отель Демута, но столкнулся с ним чуть раньше.

Безвозвратно ушли времена, когда фаворит просыпался в одиннадцать утра и принимал высших сановников, не вставая с постели. Нынешний император поднимался в полпятого, в пять уже слушал доклады и требовал такой же спартанской дисциплины от подчиненных. В кадетском корпусе подъем трубили в пять, а занятия начинались в шесть. Теперь Зубову следовало прилечь: предстоящая ночь обещала стать решающей в его судьбе, и встретить её надлежало в полном сосредоточении сил.