1929 Часть 13

Уже минут пять она стояла перед дверью с табличкой, на которой было скромно написано: «Профессор Писаревский С. Л.». Она знала, что позвонит в эту дверь, но оттягивала момент. Сотни раз она прокручивала в уме эту встречу с ним, со своим любимым профессором. И вот сейчас, когда до визита оставались считанные секунды, она разволновалась, и решимость покинула её.

«Нажми на звонок, и пусть будет, что будет», — уговаривала она себя, чувствуя, как предательски дрожат пальцы.

Она снова заглянула в карманное зеркальце. Возраст тот, ожидаемый, лет двадцать пять, только видно, что она утомилась с дороги. Ей пришлось идти пешком: мелких денег с собой не было, а те бумажные купюры, которые она… стащила из музея, неприкосновенным запасом лежали в сумочке. Она поморщилась от этого слова. Не стащила, а взяла, зная, что в этом времени они всё равно ещё не были выпущены. Это был её билет домой. К нему.

«Ну всё, жми», — приказала она себе и, зажмурившись, изо всех сил нажала на кнопку звонка.

За дверью послышались шаги. Она замерла, прислушиваясь к ним, гадая: он это, профессор, или кто-то чужой? Она мысленно взмолилась всем святым и не очень, чтобы это был он, её Сергей. Только бы он открыл дверь сам.

Дверь открылась, и у неё отлегло от сердца. Это был он. Такой знакомый, родной, с чуть взъерошенными от работы волосами и внимательным взглядом из-под очков. Но в самую нужную минуту голос предательски исчез. Она открыла рот, но не смогла произнести ни звука, только сияющие, полные радости глаза выдавали её смятение и счастье оттого, кого она увидела.

Сергей Львович тоже молчал, с вежливым недоумением рассматривая незнакомую барышню. Он ждал вразумительного объяснения: кто она, что ей нужно и зачем она оторвала его от работы. Наконец он не выдержал и задал вполне уместный вопрос:

— Что вам нужно, барышня?

 Она была свято уверена, что он узнает её, почувствует. — Здравствуй, Серёжа! Это же я, Натали!

— Натали… — задумчиво повторил он, словно пробуя имя на вкус, но в памяти оно не отозвалось. — Что же вы хотите, Натали?

Натали совсем растерялась. Глаза наполнились слезами, и она, еле слышно, произнесла:

—  У меня к вам дело...Я была уверена, что ты меня помнишь… Мы не один год жили вместе… У меня и доказательства есть.

— Есть доказательства? — в его голосе проскользнули нотки снисходительного сарказма, но и любопытство тоже. — Что ж, проходите. Посмотрим на ваши доказательства.

Она прошла в прихожую. Сергей принял у неё серую шубку из норки , всё так же с удивлением разглядывая незнакомку. От неё пахло дорогой, но какой-то нездешней пылью и лёгкими, едва уловимыми духами.

— Пройдём в гостиную, где зелёный диван? Или лучше в твоём кабинете поговорим? — немного освоившись, поинтересовалась Натали. Увидев его ошеломлённый взгляд, вызванный такой осведомлённостью и о кабинете, и о диване, она мягко уточнила: — Да, Серёжа, я здесь всё знаю.

— Вы начинаете меня интриговать, — он чуть приподнял бровь. — Пойдёмте в кабинет.

— Дело в том, — Натали замялась, понимая, что нарушает все мыслимые правила приличия, — что я несколько голодна. И была бы очень признательна за чашечку чая… С бутербродом. Если можно, с твоей любимой сёмгой, — она специально выделила интонацией свои познания в его вкусах.

Сергей, уже собравшийся идти в кабинет, круто развернулся и с новым, более пристальным интересом посмотрел на удивительную гостью.

— Можно и чай. Проходите на кухню, — коротко бросил он.

На кухне, пока он заваривал чай и нарезал бутерброды с сёмгой (к его удивлению, она не ошиблась), Натали с жадностью набросилась на еду. Сергей молча наблюдал за ней, отмечая про себя изящные, но уставшие черты лица, нервные движения и странный, не по моде того времени, покрой её платья.

Насытившись, она приступила к главному.

— Сергей, я из будущего , из двухтысячных . Там мы были с тобой супругами. Но ты был намного старше меня и к моему великому сожалению ты покинул наш мир , а я осталась одна и очень тосковала. Но случайно я узнала о портале ; он мог переносить во времени. И вот после долгих раздумий — я здесь , я пришла к тебе...

— В качестве доказательства я могу показать тебе фото, — она достала из сумочки мобильный телефон, который для Сергея выглядел как гладкий, чёрный портсигар из неведомого материала, и включила экран. — Вот, смотри.

Она начала листать ленту. Сергей, поражённый, смотрел на крошечные, но невероятно чёткие цветные изображения. На них была она, та же самая женщина, но в другой одежде, в других интерьерах. И рядом с ней был он — постаревший, с сединой на висках, но это был он. Они обнимались, смеялись, сидели за одним столом.

— Этого не может быть, — тихо сказал он, но в голосе не было уверенности. Техника, которую она демонстрировала, была за гранью его понимания.

— Может, Серёжа, — вздохнула Натали.

Она рассказала ему, скупо, опуская самые болезненные детали, о том, как они познакомились, как жили. Сергей слушал недоверчиво, но возразить ему было нечем: её «аппарат» и знание деталей его квартиры были необъяснимы.

— А кто сейчас твоя жена? Где дети? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал обычно, как о чём-то само собой разумеющемся.

— Как? Ты не знаешь? — он усмехнулся. — Я думал, ты обо мне всё знаешь. Я не женат. И детей у меня нет.

Натали опустила глаза. «Значит, в этой ленте событий у него никого нет. », — пронеслось у неё в голове. Вслух же она удручённо произнесла:

— Жаль, что ты меня не помнишь. Но ничего… — прошептала она еле слышно.

Она не стала рассказывать ему, что заставило её решиться на этот безумный шаг. Как буквально через год , когда не стало её Сергея, её взрослый сын, разбирая его вещи, нашёл старую розовую тетрадь. Тетрадь, на которую муж не раз ссылался при их совместной жизни, но никогда не показывал. В ней оказался дневник. И в нём — подробное описание портала, переносящего в 1929 год. Год, когда он,  профессор Писаревский,   встретился со  своей той  Натали . Год, когда всё можно было изменить.

Она думала целый год. Воспоминания о счастливых годах с Сергеем боролись со страхом перед неизвестностью. Но мысль, что можно вернуться и прожить с ним жизнь без ошибок, без обид и потерь, перевесила. Может, тогда не будет никаких Марин и Кириллов, разбивших ей сердце? Может, они смогут просто быть счастливы с самого начала? Ради этого она решилась.

Но сейчас, глядя на его холодное, вежливое лицо, она поняла, что задача перед ней стоит куда сложнее, чем она думала. Ей придётся завоёвывать его сердце с нуля. Ведь когда-то, в той, другой жизни, той, первой Натали это удалось. И она помнила, что сыграло тогда решающую роль. Она хорошо пела.

— Хочешь, я тебе спою? — вдруг спросила Натали, чувствуя, что это её единственный шанс пробить брешь в его недоверии.

Не дожидаясь ответа, она подошла к старому роялю, стоявшему в углу гостиной. Открыла крышку, провела дрожащими пальцами по клавишам. Увы, её руки, привыкшие к другой жизни, не слушались, нужная мелодия рассыпалась. Она смутилась, закрыла крышку и, оставив попытки аккомпанировать себе, просто запела а капелла:

— На тебе сошёлся клином белый свет… На тебе сошёлся клином белый свет…

Голос у неё был сильный  и чистый , полный той самой тоски, о которой она пела. Увидев, что Сергей слушает, замерев с чашкой в руке, она продолжила, уже смелее:

— А ты такой холодный, как айсберг в океане, и все твои печали под тёмною водой…

Она пела песни, которых он никогда не слышал, с непривычными мелодиями и странными словами. Но в них было столько чувства, столько невысказанной боли и надежды, что это не могло оставить равнодушным.

Она допела. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов. Сергей кашлянул, словно прочищая горло.

— Ты так любила своего мужа, что решилась помчаться за ним в прошлое? — спросил он. В его голосе смешались удивление и невольное восхищение её отчаянностью.

Натали вздрогнула от этого «ты». Он впервые обратился к ней не на «вы». Она подняла на него глаза, полные надежды, и попыталась возразить:

— Почему любила? Я его и сейчас люблю…

Она осеклась, испугавшись, что сказала лишнее. Слишком откровенно. Слишком уязвимо. Но слово уже вылетело, и она лишь тихо добавила, с такой тоской в голосе, что у него сжалось сердце:

— Я думала, что он — это ты. Неужели я ошиблась?

Сергей Львович почувствовал, как к горлу подступило что-то, похожее на сочувствие. Но рациональный ум учёного, привыкший всё анализировать, тут же взял верх. Он отставил чашку, снял очки, протёр их и посмотрел на неё долгим, испытывающим взглядом.

— Послушайте, Натали, — начал он, и его голос, только что мягкий, снова стал твёрдым и отстранённым. — Допустим, всё, что вы рассказали — правда. Чистая, абсолютная правда. Но поймите и вы меня. Для меня вы — незнакомка. Вы внезапно появились из ниоткуда, ворвались в мою квартиру, в мой вечер, в мою жизнь с историей, которая переворачивает всё, во что я привык верить. И вы ждёте… чего? Что я брошусь вам на шею? Что признаю в вас жену, которую никогда не видел?

Он встал и прошёлся по кухне, заложив руки за спину. Теперь он говорил жёстче, почти назидательно.

— Вы совершили безумно экстравагантный поступок. Безрассудный. Вы перенеслись через время, бросили всё — и ради чего? Ради человека, который вас не знает. А если бы дверь открыла моя жена? Если бы у меня были дети? Вы об этом подумали? Или считаете, что раз у вас есть «доказательства», то весь мир вокруг вас должен подстроиться под вашу боль и вашу любовь?

Натали съёжилась под этим градом слов. Она чувствовала себя так, словно он застал её в чужом доме, куда она забралась тайком. Ей стало стыдно и горько.

— Я не могу чувствовать к вам ничего, кроме удивления, — продолжил Сергей уже спокойнее, но с той же ледяной интонацией. — Да, мне понравилось ваше пение. Оно было очень душевным, не скрою. Но для меня это всего лишь красивая мелодия, не больше. Этого недостаточно, чтобы построить отношения. Этого недостаточно, чтобы я вдруг осознал себя вашим мужем.

Он остановился напротив неё и посмотрел сверху вниз.

— Я не знаю, что вам двигало. Любовь, отчаяние, надежда… Но прежде чем совершать такие шаги, нужно думать о последствиях. Для себя. И для других. Вы поставили меня в крайне неловкое положение. Я должен решать: гнать ли вас вон как авантюристку или жалеть как несчастную женщину? И то, и другое мне противно.

Натали сидела, не поднимая глаз. Кожа горела, словно он на самом деле сорвал с неё одежду. Она чувствовала себя не просто неуютно — она чувствовала себя обнажённой перед чужим, холодным, рассудительным мужчиной, который не желал принимать её чувства всерьёз. Ей захотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, спрятаться.

— Простите… — прошептала она, с трудом ворочая языком. — Я не подумала… Я не хотела вас смущать. Я просто… я очень устала с дороги. Можно мне… прилечь? Где-нибудь? В моей… — она запнулась, — в той комнате, которую я знаю?

Сергей Львович был озадачен такой бесцеремонной просьбой. Оставить незнакомую женщину ночевать? Это нарушало все мыслимые правила приличия. Но выгонять её сейчас на улицу, в ночь, после того как он только что раздавил её своими словами, было бы жестоко. И потом, где-то в глубине души, под слоем рациональности и недоверия, всё ещё теплилось то самое чувство, которое навевал её голос.

— Хорошо, — коротко бросил он. — Идёмте.

Он провёл её в дальнюю комнату, ту, что всегда предназначалась для гостей. Натали вошла, не глядя на него, и тихо прикрыла дверь. Сергей постоял секунду в коридоре, прислушиваясь к тишине, потом развернулся и ушёл к себе.

Лежа в постели, он долго не мог уснуть. Ворочался с боку на бок, прокручивая в голове события вечера. Кто она? Авантюристка, мошенница, которой нужны его деньги или положение? Но тогда зачем вся эта фантастическая история с будущим и порталом? Слишком сложно. Слишком запутанно. Обычно мошенницы действуют проще: несчастная вдова, дальняя родственница, случайная знакомая, попавшая в беду.

И вдруг его осенило. А что, если это чья-то шутка? Или, хуже того, чей-то продуманный план? Его знакомые, сослуживцы, приятели уже не раз пытались его женить. Они теряли счёт времени, сватая ему одну «образованную и воспитанную девицу» за другой. Может, они решили действовать радикально? Нашли талантливую актрису, придумали невероятную легенду, раздобыли (как?) эти невиданные фотографии и подослали к нему? Всё, чтобы разжечь его интерес, заставить поверить в судьбу, в мистическую связь?

Логично. Вот только объяснение с фотографиями… Он никогда не видел таких чётких снимков. И материал, из которого сделан её «аппарат»… Такого не производят ни в одной стране мира. Даже в самых смелых технических фантазиях. Этому тоже должно быть какое-то объяснение. Просто пока оно ему неизвестно. Надо будет завтра получше её расспросить. Припереть к стенке логикой, засыпать вопросами, поймать на противоречиях. Если она актриса, она рано или поздно ошибётся, проговорится.

Он повернулся на другой бок и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встала она: худая, уставшая, с сияющими глазами и дрожащим голосом. И этот голос, поющий странную, щемящую песню… Он вдруг поймал себя на мысли, что в ней есть что-то от того неуловимого образа, который являлся ему во снах. Та же хрупкость, та же нездешняя печаль. «Глупости, — оборвал он себя. — Просто совпадение». Но сон всё не шёл. И где-то в самой глубине сознания, вопреки всем доводам рассудка, уже зарождалось крошечное, робкое желание: а вдруг это правда? Вдруг она действительно та, кого он искал всю жизнь, просто пришедшая самым невозможным путём?

Он всё ещё не верил её рассказу о будущем, но уже не хотел, чтобы она уходила. Интересно, к чему может привести это странное знакомство? Пока пусть остаётся. А там видно будет.

Он и сам не мог бы объяснить, почему до сих пор не женился. Знакомые давно потеряли счёт попыткам сосватать ему какую-нибудь «образованную и воспитанную девицу», но все они оставляли его равнодушным. А правда крылась в снах. Сергею очень часто, едва ли не каждую ночь, снилась женщина. Он никогда не видел её лица — оно всегда оставалось в тени, словно за пеленой тумана. Но он видел её фигуру, чувствовал тепло её рук, слышал смех. И главное — во сне он знал, что любит её. Любит так сильно и всепоглощающе, как не любил никого наяву. Просыпаясь, он всякий раз чувствовал щемящую пустоту и одиночество. Он искал этот образ в театрах, на улицах, в гостях, но тщетно. Наяву он ничего подобного не встречал. Может быть, поэтому он и не женился? Подсознательно ждал Её. И теперь, глядя на эту странную гостью, поющую незнакомые песни, он вдруг поймал себя на мысли, что в ней есть что-то от того неуловимого образа из сновидений. Что-то в повороте головы, в жесте, в тембре голоса.

 Утро ворвалось в комнату бледным московским светом, пробивавшимся сквозь плотные шторы. Натали проснулась рано — сказалась привычка, выработанная годами, всегда вставать до Сергея, хотя теперь это уже не имело  смысла.

Она села на кровати, обхватив колени руками, и позволила себе несколько минут просто сидеть, глядя в одну точку. В голове снова и снова прокручивались вчерашние слова Сергея. Такие обидные. Такие унизительные. И, что самое страшное, такие справедливые с его точки зрения.

«Вы поставили меня в крайне неловкое положение», «безрассудный поступок», «я не могу чувствовать к вам ничего, кроме удивления». Каждая фраза врезалась в память раскалённым железом. Легче всего было бы сейчас собраться, найти портал и вернуться в своё время. В свою пустую квартиру, в свою тоску по нему. Вернуться и признать поражение.

«Нет, — сказала она себе вслух, и собственный голос в чужой комнате прозвучал неожиданно твёрдо. — Так легко я не сдамся».

Она вспомнила ту Натали из прошлого — ту, что когда-то покорила его сердце. Себя саму, только молодую, ту, что ходила на лекции в университет. Чем она взяла тогда? Не только голосом. Она была настойчивой, но не навязчивой. Нежной, но не слабой. И, главное, она знала его. Знала его привычки, его слабости, его тайные желания. И это знание теперь было у неё, нынешней Натали.

Осторожно ступая босыми ногами по холодному полу, она осмотрелась. Комната, в которой она спала, была когда-то  комнатой той Натали . Однако Натали казалось знала  каждую половицу. Она опустилась на колени у окна и, отсчитав третью доску от подоконника, нажала на неё особым образом. Доска со скрипом подалась.

В продолговатой нише, присыпанная пылью и нафталином, лежала та самая розовая тетрадь.

У Натали перехватило дыхание. Она знала об этой тетради всё. В её времени, в её жизни, Сергей часто ссылался на неё . Но саму тетрадь он никогда ей не показывал. Говорил, что это слишком личное, что  она написана   для него , не рассчитывая на чужие глаза. И только после его смерти, разбирая вещи, она нашла её. И прочла. И узнала, какой ценой далось ему их счастье.

Она протянула руку, чтобы взять тетрадь, но в последний момент отдёрнула пальцы, словно обжегшись. Нет. Пока нельзя. Эта тетрадь — не её собственность. Это дневник той девушки, которая ещё не знает, что с ней случится.

Она осторожно опустила половицу на место. Пусть лежит. Если всё сложится, если у них с Сергеем что-то получится, он когда-нибудь сам покажет ей эту тетрадь. А если нет... если Сергей прогонит её... тогда тетрадь останется здесь как последний, отчаянный аргумент. Но начинать с этого она не хотела.

Она прошла на кухню и огляделась. Казалось , что всё было до боли знакомо: та же плита, тот же буфет, тот же круглый стол под льняной скатертью. Она знала, что любит Сергей на завтрак. Знала так хорошо, как не знала ни одна женщина в этом времени.

Через полчаса кухня наполнилась умопомрачительными ароматами. Свежесваренный кофе — настоящий, молотый — она привезла с собой небольшой запас в герметичной упаковке. Глазунья с помидорами и зеленью, поджаренная до хрустящей корочки. Тонкие ломтики сыра и масло. И, конечно, гренки — именно такие, с хрустящей корочкой и мягкой серединкой, как он любил.

Запах кофе сделал своё дело. Сначала послышались шаги в коридоре, потом скрипнула дверь его спальни, и через минуту на пороге кухни появился заспанный, взъерошенный Сергей в домашнем халате, накинутом поверх пижамы. Он замер, созерцая картину: незнакомая женщина в его кухне колдует над плитой, а стол уже накрыт на двоих.

— Доброе утро, — мягко произнесла Натали, оборачиваясь. — Садись завтракать. Всё готово.

Сергей хотел сказать что-то резкое, спросить, с какой стати она хозяйничает на его кухне, но аромат кофе и вид поджаренных гренок лишили его дара речи. «О, знаем мы ваши штучки», — беззлобно, даже с какой-то усмешкой подумал он про себя. Конечно, его «доброжелатели» — если это действительно они — постарались на славу. Просветили девицу о его привычках, о его любимых блюдах. Но он был воспитанным человеком, и даже подозрения не могли заставить его грубить женщине, которая с таким старанием накрыла на стол.

— Благодарю, — сухо сказал он, усаживаясь на своё обычное место. — Вы зря беспокоились.

— Не зря, — просто ответила Натали, ставя перед ним тарелку. — Я знаю, что без хорошего завтрака ты целый день ходишь не в духе.

Он поднял на неё быстрый взгляд. «Ты». Опять это «ты». Снова этот интимный тон, словно между ними десятилетия близости. Но спорить не стал — откусил кусочек гренки, и на секунду прикрыл глаза от удовольствия. Чёрт возьми, это было действительно вкусно. Именно так, как он любил. Именно так, как готовила его мать. Он украдкой взглянул на Натали. Она не смотрела на него, делая вид, что занята кофе, но краешком глаза следила за его реакцией.

Он доел всё до крошки, выпил две чашки кофе и почувствовал, как к нему возвращается хорошее расположение духа. Но расслабляться нельзя. Нужно продолжать расследование.

— Скажите, Натали, — начал он, отодвигая чашку. — А вы знаете кого-нибудь ещё из этого времени? Кроме меня, разумеется.

Натали задумалась, наморщив лоб. Она перебирала в памяти лица, имена, события из той жизни, из рассказов мужа.

— Таня… — неуверенно произнесла она. —Та Натали с Таней дружила. В университете  вместе учились.  И на твои лекции они  вместе бегали, в университет. Ты тогда читал курс .— Она говорила и видела, как меняется лицо Сергея. — Но я не знаю, есть ли она в этой линии времени. Может быть, здесь она ещё не поступила? Или вообще в другой город уехала? Я не учёный, Серёжа, я не знаю, как это работает.

Сергей слушал внимательно. Университет, его лекции... Она называла детали, которые знал только узкий круг. Но если её наняли, могли и разузнать.

— А ещё? — настаивал он. — Кто-то ещё?

Натали вдруг оживилась. Глаза её блеснули.

— Никанорыч! — воскликнула она. — Степан Никанорыч! Он очень может быть в своём ресторане. В этом времени он точно должен быть. Мы с тобой... — она осеклась, поправилась: — Вы с той Натали  туда часто ходили. Он всегда встречал вас как родных. Особенный плов делал, по своему рецепту, и подавал его только самым близким гостям. Ты очень любил его плов.

Сергей внутренне напрягся. Степан Никанорыч был реальной фигурой. Тот  небольшой ресторанчик , действительно, с отличной кухней. Сергей бывал там пару раз с коллегами. Но про особенный плов, который подают только близким... Он не знал. А она говорила с такой уверенностью, словно сама не раз его пробовала.

— Хорошо, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сегодня вечером, после лекций, мы можем посетить тот  ресторан. К Степану Никанорычу. Если он, конечно, работает.

Она посмотрела на него с надеждой.

Она поняла. Он не верит ей и хочет проверить. Что ж, пусть проверяет. Она сама была заинтересована в этой проверке.

— Сегодня у тебя лекции? — спросила она как бы между прочим.

— Да, — коротко ответил он. — В университете. А что?

— Просто так, — она пожала плечами. — Помню, как мы с Таней бежали на твою лекцию, опаздывали вечно. А ты сердился, если кто-то входил после звонка.

Сергей промолчал. Слишком много деталей. Слишком точных. Это начинало его пугать.

Он поднялся из-за стола.

— Мне пора собираться. Вы... оставайтесь пока здесь. Вечером, часов в шесть, я зайду за вами, и пойдём к Никанорычу.

Он ушёл в ванную, а Натали осталась одна на кухне. Она посмотрела на грязную посуду, потом на окно, за которым просыпалась Москва, и впервые за всё это время почувствовала что-то похожее на спокойствие. Она сделала первый шаг. Пусть маленький, пусть под подозрением, но он сам предложил пойти с ней. Вечером будет проверка. И от того, как встретит их Никанорыч, зависит многое.

Она принялась мыть посуду, тихонько напевая под нос мелодию, и впервые за долгое время на её губах появилась слабая, робкая улыбка.

 Натали решила попробовать повторить в точности тот самый первый визит Сергея и той, другой Натали в ресторан Никанорыча. Тот визит, который когда-то стал поворотным в их судьбе. Правда, сейчас Сергей сам зашёл за ней, и они отправились в ресторан вместе, а не так, как тогда — когда Натали встретила его после лекций у университета. «Но это мелочи», — решила она .

Сергей ждал её у дверей, в строгом пальто и шляпе, с тростью в руке. Он выглядел таким родным и одновременно чужим в этой своей официальной, немного надменной маске. Натали улыбнулась ему, и он, кажется, смутился — чуть заметно, но она уловила.

Они вышли на улицу. Вечерняя Москва 1929 года дышала холодом и сыростью. Неровный свет редких фонарей отражался в лужах. Сергей предложил доехать на трамвае. В вагоне было тесно и накурено. Тогда, в прошлый раз, он взял её за руку, чтобы она не упала при резком толчке. И эта случайная близость многое решила. Натали ждала, искоса поглядывая на его руку. Но Сергей был в перчатках, держался за поручень и даже не смотрел в её сторону. Ей стало немного грустно. «Будем считать, что это тоже мелочи», — подбодрила она себя. Главное впереди.

В ресторане Никанорыча было уютно и шумно. Пахло жареным мясом, свежими булками и лёгким табачным дымом. Их проводили к столику в углу, с плюшевым диванчиком и скатертью в клетку. Сергей галантно отодвинул для неё стул, сам сел напротив.

— Что вам заказать, Натали? — спросил он с той вежливой холодностью .

— Водку, — смело ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Как и себе.

Сергей поперхнулся воздухом. Он явно ожидал, что барышня попросит лимонаду или, на худой конец, сладкого вина. Но водку? Вместе с ним? Это было... неожиданно. И, чёрт возьми, вызывающе. Но он кивнул официанту и повторил заказ.

Когда принесли графинчик и закуску, Сергей разлил прозрачную жидкость по рюмкам и поднял свою:

— Давайте выпьем за встречу.

— Хорошо, — кивнула Натали, но не спешила чокаться. — Только предлагаю выпить на брудершафт. Чтобы уже, наконец, перейти на «ты». А то всё «вы» да «вы» — как чужие.

Он усмехнулся. Дерзкая девица. Но в этой дерзости было что-то подкупающее.

— Можно, — согласился он.

Они чокнулись, выпили. Водка обожгла горло, разлилась теплом в груди. Натали замерла в ожидании. По традиции, после брудершафта полагался поцелуй. Она ждала, что Сергей встанет, подойдёт к ней, наклонится... Но он сидел как вкопанный, с рюмкой в руке, и, кажется, даже не собирался шевелиться.

Она подождала секунду, другую, потом возмущённо посмотрела на него:

— А скрепить это поцелуем? Традицию надо соблюдать!

Видя, что он и не думает вставать со стула, Натали решительно поднялась сама, обогнула столик и, прежде чем он успел опомниться, наклонилась и поцеловала его в губы. Поцелуй был нежным, но настойчивым. Она чувствовала, как он напрягся, как пахнет от него одеколоном , как дрогнули его губы под её губами.

Сергей ошалело смотрел на неё, когда она отстранилась. В голове у него творилось нечто невообразимое. Эта женщина... Она вела себя так, словно имела на него все права. Словно они были знакомы тысячу лет. Словно... Словно она действительно была его женой. Он открыл рот, но смог выдавить только:

— Неплохо...

Натали удовлетворённо улыбнулась и вернулась на своё место. Водка приятно согревала изнутри, прибавляя смелости и раскованности. «А теперь надо спеть для него», — решила она. Именно пение когда-то стало ключом к его сердцу. Та Натали, местная, покорила его именно голосом.

Она оглядела зал. Музыканты в углу наигрывали что-то модное, фокстрот. Она не знала, как выглядит Никанорыч, но решила, что сцена — её главный козырь. Натали поднялась, подошла к оркестру и что-то негромко сказала пианисту. Тот удивлённо пожал плечами, но кивнул. Она взяла со стойки забытый кем-то микрофон  и вышла в центр небольшого пространства, которое здесь называли сценой.

Она многозначительно посмотрела на Сергея и запела. Негромко, почти интимно, но так, что первые же ноты заставили зал притихнуть:

— Расставаньям и потерям я не верю, я не верю.Я в любовь земную верю и в бессмертие души.Я таким тебя узнала, о тебе всю жизнь мечтала,И подругам всем сказала, что ты лучший из мужчин...

Голос её лился свободно и чисто, без всякого аккомпанемента — пианист, опомнившись, подхватил только со второго куплета, но и без него это звучало завораживающе. Мелодия была странная, нездешняя, слова — простые, но пронзительные. Посетители замерли с вилками в руках. Кто-то уронил салфетку. Официант застыл с подносом.

Сергей смотрел на неё во все глаза. Это была уже не та растерянная, неуверенная женщина, что стояла вчера у его двери. Это была... сирена. Колдунья. Она пела для него, только для него, и весь зал был лишь свидетелями этого таинства. Сердце его колотилось где-то у горла.

Когда она закончила, в зале повисла тишина — а потом взорвалась шквалом аплодисментов. Свистели, кричали «браво!», стучали вилками по бокалам. Натали улыбнулась, раскрасневшаяся, счастливая.

— Могу и ещё! — крикнула она в зал, и снова запела, уже смелее, глядя прямо на Сергея:

— Я к нему поднимусь в небо, я за ним упаду в пропасть,Я за ним извини, гордость, я за ним одним, я к нему одному...

В зале стояла абсолютная тишина. Люди затаили дыхание. Они не понимали, что она поёт только для одного человека, того самого, что сидит за угловым столиком, — поёт о том, что готова на всё ради него. Но они чувствовали эту невероятную энергию, эту страсть, эту отчаянную нежность. И снова, когда она замолкла, грянул гром оваций.

Натали вошла в раж. Она пела ещё и ещё:

— Как-нибудь, где-нибудь, с кем-нибудь всем нам быть суждено... ; Не делайте мне больно, господа... Хочу туда, хочу скорей к нему.

Последние слова она произнесла почти шёпотом, глядя в глаза Сергею, и в этом шёпоте было столько мольбы и надежды, что у него перехватило дыхание.

Она вернулась к столику под оглушительные аплодисменты, тяжело дыша, сияющая. Сергей смотрел на неё так, словно видел впервые. И, пожалуй, так оно и было.

— Это... это было невероятно, — выдохнул он. — Откуда вы... ты знаешь эти песни? Я никогда такого не слышал.

— Из будущего, Серёжа, — просто ответила она. — Там много таких песен.

Он хотел что-то сказать, но тут к их столику подошёл невысокий плотный мужчина в белом фартуке поверх дорогого костюма, с пышными усами и умными, хитроватыми глазами.

— Сергей Львович, дорогой! — расплылся он в улыбке. — Давно не заходили! А я смотрю, вы с прекрасной дамой, и дама эта так поёт — душа радуется!

Он протянул руку Сергею, пожал, потом с интересом уставился на Натали.

— Познакомьте же меня со своей спутницей, Сергей Львович! Талант такой пропадать не должен, надо его холить и лелеять!

Сергей удивлённо перевёл взгляд с Никанорыча на Натали и обратно.

— Как, Степан Никанорыч, разве вы не знакомы? — спросил он, чувствуя, как внутри зашевелилось нехорошее предчувствие.

— Познакомишь — будем знакомы, — добродушно ответил ресторатор. — А пока, увы, не имел удовольствия.

Сергей похолодел. Натали же сказала ему, что знает Никанорыча, что они с ним в прекрасных отношениях, что он подавал им особенный плов... А он её не знает! Выходит, она солгала? Или... или это та самая линия времени, где всё иначе? Голова шла кругом.

Натали, впрочем, ничуть не смутилась. Она грациозно подала руку ресторатору.

— Натали, — просто сказала она. — Очень приятно познакомиться, Степан Никанорыч. Сергей мне так много о вас рассказывал! Особенно о вашем фирменном плове. Говорят, вы готовите его только для самых близких?

Никанорыч просиял:

— Для близких — да! И для таких талантливых красавиц, как вы, — сделаю исключение. Сей момент распоряжусь!

Он умчался на кухню, а Сергей всё смотрел на Натали с недоумением.

— Ты сказала, что знаешь его, — тихо произнёс он.

— Я знаю его, Серёжа, — спокойно ответила она. — В моём времени. В моей жизни. А здесь он меня не знает. Потому что мы с тобой ещё не были здесь вместе. Та, другая я, ещё не привела тебя сюда. Понимаешь?

Он не понимал. Совсем. Но почему-то уже не хотел спорить. Слишком сильно было впечатление от её пения. Слишком сладко горела водка в крови. Слишком близко сидела она, такая тёплая, живая, настоящая.

Плов и правда оказался восхитительным. Они выпили ещё, разговорились. Сергей расслабился, отпустил свой скептицизм, и теперь они болтали легко и свободно, словно старые друзья. Он рассказывал о своих лекциях, о студентах, о научных спорах с коллегами. Она слушала с неподдельным интересом, задавала вопросы, смеялась его шуткам. И он поймал себя на мысли, что ему с ней хорошо. Удивительно, необъяснимо, но хорошо.

Когда они вышли из ресторана, ночная Москва встретила их морозной свежестью. Но Натали предложила пройтись пешком .

— Ты замёрзнешь, — запротестовал он .

— Хочется подышать после дымного зала ресторана — настаивала Натали .

— А ты... ты сегодня была чудо как хороша. Я до сих пор под впечатлением, — улыбаясь произнес Сергей.

Они пошли пешком, не спеша, по пустынным улицам. Сергей был изрядно навеселе, языки развязались.

— Знаешь, Натали, — говорил он, слегка заплетающимся языком, — я ведь сначала думал, что ты авантюристка. Что тебя подослали мои знакомые, чтобы меня женить. Такое уже пытались проделывать. Но после сегодняшнего... Ты не играешь. Так не играют. Ты... ты веришь в эту историю. Или я схожу с ума, или в ней что-то есть.

— В ней есть правда, Серёжа, — тихо ответила она. — Вся моя правда.

— И ты... ты правда меня любишь? — спросил он вдруг, останавливаясь и глядя ей в глаза. — Того, старого?

— Тебя, — сказала она. — Любого. Ты — это ты. И я хочу, чтобы у нас всё получилось. Здесь. Сейчас.

Он молчал, переваривая. Потом взял её за руку — наконец-то, сам! — и они пошли дальше.

Дома, в прихожей, он помог ей снять пальто и задержал её руку в своей.

— Натали... — начал он, но она мягко высвободилась.

— Всё потом, Серёжа. Ты устал, я устала. Давай завтра.

Она ушла в ванную, приняла душ, и уже собиралась лечь, как вдруг в дверь постучали.

— Натали, открой! — раздался голос Сергея. Хриплый, нетерпеливый.

— Серёжа, иди спать, — устало ответила она.

— Но ты же сама хотела! — настаивал он. — Разве ты не за этим приехала? Ты же сама меня целовала, сама пела... Открой!

— Я приехала не за этим, — твёрдо сказала она. — Вернее, не только за этим. Иди спать, Серёжа.

Он замолчал, но через секунду раздался звук — он пытался открыть дверь силой. Ручка задрожала.

— Даже если ты сломаешь эту дверь, — громко сказала Натали, — меня тебе не сломить. Повторяю — иди спать.

За дверью повисла тишина. Потом послышался тяжёлый вздох, шаркающие шаги, хлопнула дверь его спальни. Всё затихло.

Натали легла в постель и уставилась в потолок. Глаза щипало от слёз, которые она сдерживала. Всё идёт не так. Он поддаётся, но не так, как надо. Он хочет её, но не той любовью, которую она ищет. Или она слишком торопит события? Ведь тогда, в прошлый раз, всё было иначе. Тот Сергей был нежнее, терпеливее... Или это она приукрашивает воспоминания?

В комнате Сергея тоже не спали. Он лежал на спине, глядя в темноту, и пытался понять, что с ним происходит. Эта женщина сводила его с ума. Её голос, её глаза, её запах, её смелость... Она была не похожа ни на одну из тех, кого он знал. Она была загадкой, которую хотелось разгадывать снова и снова. Но почему она не открыла? Он же чувствовал, что она хочет его, что между ними есть искра. Или ему показалось?

И вдруг его осенило. Она не просто хочет его. Она хочет, чтобы он полюбил её. По-настоящему. Не как случайную женщину на ночь, а как ту, единственную. И если он сейчас сломает дверь, он всё испортит. Она права. Он должен ждать.

Он повернулся на бок и закрыл глаза. Завтра. Завтра он попробует.

Сергей, проснувшись, открыл глаза и увидел Натали, находившуюся в его комнате. Она была в своей серой шубке и смотрела в окно, видимо, не решаясь его будить. Заметив, что он проснулся, оглянулась и произнесла:

— Вот зашла попрощаться. Сначала я хотела уйти тихо, по-английски, но решила, что это будет как-то не по-человечески.

— Позволь мне сначала одеться. А потом мы поговорим. А пока... Я бы очень хотел, чтобы ты опять сварила мне тот чудный кофе, что и вчера, — смущённо, но назидательно сказал Сергей.

Натали, несколько подумав, просто произнесла:

— Хорошо. Но я уже всё для себя решила, — и вышла из комнаты, направляясь на кухню.

— И что же ты для себя решила? — спросил Сергей, наслаждаясь приготовленным ею кофе.

— Что мне надо уйти от тебя, из этой квартиры, — печально сказала Натали.

— Это почему же? Из-за того, что я вчера ломился к тебе? Или я с пьяну наговорил лишнего? Так не стоит принимать это всерьёз, — Сергей произнёс это с мягкой, почти насмешливой интонацией и тепло улыбнулся Натали.

— Не совсем так, Серёжа. А по поводу того, что ты ломился... У нас даже песенка есть: «С тобою вечер провела, теперь смотрю как на дебила. Ведь я, конечно, б не дала, но попросить-то можно было?»

Сергей расхохотался после этих строк:

— Значит, звания «дебила» я не заслужил... Ну, уже хорошо. Я могу обещать, что больше так ломиться к тебе не стану, если только ты сама не откроешь мне дверь.

— Даже не в этом дело. До меня только сейчас дошло, как верно ты мне сказал, что я для тебя чужой человек. И ты действительно не обязан подстраиваться под мою боль и любовь. Но я хочу сказать, что, несмотря ни на что, я бы снова и снова позвонила в твою дверь, чтобы увидеть тебя. Даже хотя бы для того, чтобы понять, что ты далёк от моего мужа, что ты не тот Сергей, с которым мы были близки. В конце концов, я даже довольна, что ты узнал меня. Узнал, что существует женщина, которая настолько любила своего мужа, что не смирилась с его кончиной и... «Я за ним поднимусь в небо, я за ним опущусь в пропасть», — тихо пропела она последние строки.

— Натали, к сожалению, мне пора идти в университет. Но я очень и очень прошу тебя не уходить. Даже за эти несколько часов ты произвела на меня сильное впечатление. Мы попали в непростую ситуацию. Давай попытаемся разрешить её.

Сергей допил кофе, поставил чашку на стол и внимательно посмотрел на Натали. В его взгляде, сквозь утреннюю сонливость, проступила та самая профессорская мудрость, которая годами оттачивалась в лекционных аудиториях и жизненных передрягах.

— Послушай меня внимательно, — начал он спокойно, но твёрдо. — То, что ты сейчас чувствуешь — это не слабость и не каприз. Это называется «послевкусие откровения». Вчера вечером мы с тобой, пусть и под воздействием вина, сломали стену. Ты увидела во мне не просто лицо из прошлого, а живого человека, который, как оказалось, способен тебя ранить. А я, — он слегка усмехнулся, — я увидел в тебе не тень твоего мужа, а живую женщину с такой силой любви, которую редко встретишь.

Он отодвинул чашку и подался вперёд, опираясь локтями о стол.

— Ты говоришь, что я не обязан подстраиваться под твою боль. И это правда. Но есть одно «но», которое ты, как умная женщина, упускаешь. Я не обязан подстраиваться, но я, как человек, который старше тебя и, поверь, многое пережил, хочу тебе кое-что объяснить. Бегство — это не решение. Ты хочешь уйти сейчас, потому что испугалась. Испугалась не меня, а того, что я вдруг стал для тебя не просто «тем Сергеем», а кем-то большим. Тем, кому ты открылась.

— Серёжа, я не боюсь, я просто... — попыталась вставить Натали.

— Боишься, — мягко перебил он. — И это нормально. Я профессор, Натали. Я двадцать пять лет наблюдаю за молодыми людьми, которые в панике пытаются сдать курсовую или признаться в любви. И те, кто убегает, всегда проигрывают. Ты хочешь уйти от меня, чтобы снова остаться одной со своей памятью? Чтобы снова варить кофе для призраков? Я не предлагаю тебе забыть мужа. Боже упаси. Я предлагаю тебе остаться здесь и... подружиться с реальностью.

Он встал, подошёл к окну и раздвинул шторы, впуская в комнату больше света.

— Посмотри. Утро. Обычное серое утро. За окном люди спешат на работу, студенты бегут в аудитории, дворники убирают снег . Жизнь продолжается. И твоя жизнь, как бы больно это ни звучало, тоже должна продолжаться. Не вместо него, а вместе с памятью о нём.

Сергей обернулся и посмотрел на неё с той особенной, тёплой улыбкой, которая так контрастировала с его вчерашним состоянием.

— Я прошу тебя остаться не как мужчина, который ждёт от тебя продолжения вчерашнего вечера. Я прошу тебя остаться как человека, которому... не всё равно. Мне нужно в университет, это правда. Но когда я вернусь, я хочу, чтобы мы поговорили. По-человечески. Без надрыва и без попыток сбежать по-английски. Останься. Поспи, почитай книги с моей полки, посмотри в окно. Просто побудь. А вечером мы решим, что делать дальше. Вместе.

Он замолчал, давая ей время переварить сказанное.

— Ты можешь сейчас сказать, что это всё профессорские заклинания, — добавил он с хитринкой в голосе. — Но поверь моему опыту: самые важные решения в жизни принимаются не в коридоре, с чемоданом в руке, а за чашкой остывшего кофе, когда уже некуда спешить.

Натали молчала, теребя пуговицу на шубке. В её глазах боролись решимость уйти и усталость от этой решимости. Наконец она тихо спросила:

— А если я останусь... Что тогда? Ты же понимаешь, что я здесь не просто так. Я... я искала тебя. Вернее, его. Я думала... я была уверена, что, оказавшись здесь, я найду его. А нашла тебя. И вы так похожи, и в то же время... ты другой.

Сергей внимательно посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло понимание.

— Ты хочешь сказать, что совершила невозможное. Переместилась во времени, чтобы вернуть свою любовь? — Он покачал головой, но не с насмешкой, а с искренним удивлением. — Натали, я даже представить себе не могу, каково это — любить настолько сильно, чтобы пойти на такое.

Она подняла на него глаза, полные слёз и надежды одновременно.

— Я не знаю, Сергей. Может быть, я сошла с ума. Может быть, это просто сон. Но если это сон... я не хочу просыпаться. Я хочу быть рядом с тобой. Хотя бы попытаться понять, есть ли в тебе что-то от него.

Сергей подошёл к ней и мягко, но решительно взял её за руку.

— Тогда оставайся. Не ради прошлого, которого у нас с тобой нет. Не ради будущего, которое ты уже прожила с ним. Оставайся ради сегодняшнего утра. Ради этого кофе. Ради того, чтобы мы могли просто поговорить, не убегая друг от друга.

Он отпустил её руку и направился к двери, но на пороге обернулся.

— Я вернусь часа в четыре. А ты... подумай. Не о нём. О себе. Заслуживаешь ли ты того, чтобы перестать быть тенью? И если да, то мы обязательно что-нибудь придумаем.

— Мой Сергей был мудрым. И я всегда прислушивалась к его этой мудрости. Это я подозреваю и тебе присуще. Хорошо.  Я останусь... Пока.

Дверь за ним закрылась, а Натали осталась стоять посреди кухни, вдруг осознав, что впервые за долгое время ей не хочется немедленно бежать.

Домработница Глаша закончила уборку и ушла , восстановив тишину в квартире. Натали посмотрела в окно — там как в песне то дождь, то снег. Поэтому на улицу выходить не хотелось. До прихода Сергея было не меньше трех часов. Она взяла первую попавшуюся книгу и попробовала читать. Но не читалось. Она села в кресло с ногами и задумалась. Вспомнился период, когда она была еще со своим Сергеем. Они тогда только вернулись из отпуска , в котором познакомились с Кириллом и его женой Мариной. Она тоже еще не знала, что эта поездка в горы будет их последней совместной поездкой.



...Ну вот мы и дома, — устало произнесла Натали, переступая порог квартиры после долгой дороги.

— Да, — отозвался Сергей, сгружая чемоданы в прихожей. — Сейчас лёгкий ужин — и спать. Завтра на работу.

Утром Натали, едва продрав глаза, первым делом открыла дверь в комнату Николаши. Её сын от первого брака должен был сегодня вернуться от отца, и к его приезду следовало прибраться. Шум пылесоса разбудил Сергея, но ему, как всегда по выходным, было лень вставать, и он ещё немного понежился в постели, прислушиваясь к привычным домашним звукам. Натали не мешала — скоро ему предстояло, преодолевая московские пробки, спешить на лекции в институт. Однако, когда она вошла в спальню, Сергей уже сидел на кровати, взъерошенный и задумчивый.

За завтраком, как бы между прочим, он объявил:

— Я намерен уволиться с работы.

Натали замерла с чашкой в руках, удивлённо вскинув брови:

— Ты хочешь найти другую?

— Нет. Я намерен уйти на пенсию, — твёрдо произнёс Сергей, наблюдая за её реакцией.

— На пенсию? — переспросила она, пытаясь осмыслить. — Но... Серёжа, ты думаешь, мы сможем тогда потянуть ипотеку? — в голосе её зазвучала тревога.

— Не волнуйся напрасно, я всё устрою. Пусть тебя не заботит эта ипотека, — он говорил уверенно, но что-то в его тоне показалось Натали странным. Она  знала, что Сергей уже давно тайком погасил весь долг .

Натали не стала донимать его расспросами об ипотеке, но не удержалась:

— А чем ты будешь заниматься на пенсии? Не заскучаешь без дела?

— Там видно будет, — отрезал он, давая понять, что разговор окончен. Ему хотелось просто отдохнуть, выдохнуть после долгих лет работы.

По возвращении в офис Натали зашла к Миле — менеджеру, оформившей ей эту путевку — с благодарностью за организованный отпуск и кратким «отчётом» о впечатлениях. Девчонки, её подчинённые, тоже донимали ее , расспрашивая о горах и водопаде. Натали охотно делилась, но старательно обходила тему странного знакомства с петербургской парой. Да и с Сергеем они ни разу не возвращались к тем дням: ни к Марине, ни к Кириллу, словно горная идиллия осталась где-то в параллельной реальности. Кирилл, кстати, так и не позвонил в октябре, как обещал при расставании. Натали быстро забыла о его существовании — повседневная рутина затягивала.

Но в начале ноября, под вечер, когда она уже собиралась уходить с работы, раздался звонок.

— Натали? — раздался в трубке чуть хрипловатый, но знакомый голос. — Это Кирилл. Помните меня?

Она удивилась, но ответила приветливо. Кирилл объяснил, что только что приехал в Москву по делам, и спросил, не против ли она встретиться. Натали не капризничала — через час они уже сидели в уютном кафе неподалёку от её офиса.

Кирилл пришёл с небольшим букетом осенних астр, что слегка смутило Натали. За чашкой кофе он, между прочим, сообщил, что расстался с Мариной. Вернее, она сама нашла себе какого-то молодого человека и укатила с ним за границу. Но отцовская фирма осталась за Кириллом, и его это вполне устраивало. Приёмку объекта, из-за которой он и должен был приехать ещё в октябре, перенесли на ноябрь, поэтому он только сейчас смог позвонить.

— А я уж и забыла о вашем обещании, — улыбнулась Натали, стараясь не придавать значения его вниманию. — Дела закружили.

— Как Сергей? — спросил Кирилл, скорее из вежливости, но в глазах его мелькнуло что-то, чего Натали предпочла не заметить.

— У нас всё хорошо, — как можно убедительнее ответила она. — Он вышел на пенсию, наслаждается заслуженным отдыхом.

Она не могла сказать ему правду: что последнее время между ними словно пробежала чёрная кошка. Сергей стал замкнутым, раздражительным, часто молчал, уставившись в одну точку. Натали терялась в догадках, но не решалась допытываться — боялась нарваться на грубость или ещё большее отчуждение. Она надеялась, что это временно, что усталость или возрастной кризис пройдут.

При прощании Кирилл задержал её руку в своей чуть дольше положенного.

— Рад был повидать вас, Натали, — сказал он, и добавил, то ли в шутку, то ли всерьёз: — Знаете, я бы не хотел с вами расставаться.

Натали перевела всё в шутку, рассмеявшись, и попросила проводить её до дома. У подъезда она махнула рукой вверх:

— Вон наши окна светятся, на семнадцатом этаже, где терраса.

Кирилл запомнил.

На Новый год Натали неожиданно получила свёрток с курьером — небольшую статуэтку с видом Петербурга и открытку с подписью: «С наилучшими пожеланиями, Кирилл». А первого января он позвонил лично, поздравил и её, и Сергея, чем вызвал у Сергея лёгкое недоумение — они ведь едва были знакомы.

На Восьмое марта Кирилл прислал огромный букет алых роз. Дверь курьеру открыл Сергей. Он стоял с этим пышным, пахнущим весной великолепием и смотрел на Натали с плохо скрываемым раздражением.

— Это опять твой Кирилл? — спросил он, протягивая цветы.

— Да, — просто ответила Натали, читая открытку. — Очень мило с его стороны.

— Мило? — буркнул Сергей и ушёл в комнату, хлопнув дверью.

Натали вздохнула. Она чувствовала, как в их дом вползает что-то чужое, липкое, но не знала, как этому противостоять.

А первого мая, вернувшись вечером от приятельницы, она застала на кухне странную картину: Сергей и Кирилл сидели за столом, заставленным пустыми бутылками и тарелками с закусками. Оба были изрядно навеселе, оживлённо о чём-то спорили и, кажется, даже не заметили, как она вошла.

Натали застыла на пороге, чувствуя, как внутри всё холодеет. Кирилл, увидев её, расплылся в пьяной улыбке:

— А вот и наша хозяюшка! А мы тут с Сергеем Львовичем... философствуем! Присоединяйтесь!

Сергей поднял на неё мутноватый взгляд и ничего не сказал.

Натали заставила себя радушно улыбнуться, хотя в душе закипала глухая, тяжёлая обида. Она не знала, что это лишь начало.

После той встречи в кафе Кирилл понял: пропал. В свои сорок лет, успешный, циничный, прошедший и огонь и воду, он чувствовал себя нашкодившим мальчишкой. Разрыв с Мариной оказался не таким уж болезненным — брак трещал по швам давно, её измена стала лишь формальностью. Но Натали... Она вошла в его жизнь внезапно, как луч солнца в пасмурный день, и он никак не мог выбросить её из головы.

Сначала он пытался искать замену. Несколько месяцев он встречался с разными женщинами — блондинками, брюнетками, высокими, миниатюрными, — но всё было не то. Одни слишком громкие, другие слишком скучные, третьи слишком правильные. Ни одна не обладала этой особенной, хрупкой и одновременно тёплой аурой, которая исходила от Натали. Ни одна не смотрела на мир с таким доверчивым любопытством, не улыбалась той робкой, но такой искренней улыбкой.

В конце концов он решился. Зачем искать призрачное подобие, когда существует оригинал?

Букеты, подарки, случайные звонки "просто узнать, как дела" — всё это было прелюдией. Он понимал, что поступает подло, разбивая чужую семью, но страсть затмевала разум. Сергей казался ему каким-то... потухшим. Уставшим. Недостойным такого сокровища. Кирилл видел, как загораются глаза Натали, когда она говорит о сыне, о работе, о чём угодно, но только не о муже. Значит, там уже трещина. Значит,  у меня есть у шанс  . И он решился на отчаянный шаг.

Сергей Львович не сразу понял, что с ним происходит. Пенсия, которую он так ждал как освобождения, обернулась пустотой. Исчез привычный ритм, исчезли коллеги, исчезло ощущение нужности. Он целыми днями сидел дома, смотрел телевизор, читал газеты и всё чаще ловил себя на мысли, что Натали его раздражает.

Она была слишком... правильной. Слишком заботливой. Слишком предсказуемой.

А в голове, как навязчивый мотив, всплывал другой образ. Марина.

Тот вечер в горах... Он до сих пор помнил каждую деталь. Как она вошла в его комнату безо всякого предлога , как сама потянулась к нему, как он, дурак, поддался минутной слабости. А главное — что было потом. Когда Натали, привлечённая шумом, подошла к двери и всё слышала. Когда Марина, вместо того чтобы прикрыть их обоих, нагло усмехнулась.

Он помнил, как умолял её тогда:

— Соври ей! Скажи, что ничего не было! Ну пожалуйста!

А Марина, поправляя волосы перед зеркалом, насмешливо обернулась:

— Что мне будет за моё молчание?

— Чего ты  хочешь? — растерянно переспросил он.

— Тебя, — просто ответила она. И ушла, оставив его в полном смятении.

Он тогда не поддался. Пресек все её намёки, сделал вид, что ничего не было, что та ночь — случайность, ошибка. Но Марина осталась в нём, как заноза. Её образ — смелый, яркий, бесстыдный — преследовал его. Рядом с ней Натали казалась блёклой, тихой, домашней. Слишком правильной. Слишком предсказуемой.

И главное — Натали так и не простила его до конца. Она осталась, но между ними словно треснуло что-то важное. Она больше не смотрела на него с прежним доверием, не смеялась его шуткам, не тянулась к нему по ночам. Жила рядом, но отдельно. И эта трещина с месяцами  только расширялась.

Сергей понимал, что сам виноват. Но вина эта не сближала, а отдаляла. Ему было стыдно, и от стыда он становился раздражительным, замкнутым. Чем больше Натали старалась быть хорошей женой, тем сильнее его это бесило — потому что напоминало о том, какую боль он ей причинил.

И тут появился Кирилл с его взглядом, с его предложением.


Тот майский вечер, когда Натали застала их на кухне, стал переломным. Она вернулась от приятельницы и обомлела: Сергей и Кирилл сидели за столом, заставленным пустыми бутылками, и о чём-то оживлённо спорили. Оба были изрядно навеселе.

Натали заставила себя улыбнуться, но внутри всё кипело. Она помогла Кириллу раздеться, проводила на кухню, а когда поняла, что он в таком состоянии не сможет никуда ехать, твёрдо сказала:

— Оставайтесь ночевать. Я постелю вам на кухне.

Кирилл попытался возражать, но Натали была непреклонна. Сергей молчал, хмуро глядя в стол.

Она принесла подушку, плед, постелила на раскладушке, которую достали из кладовки. Кирилл бормотал благодарности, но она лишь отмахнулась:

— Утром разберёмся. Спокойной ночи.

Сама она ушла в спальню, но не спала. Лежала, глядя в потолок, и слушала, как за стеной перешёптываются мужчины. А потом до неё донеслись обрывки разговора.

— ...люблю её, понимаешь? — горячо шептал Кирилл. — Не так, как ты, по привычке. А по-настоящему!

— А я и не спорю, — глухо отвечал Сергей. — Забирай, если сможешь. Мне уже всё равно.

Натали замерла, прижав ладонь ко рту. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ты серьёзно? — не верил Кирилл.

— А чего ты хочешь? — в голосе Сергея звучала усталая злость. — Я ей изменил, она знает. Простить не может. Живём как соседи. Может, правда, с тобой ей будет лучше?

Дальше Натали не слушала. Она лежала, глядя в темноту, и чувствовала, как внутри всё обрывается. Значит, вот как он на самом деле к ней относится? Значит, все эти годы — лишь привычка?

Утром она встала раньше всех. Тихо собрала небольшую сумку — самое необходимое. Написала записку сыну, объясняя, что уезжает ненадолго по делам. Потом зашла на кухню, где Кирилл уже проснулся и сидел, взъерошенный, сжимая в руках чашку остывшего чая.

— Я поеду с вами, — сказала она ровно. — Если предложение ещё в силе.

Кирилл поднял на неё глаза, не веря своему счастью.

— Натали... ты уверена?

— Нет, — честно ответила она. — Но оставаться здесь я больше не хочу и не  могу.

Когда Сергей вышел из спальни, квартира уже была пуста. Только на кухонном столе лежала записка: "Прощай, Серёжа. Ты сам этого хотел".

Он долго стоял, сжимая бумажку в руке, и пытался понять, что натворил. А потом вспомнил ту ночь в горах, Марину, свой позор и трусость — и понял, что получил по заслугам.

В поезде Натали сидела у окна и смотрела, как уплывают назад московские огни. Кирилл молчал, боясь спугнуть это хрупкое чудо.

— Я не обещаю вам любви, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Я еду, потому что мне больно. Потому что гордость не позволяет вернуться. Вы понимаете?

— Понимаю, — кивнул Кирилл. — Я подожду. Сколько надо — столько и подожду.

Она обернулась и впервые за долгое время посмотрела на него внимательно. Хорошее лицо. Честное. Может, и правда, судьба даёт второй шанс?

А за окном проплывали полустанки, и Натали вдруг подумала: "Интересно, а в том Петербурге, куда мы едем, есть такие же зелёные диваны, как у нас дома?"

И заплакала.

Кирилл осторожно накрыл её руку своей и не отпускал до самого утра.

Сергей пришёл в себя только через неделю. Бросился искать, звонить, но Натали сменила сим-карту. Только через общих знакомых до него дошло: она в Петербурге. Живёт у Кирилла. Работу нашла. Вроде бы даже улыбаться начала.

А он остался один на зелёном диване, который помнил всё. И каждый вечер смотрел на телефон, надеясь на звонок, которого не будет.

Марина? О ней он вспоминал редко. И чем дальше, тем яснее понимал: была не заноза, а мираж. А настоящее, живое, тёплое — ушло.

Исчезло  в тот самый майский день, когда он оказался слишком пьян и слишком глуп, чтобы это удержать.

даже эти пятнадцать лет, проведенные вдали от Сергея , не смогли по-настоящему заставить забыть его . Это трудно объяснить, но он  был как бы законсервирован до поры до времени в самом укромном уголке ее души. Как дорогая книга, которую убрали на дальнюю полку, зная, что когда-нибудь настанет час, и ты снимешь ее, чтобы перечитать.

Первый год с Кириллом... Он держался безукоризненно корректно. Он не торопил ее, хотя она  видела, как ему трудно дается это терпение. Он боялся спугнуть ее доверие. И он был прав. У нее даже мысли не было, чтобы лечь с ним в одну постель. Натали  все еще принадлежала Сергею , даже не осознавая этого до конца.

 А потом наступил Новый год. Кирилл  повез Натали  в Швейцарию. Собралась неплохая компания его приятелей, шумная, легкая, беззаботная. Они  жили в небольшом кемпинге, затерянном в горах. И там, в камине, под завывание вьюги за окнами, которое заглушало все лишние мысли,  она вдруг почувствовала, как лед внутри нее  тает. Это было похоже на оттепель посреди белого безмолвия. Кирилл был на седьмом небе. А Натали , видя его искреннюю, почти детскую радость, сама невольно заразилась ею. Это было не всепоглощающее пламя страсти, а скорее благодарное тепло. Из поездки они  вернулись уже как муж и жена. Не в юридическом смысле, а в том, что принято называть семьей.

Они  достаточно хорошо ладили. У них  была тихая, уютная гавань. Ссор не было, не то что скандалов. Кирилл даже шутил по этому поводу: "Все положенные мне скандалы в этой жизни я отработал с Мариной" . С ним было легко и спокойно. Натали  думала, что так и пройдет ее  жизнь — в этом покое и предсказуемости.

А потом пришла пенсия. Время, которое должно было стать временем отдыха, вдруг стало временем подведения итогов. И тут позвонил Николаша. Он никогда раньше не упоминал о Сергее , словно между ними был заключен негласный пакт о ненападении на прошлое. А тут его голос в трубке дрогнул, и он сказал просто: «Мама , Сергея не стало. Тебе надо приехать, вступить в наследство». Вступление в наследство... Смешно. Она  вступала не в квартиру, а в свое собственное прошлое.

Она  сообщила об этом Кириллу. Он, кажется, понял. Или сделал вид, что понял . И она  поехала в Москву .

С каким трепетом она  заходила в нашу в ту квартиру!  Это не передать словами. Запах пыли, его книг, его парфюма ,  который, казалось, въелся в стены. В прихожей все еще висело его  старое пальто .. Казалось, что  она  сейчас открою дверь в кабинет и увижу его , сидящего за компьютером, в своем любимом халате , с вечно недовольным видом, потому что его отвлекали   от работы.

Натали не могла заставить себя разбирать вещи. Просто ходила по комнатам, трогала корешки книг, проводила пальцем по пыльной столешнице. И в один из вечеров, разбирая ящик его  письменного стола, она  наткнулась на ту самую розовую тетрадь. Сергей   как-то рассказывал ей  о ней, когда они  только познакомились?  Она тогда не придала значения. А тут... Натали  села в его кресло, включила старую лампу с зеленым абажуром и прочитала ее от корки до корки.

Так она  узнала о портале. О мартовском дне, в который та Натали  ничего не подозревая, наткнулась на него тогда, когда пришла на собеседование.  До даты, обозначенной в тетради, оставался почти год. Целый год! И этот год стал самым странным в жизни Натали . Он был наполнен только думами о Сергее . Она  жила в Москве, в своей  квартире, но мыслями была уже не в своем времени. Она  уже "видела" это как наяву: как она  поднимается по лестнице, звонит в дверь с табличкой "Профессор Писаревский", и он  открывает  ей . Она  уже всеми мыслями была у него, в его 1929 году. Она  представляла его  удивление, его  радость. И ей  было все равно, как это объяснять, возможно ли это. Она  просто знала, что должна попытаться.

Оставалось дело за малым — найти портал . Натали  пошла тем же путем, что был описан в тетради. Она  стала обзванивать все подряд конторы, предлагающие работу по найму, которые находила в старой прессе, и обходить их. Она  искала то самое место, то самое здание, тот самый день. Это было безумием. Она чувствовала себя сумасшедшей. Но внутри  ее горел огонек, который гнал ее вперед.

Она  обошла десятки адресов. Видела сотни равнодушных лиц. И уже начала отчаиваться. Но вдруг ... Вдруг  она  открыла  обшарпанную двери в старом  переулке, и мир вокруг поплыл. Гул машин стих, запахло иначе, свет стал мягче. И она  поняла: получилось. Она здесь. У него , в  его времени.

Натали поднялась с кресла и опять подошла к окну. Дождь кажется прекратился. Она переместилась в кухню , сделала себе кофе  и услышала лязганье ключа в двери — пришел Сергей.

Как  ты ? Основательно промок? Или зонтик спас? — спросила она вошедшего Сергея, принимая у него мокрый зонт и стряхивая капли на пол.

— Да уж… Погода… Весенняя, — усмехнулся Сергей Львович, стягивая с себя пальто. Настроение у него, вопреки серости и слякоти за окном, было на удивление хорошим. Он поймал себя на мысли, что её присутствие в его холостяцкой квартире согревает лучше любого чая. — Когда же прекратится этот дурацкий дождь со снегом?

— Хочешь согреться? Чай или, может, кофе? — спросила она с такой естественной заботой, будто встречала его с работы тысячу раз и это давно уже стало их общим ритуалом.

— Пожалуй, чай, — ответил Сергей, проходя на кухню. — И хорошо бы с мёдом и лимоном. С мёдом, знаешь ли, любая простуда нипочём.

— Я обычно готовила своему Серёже ванну, когда он приходил с работы, — задумчиво произнесла Натали, глядя куда-то в сторону, словно погружаясь в воспоминания.

Сергей Львович ничего не ответил, но по его лицу скользнула тень недовольства. Упоминание о её муже, пусть и покойном, всякий раз резало слух, заставляя его чувствовать себя неуютно, словно гостем в собственном доме. Он молча пил чай, и лишь когда чашка опустела, осторожно, стараясь подобрать самые деликатные слова, произнёс:

— Натали... Я буду тебе очень признателен, если ты не будешь сравнивать меня со своим мужем. Я такой, какой я есть. И мне было бы гораздо лучше, если бы ты никогда не говорила о нём в моём присутствии.

Натали подняла на него испуганный, даже растерянный взгляд. Она не ожидала, что её нечаянные слова могут ранить.

— Извини... Я не предполагала, что тебе это будет так неприятно. Прости меня, глупую. Я учту. Конечно, я всё понимаю.

Сергей ласково улыбнулся, смягчая неловкость момента. Чтобы разрядить обстановку, он попросил:

— А знаешь... Мне было бы очень приятно, если бы ты для меня спела.

Они перешли в гостиную. Натали остановилась у старенького пианино, стоявшего в углу, и с лёгким сожалением провела рукой по его пыльной крышке. «Хорошо бы научиться играть на нём, — подумалось ей. — Настоящему музыканту без этого нельзя». Потом она лукаво взглянула на Сергея, улыбнулась уголками губ и, не аккомпанируя себе, тихо запела:

"Мне нравится, что вы больны не мной,Мне нравится, что я больна не вами,Что никогда тяжёлый шар земной не уплывёт под нашими ногами..."

Голос её звучал чисто и пронзительно в вечерней тишине квартиры. Сергей слушал, затаив дыхание, и с каждым словом чувствовал, как по спине пробегает холодок узнавания. Эту песню он слышал впервые — и в то же время она казалась ему до боли знакомой, словно написанной про них.

"Мне нравится, что можно быть смешной,распущенной — и не играть словами,И не краснеть удушливой волной,Слегка соприкоснувшись рукавами."

Он посмотрел на свои руки, потом на её. Они сидели на диване, разделённые всего несколькими сантиметрами воздуха. Слегка соприкоснувшись рукавами — да, именно так. Ничего лишнего, ничего определённого. Только намёки, взгляды, осторожные слова.

"Спасибо Вам и сердцем и рукой за то, что Вы меня — не зная сами! —Так любите: за мой ночной покой,за редкость встреч закатными часами..."

Сергей почувствовал, как перехватило дыхание. Не зная сами... Это же точно про него! Про то, что он сам ещё не признался себе до конца, а она — она уже всё поняла, всё прочитала в его глазах. И отвечает ему этой песней — осторожно, деликатно, но честно.

"За наше негулянье под луной,За солнце, не у нас над головами..."

Когда последний звук растаял в воздухе, Сергей ещё несколько мгновений сидел неподвижно. Тишина в комнате звенела, наполненная только что сказанными словами. Натали вопросительно взглянула на него, чуть склонив голову, и в этом взгляде читалось: «Ты понял? Ты услышал?»

Сергей медленно перевёл на неё взгляд. В глазах его были удивление, благодарность и лёгкая растерянность человека, которого застали врасплох с его же собственными чувствами.

— Натали... — голос его чуть дрогнул, и он откашлялся. — Откуда ты знаешь эту песню? И... — он запнулся, подбирая слова. — Ты специально её выбрала?

Натали мягко улыбнулась, но ничего не ответила. Она только смотрела на него своими большими глазами, в которых мерцали отблески вечернего света.

— Я никогда раньше не слышал этих стихов, — продолжил Сергей тихо. — Но в них будто вся наша история. Наша с тобой. Это странно... или это не странно?

— Это Цветаева, — ответила Натали негромко. — Она умела говорить о том, что словами не скажешь.

Он хотел спросить ещё о чём-то, хотел понять, догадаться, насколько сознательно она выбрала именно этот романс. Но в этот момент резкий звонок в дверь разорвал повисшее в комнате очарование, рассыпав его на тысячи осколков.

— Кого это несёт в такую погоду? — недовольно пробурчал Сергей, поднимаясь с дивана. — Ну почему всегда именно в такие минуты...

Он направился в прихожую, а Натали проводила его взглядом, в котором смешались грусть и надежда. «Мне показалось, или он действительно понял?» — подумала она, прижимая руки к вдруг заколотившемуся сердцу.

Распахнув дверь, он изумлённо замер.

— Степан Никанорович?! Ты ли это? — воскликнул он, вглядываясь в мокрое, раскрасневшееся от ветра лицо гостя. — Каким ветром тебя вынырнуть из тёплой норы заставило? Да ещё и с цветами! Что стряслось? Проходи скорее, не стой на сквозняке.

— Здорово, Сережа! — прогудел Степан Никанорович, отряхивая капли с полей шляпы. — Цветы, брат, не тебе, а для очаровательной Натали. Она, надеюсь, дома?

Услышав своё имя, Натали вышла в прихожую. Никанорович, несмотря на свои годы и грузность, галантно, по-старомодному, вручил ей букет нежных весенних тюльпанов.

— Это вам, Натали. Но это, как говорится, ещё не всё, — многозначительно поднял он палец. — Есть к вам дело, и весьма серьёзное.

Натали зарделась от такого внимания. Она, чувствуя себя хозяйкой, тут же засуетилась, приглашая гостя на кухню, предлагая чай, чтобы «согреться после весеннего душа». Поставив букет в высокую стеклянную банку (вазы в доме Сергея, к её сожалению, не нашлось), она с довольным видом хлопотала вокруг Никаноровича, нарезая лимон и доставая из шкафчика печенье. Сергей ревниво наблюдал за ней, отмечая, с какой лёгкостью и радушием она принимает другого мужчину в его доме.

— Натали, — начал Степан Никанорович, отхлебнув обжигающего чая. — Выручай, матушка! Ко мне в ресторан в следующее воскресенье жалуют важные гости. Можно сказать, вершители судеб моего заведения. И возникла у меня мысль: ублажить их не только изысканной кухней, но и душу им чем-то особенным порадовать. Очаровать их твоим пением. Я уверен, у тебя получится! Тонкие люди, поймут. Не откажешь старику? Уважь. Споешь несколько романсов? — уговаривал он, с мольбой глядя на неё поверх чашки.

— А когда именно? — деловито осведомилась Натали, в глазах которой зажглась искра азарта.

— В следующее воскресенье. Вечерком, часиков в семь.

— Хорошо, — кивнула она после секундного раздумья. — Недели мне как раз хватит, чтобы с вашими музыкантами пару репетиций провести.

Сергей Львович сидел молча, но его напряжённая поза и сжатые губы выдавали, что затея эта ему совсем не по душе. Однако высказал он свои чувства лишь тогда, когда за Степаном Никаноровичем закрылась дверь.

— Натали, ты уверена? Не слишком ли это всё спонтанно? Какие-то незнакомые люди, ресторан... — начал он было, но Натали его уже не слушала. Глаза её горели, она была полностью увлечена новой идеей. Она порхала по комнате, словно не замечая его мрачности.

— Сережа, — вдруг остановилась она и с просящим выражением лица коснулась его руки. — Это же чудесный шанс! Но вот беда... У меня совсем нет подходящего наряда для выступления. Поможешь мне выбрать? Ну, пожалуйста?

Сергей посмотрел в её сияющие, полные надежды глаза и вздохнул. Отказать ей было невозможно, как невозможно было сердиться на неё всерьёз.

— Хорошо, — коротко ответил он.

— Решено! — по-деловому подвела черту Натали. — Значит, завтра же идём в магазин! Я уже знаю, что хочу: такое длинное, струящееся платье, тёмно-синее, как вечернее небо...

Утром, накормив Сергея завтраком, Натали нетерпеливо спросила, с трудом скрывая волнение:

— Серёжа, а когда ты пойдёшь со мной в магазин за платьем? Хорошо бы прямо сейчас. Время не ждёт, сам понимаешь.

— Можно и сейчас, — отозвался он, допивая кофе. — Я позвоню, перенесу встречу на вечер. Дело не срочное.

Дорогой Сергей молчал, погружённый в свои мысли. Натали, помня его немногословный нрав и не желая докучать, тоже не нарушала тишину. Она лишь украдкой поглядывала на его профиль, пытаясь угадать настроение, и чувствовала, как в груди разливается тепло оттого, что он согласился так просто, без лишних расспросов.

Они обошли уже три магазина, но Натали с досадой морщила носик — всё предлагаемое казалось либо безвкусным, либо чересчур вычурным, либо сшитым неизвестно для какой фигуры. Зашли в четвёртый, небольшой, с тесными рядами вешалок. Натали уныло скользнула взглядом по ассортименту и уже собралась разворачиваться, как вдруг заметила в углу скромное тёмно-синее платье.

— Что, совсем ничего не нравится? — поинтересовался Сергей, наблюдая за её поисками с терпеливой полуулыбкой. Он взял с вешалки другое платье, неброское, но с интересным кроем. — Посмотри на это. Вроде бы неплохое...

— Ага, ничего, — Натали критически оглядела предложенный наряд, прищурившись. — Ничего хорошего, если честно. А вот если его перешить... — Она задумалась, прикусив губу, и вдруг оживилась: — Слушай, а у тебя случайно не сохранилось швейной машинки от предков? Ну, старенькой, механической? Тогда бы я точно смогла это платье подогнать по фигуре, и было бы в самый раз.

Сергей наморщил лоб, припоминая.

— Кажется, осталась от бабушки. В кладовке где-то пылится, я и не смотрел никогда. Должна быть.

— Тогда берём это платье! — решительно объявила Натали, сияя. — Я его за вечер перешью под себя, и будет лучше любого модельного.

Они вышли из магазина с объёмистым пакетом. Натали уже предвкушала, как примется за работу, но тут её взгляд упал на неприметную вывеску через дорогу: «Ткани и прочее». Буквы выцвели, но для неё они засияли ярче неоновой рекламы.

— Зайдём туда? На минуточку! — воскликнула она, хватая Сергея за рукав.

Он послушно поплёлся за ней, хотя в душе недоумевал: зачем ещё что-то искать, если покупка уже сделана? Но перечить не стал — слишком заразительным было её воодушевление.

В маленьком, пропахшем краской  магазинчике Натали словно преобразилась. Она перебирала рулоны ткани с благоговением, словно прикасалась к сокровищам. Особенно приглянулись два отреза: тончайшая вишнёвая шерсть, мягкая, как масло, и струящийся шёлк  яркого красного цвета , невесомый и прохладный на ощупь.

Она подняла на Сергея глаза, полные мольбы и надежды.

— Серёжа... Ты можешь позволить себе купить эту ткань для меня? Пожалуйста. Я понимаю, что прошу многого, но...

— Зачем? — искренне удивился он, кивая на пакет с платьем. — Ты же уже купила, что хотела. А это к чему?

— Надо, — в её голосе появилась та мягкая, но непоколебимая уверенность, которой невозможно было противостоять. — Я сама сошью себе платье. Такое, как хочу и как вижу. По-настоящему концертное. Понимаешь?

Сергей вздохнул, но в глубине души ему нравилась эта её трогательная страсть к рукоделию, это стремление создать что-то своими руками. Он молча расплатился на кассе, чувствуя себя почти рыцарем, выполняющим каприз прекрасной дамы. Натали с благодарностью сжала его локоть — она помнила, что её Сергей (теперь уже почти забытый, отодвинутый новыми чувствами) всегда был для неё щедрым. Этот Сергей оказался таким же.

В самом весёлом расположении духа она вернулась домой, предвкушая, как тотчас же примется за шитьё. Однако, войдя в квартиру, Натали заставила себя остановиться. Сначала дело — потом удовольствие. Она решительно отложила свёртки до после обеда и отправилась на кухню колдовать над фирменным борщом, надеясь побаловать Сергея домашним уютом.

Он отобедал довольно сдержанно, поблагодарил коротко, но Натали была достаточно тонкой, чтобы заметить: угодила. В глазах его мелькнуло что-то тёплое, почти домашнее.

— Серёжа, — начала она осторожно, убирая тарелки. — А может быть, ты освободишь домработницу Глашу от готовки? Если ты не против, я бы с удовольствием сама занялась этим. Ну, хотя бы иногда. Мне нетрудно, а тебе, наверное, приятнее есть свежее?

Обычно Глаша приходила через день и наготавливала на два-три дня вперёд. Сергей задумался, глядя куда-то в сторону.

— Я подумаю, — ответил он суховато, но про себя отметил: Натали старается захватить бытовое пространство. А это уже похоже на попытку приручить, закрепиться в его жизни всерьёз. Он поднялся и, сославшись на дела, ушёл в кабинет, где принялся бесцельно перелистывать журналы, создавая видимость занятости.

Натали же, оставшись одна,  рассматривала принесенную Сергеем  из кладовки старенькую швейную машинку — допотопную, с чугунной станиной и ручным приводом, но на удивление живую. Пальцы сами легли на рычажки, память тела включилась мгновенно. Она привезла с собой пару юбок, скромных, на каждый день, но сейчас её вдохновляло другое — создать наряд для сцены.

Она так увлеклась, что не заметила, как пролетело несколько часов. Машинка мерно жужжала, под пальцами рождалось нечто прекрасное. Натали примеряла, перекраивала, снова строчила — и не слышала, как за спиной остановился Сергей.

— Натали, — позвал он негромко. Она вздрогнула и обернулась. — Уже поздно. Может, перенесёшь это жужжание на завтра? А мне бы тишину для сна обеспечить.

В его голосе не было злости, только усталая просьба. Натали вспыхнула, чувствуя себя нашкодившей девочкой.

— Извини, пожалуйста! — воскликнула она с милой, виноватой улыбкой. — Я совсем увлеклась, даже на часы не посмотрела. Всё, заканчиваю. Честное слово!

Она принялась быстро сворачивать ткань, то и дело бросая на Сергея извиняющиеся взгляды. А он постоял ещё мгновение, глядя на её склонённую голову, на тонкие пальцы, порхающие над шитьём, и вдруг поймал себя на мысли, что этот домашний беспорядок, этот уютный шум и даже её виноватая улыбка — всё это почему-то не раздражает, а напротив, согревает что-то внутри, давно забытое.

— Спокойной ночи, — сказал он мягче, чем собирался.

— Спокойной ночи, Серёжа, — отозвалась Натали, и в голосе её прозвучала такая благодарность, что он улыбнулся в темноте прихожей.





Весь этот день Натали провела в сладостном предвкушении. Мысли то и дело возвращались к предстоящему вечеру в ресторане, к сцене, к свету софитов и к тем загадочным важным гостям, для которых ей предстояло петь. Она понимала, что от этого выступления может зависеть не только настроение Никанорыча, но и, возможно, что-то большее — её собственное будущее, её место в этом новом для неё мире.

Когда Сергей ушёл в свою комнату , Натали, улучив момент, устроилась в своей  с блокнотом и карандашом. В комнате уже сгущались сумерки, но она включила лишь маленькую настольную лампу, дававшую мягкий, но довольно тусклый свет. В этом полумраке особенно хорошо думалось, особенно когда речь шла о таком сокровенном, как песни.

Она склонилась над листом, покусывая кончик карандаша, и принялась записывать:

Миллион алых роз — эту публика всегда встречала тепло, в ней было что-то щемящее, родное, понятное каждому. Натали представила, как зал затихает под первые аккорды, и улыбнулась.

Всё могут короли — чуть ироничная, но изящная, она позволяла показать и голос, и актёрскую игру. Здесь важно было передать лёгкость и лукавство.

Паромщик — эту песню она любила особенной любовью. В ней была та самая щемящая нота ожидания, которая трогает сердца до слёз. Натали тихонько напела про себя: «Но нас с тобой соединить паром не в силах , нам никогда не повторить того , что было...»

Она задумалась, глядя на исписанный лист. Что дальше? Хотелось составить программу так, чтобы она звучала как единая история — о любви, о судьбе, о надежде. Натали перебирала в памяти строчки, примерялась, сомневалась...

И вдруг — резкий стук в дверь.

Натали вздрогнула всем телом и инстинктивно сжалась, сидя на кровати. Сердце пропустило удар и забилось часто-часто. Первая мысль была тревожной, почти испуганной: «Что опять? Неужели он считает меня такой лёгкой добычей? Неужели я ошиблась в нём? Ну уж нет...»

Она постаралась придать голосу сонную хрипотцу и ответила глухо, как сквозь дрёму:

— Я уже сплю...

С той стороны двери послышался короткий смешок, и раздался голос Сергея — серьёзный, но без тени той настороженности, которой она опасалась:

— Вижу я, как ты спишь. Хватит шить и глаза ломать при таком тусклом свете. Выключай лампу и засыпай по-настоящему. Завтра всё успеешь.

Натали перевела дух, и по телу разлилось тепло облегчения. «Заботится...» — подумала она с нежностью, и на губах сама собой расцвела улыбка. Она взглянула на дверь и заметила тонкую полоску света, пробивавшуюся в щель под ней — вот что выдало её с головой.

— Уже выключаю! — послушно отозвалась она и щёлкнула выключателем.

Комната погрузилась в темноту, но Натали ещё долго лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Мысли о репертуаре не отпускали. Вдруг в голове всплыла мелодия, и она мысленно пропела:

— «Засыпай... на ладонях моих засыпай...»— " Потерянный рай".

Она замерла, прислушиваясь к себе. Да, это то, что нужно. Только вот песня мужская, и хорошо бы, если бы в программе прозвучал мужской голос — для контраста, для объёмности. Но кого она могла бы попросить? Вряд ли у Никанорыча найдётся певец... Хотя, может быть, кто-то из музыкантов? Мысли путались, начинали терять очертания, ускользать.

— А закончить нужно чем-то тёплым, уютным, — прошептала она уже сквозь дрёму. — «Спокойной ночи, господа»... Да, именно так. Это будет правильно. Чтобы зрители уходили с лёгким сердцем...

Она представила, как зал, взволнованный её пением, постепенно успокаивается под этот мягкий, колыбельный финал. Как гости улыбаются друг другу, как Никанорыч довольно кивает из-за стойки, как Сергей... А что Сергей? Будет ли он там? Захочет ли прийти и послушать? Думаю, не стоит ему приходить , чтобы я не волновалась от его присутствия, вдруг что- то не так пойдет? Да, ему не надо приходить.

С этой мыслью, убаюканная собственными планами и тихим дыханием дома, в котором она начинала чувствовать себя почти по-хозяйски, Натали провалилась в глубокий, спокойный сон без сновидений. А на столике у кровати остался лежать листок с неровными строчками, где после трёх названий красовался жирный вопросительный знак и приписка на полях: «А может, ещё „Напрасные слова“? Или это слишком горько для воскресенья?»

Утро для Натали началось поздно — сказался поздний отход ко сну и вчерашнее волнение. Она открыла глаза, когда солнце уже давно  встало  и с лёгкой досадой обнаружила, что Сергей уже ушёл в университет. Завтрак она ему не приготовила, но мысленно оправдала себя: он ведь так и не дал своего согласия на её предложение взять готовку в свои руки. «Не хочешь — как хочешь», — подумала она без обиды, но с лёгким сожалением.

К одиннадцати часам, ровно в назначенное время, Натали уже входила в ресторан Никанорыча. В зале пахло свежей выпечкой , официанты расставляли приборы к обеду, но Натали интересовало другое — музыканты.

Однако за столиком у сцены сидели лишь двое: гитарист Гриша — длинноволосый, с задумчивым взглядом и мозолистыми пальцами, которыми он привычно перебирал струны, и пианист Дима — аккуратный, в очках, с виду похожий на вечного студента консерватории. Остальных двоих не было.

Никанорыч метал громы и молнии. Его лицо пошло красными пятнами, он размахивал руками так, что полы пиджака разлетались, и кричал в телефонную трубку так, что, казалось, стёкла дрожат:

— Чтобы духу их здесь не было! Передайте этим разгильдяям, что они уволены! В понедельник — и прогуливать репетицию?! Да я их в чёрный список внесу, мало не покажется!

Натали терпеливо ждала, когда буря утихнет. Потом подошла к Никанорычу и мягко, но уверенно предложила:

— Степан Никанорович, не кипятитесь понапрасну. У меня есть идея. Давайте попробуем с теми, кто есть. Гриша и Дима — уже отличная основа. А я тут кое-что придумала...

Она изложила свою задумку: использовать Гришу не только как гитариста, но и как вокалиста. У него оказался редкий, низкий голос с характерной хрипотцой — как раз под Высоцкого. Гриша, услышав предложение, смущённо кашлянул, но в глазах его зажглась заинтересованность.

— Держи, — Натали протянула ему листки с текстами. — Три песни. «Кони привередливые», «Скалолазка» и «Здесь лапы у елей дрожат на ветру ». — К воскресенью осилишь?

Гриша пробежал глазами по строчкам и хрипловато усмехнулся:

— Это можно. Это я люблю.

С Димой они сели за пианино. Натали напевала «Паромщика», а Дима, к её радости и удивлению, играл с листа профессионально, схватывая мелодию на лету, добавляя свои нюансы, от которых песня зазвучала ещё глубже, пронзительнее.

— У тебя прекрасный слух, Дима, — похвалила она, когда они закончили репетировать первый куплет.

Тот смущённо поправил очки:

— Консерватория, три курса. Правда, бросил... Но ноты помню.

К концу дня, когда они уже устали, но результат радовал, в ресторан влетел запыхавшийся парень — Филипп, опоздавший музыкант. Он был бледен, взлохмачен и явно напуган.

— Степан Никанорович! — выпалил он с порога. — Ради бога, простите! У меня трамвай сломался, потом прорвало трубу в квартире, соседи залили...

Никанорыч, увидев его, снова набычился:

— А мне плевать! Уволен! Чтобы ноги твоей...

Дима, сидевший рядом с Натали, шепнул ей на ухо:

— Жалко парня. У Фила голос отличный, тенор. И вообще он хороший, просто разгильдяй немного. Может, заступишься?

Натали посмотрела на Филиппа. Тот переводил затравленный взгляд с Никанорыча на неё, и в глазах его была такая мольба, что сердце дрогнуло.

— Степан Никанорович, — вмешалась она мягко, но твёрдо. — Позвольте предложение. Пусть Филипп выучит к завтрашнему дню две песни — «Странник» и «Полетели». Если споёт хорошо — может, дадите ему второй шанс? А если нет — тогда уж решайте по справедливости.

Никанорыч побагровел, хотел возразить, но, встретившись взглядом с Натали, почему-то остыл. Махнул рукой:

— Ладно! Но завтра чтоб как штык! И если хоть одна фальшивая нота — вылетишь пулей!

Филипп рассыпался в благодарностях, а Натали уже вручала ему ноты, объясняя, что и как петь. Глаза у парня горели, он кивал, как китайский болванчик, и бормотал: «Сделаю, не подведу, спасибо огромное...»

Сергей вернулся из университета в непривычно пустую квартиру. Тишина встретила его гулом в ушах. Он прошёл на кухню, механически разогрел ужин, оставленный Глашей, и сел за стол. Еда показалась пресной, безвкусной. Он поймал себя на мысли, что с тоской поглядывает на дверь — ту самую, из которой должна была появиться Натали с улыбкой и запахом её фирменного борща.

«Привык», — подумал он с досадой. — «Всего несколько дней, а уже привык. Как старый пёс к тёплому месту».

Настроение окончательно испортилось. Он отодвинул тарелку, подошел к  окну , глядя на серый вечерний город. Где она сейчас? С ними? С этими музыкантами? Радуется, наверное, творит, дышит полной грудью...

Резкий звонок телефона заставил его вздрогнуть. Сергей схватил трубку с надеждой — может, это Натали? Скажет, что задерживается, что всё хорошо...

— Серёжа? — раздался в трубке голос Светы. — Привет. Ты вчера не пришёл. Я волновалась. Случилось что?

Сергей поморщился. Света... Обычно по выходным он заходил к ней. Их ни к чему не обязывающие отношения тянулись уже почти три года . Ему было удобно с ней: она ничего не требовала, не ждала, не строила планов. Просто была рядом, когда он хотел.

А вчера он забыл про неё напрочь. Как будто и не было этих трёх лет.

— Ничего не случилось, — ответил он сухо, даже грубовато. — Не пришёл — значит, не было возможности.

Света помолчала. Потом спросила робко, с затаённой надеждой:

— А в следующее воскресенье? Ждать?

Сергей почувствовал раздражение. Он не терпел, когда его о чём-то просили, когда на него давили, пусть даже таким мягким способом.

— Не знаю пока, — бросил он и положил трубку.

И в ту же секунду щёлкнул замок входной двери. Натали впорхнула в прихожую, разрумянившаяся, с горящими глазами, с пакетом нот под мышкой. От неё пахло весной, улицей и той особенной энергией творчества, которая делает человека почти светящимся.

— Серёжа! Ты дома! — воскликнула она, сбрасывая туфли. — А у нас сегодня такой день был! Представляешь, двое музыкантов прогуляли, Никанорыч их уволил, но мы с Гришей и Димой столько успели! А потом прибежал Филипп, и я ему дала шанс, и, кажется, он не подведёт... Ой, а ты ужинал? Я в ресторане поела, так что не беспокойся.

Сергей слушал её и чувствовал, как внутри разливается странное тепло. И одновременно лёгкая досада: она может радоваться без него. Ей хорошо и без него. Он здесь, в пустой квартире, а она там — в своей стихии, и ему нет в этом никакого места.

— Сережа, — Натали вдруг посмотрела на него с той особенной, просящей интонацией, от которой у него всегда ёкало сердце. — Ты ведь знаешь ноты? Поможешь мне? Я купила нотную тетрадь, нужно переписать несколько песен. Понимаешь, я не хочу показывать музыкантам мой песенник... ну, оттуда, из будущего. Это будет слишком странно. А переписать самой — долго и можно ошибиться. Ты бы мог продиктовать?

Сергей поймал себя на мысли, что готов делать для неё что угодно. Переписывать ноты, носить тяжёлые сумки, искать ткани, терпеть шум швейной машинки по ночам... Лишь бы она была рядом. Лишь бы смотрела на него вот так — с надеждой и доверием.

Но он лишь сухо кивнул, скрывая свою готовность за маской равнодушия:

— Давай. Где твоя тетрадь?

Они устроились за кухонным столом, друг напротив друга. Натали раскрыла нотную тетрадь, приготовила ручку . Сергей склонился над листком с нотами, который она ему протянула, и начал диктовать:

— Ми — восьмая, две ре — шестнадцатые, до-диез — половинка...

Натали сосредоточенно выводила значки, иногда прикусывая губу, иногда поправляя упавшую на глаза прядь волос. Сергей смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Как она склоняет голову, как хмурит брови, когда нота кажется сложной, как довольно улыбается, когда получается правильно... Ему хотелось протянуть руку и убрать эту непослушную прядь самому. Хотелось дотронуться до её щеки, почувствовать тепло.

Он одёрнул себя. Что за глупости? Он взрослый мужчина, профессор, а ведёт себя как влюблённый студент.

Но взгляд всё равно возвращался к ней. И с каждым разом задерживался чуть дольше.

Часа через два, когда последняя нота была переписана, Натали откинулась на спинку стула, отбросила прядь волос (ту самую!) и выдохнула:

— Ух... Устала. Но мы с тобой молодцы! Одной мне было бы тяжело это осилить. Спасибо тебе огромное. — Она посмотрела на него с такой искренней благодарностью, что у Сергея перехватило дыхание. — Теперь, с чувством выполненного долга, можно и баиньки.

Она уже встала, потянулась сладко, как кошка, и собралась уходить, когда Сергей вдруг спросил, не успев подумать:

— Ты завтра опять так же поздно вернёшься? И снова оставишь меня без своего вкусного ужина?

Он постарался придать голосу шутливую, деланно-удручённую интонацию, но внутри замер в ожидании ответа.

Натали обернулась, и в глазах её заплясали лукавые искорки:

— Но ведь ты же обещал подумать над моим предложением готовить. Или ты уже согласен? Позволяешь?

Они смотрели друг на друга, и оба понимали, что это игра. Что вопрос давно решён, что он хочет, чтобы она готовила, чтобы была здесь, чтобы наполняла этот дом жизнью. И она хочет этого же. Но оба продолжали изображать непонимание, наслаждаясь этим нехитрым флиртом.

Первым не выдержал Сергей — рассмеялся. Натали подхватила, и их смех смешался в тёплом воздухе кухни.

— Ладно, иди уже, — махнул он рукой. — Завтра поговорим.

— Спокойной ночи, Серёжа, — сказала она мягко.

— Спокойной ночи, Натали.

Они разошлись по своим комнатам, но ещё долго каждый лежал в темноте с открытыми глазами, думая об одном и том же — о том, что между ними происходит что-то очень важное. То, что словами называть пока страшно.

И улыбались в темноте.

На этот раз Натали встала рано и приготовила Сергею завтрак. Он воспринял это как должное, но, загадочно улыбнувшись, поблагодарил. Натали тоже вела себя обыденно, как будто между ними ничего не происходит, но оба чувствовали: что-то неуловимое витает в воздухе, делая обычное утро немного волнительным.

В назначенное время все трое музыкантов явились, однако Степан Никонорыч, как начальство, задерживался. Натали раздала переписанные ноты следующих песен. Филу она предложила «Эти глаза напротив». Он принялся восхищаться текстом песни — то ли из-за подхалимажа, то ли действительно ему понравилась песня.— И откуда ты берёшь такое чудо? — изобразил изумление Филипп.Натали, не обращая внимания на его лесть, отрезала:— Меньше знаешь — крепче спишь. Учи текст, пока ожидаем Никонорыча.Фил оказался необидчивым парнем и, напевая, отошёл в дальний угол ресторана учить слова. Грише Натали вручила (опять Высоцкого) «Здесь вам не равнина, здесь климат иной» с предложением исполнять её как можно серьёзнее и брутальнее, чтобы огорошить публику мощью песни. Сама же с Димой стала репетировать «Миллион алых роз» в надежде покорить нежностью исполнения и трогательностью текста, создав контраст с Гришиной мощью. Она задумала сделать выступления каждого певца по очереди, чередуя стили, чтобы держать зал в тонусе.

Никонорыч пришёл в хорошем расположении духа, и все собрались принять «экзамен» у Филиппа. Тот пел с какой-то своей изюминкой — иногда с лёгкой хрипотцой и искренней улыбкой. Правда, Натали ещё помнила эти песни в исполнении признанных певцов, которые звучали несколько иначе, но у Фила тоже получалось неплохо, по-своему. Никонорыч, скрывая удовлетворение за маской суровости, сухо произнёс:— Оставайся. Но чтобы у меня — ни-ни!Филипп расцвёл в улыбке и стал клятвенно, несколько гротескно, заверять, что не подведёт. Натали предложила Диме самостоятельно освоить «Всё могут короли», а сама пораньше ушла, чтобы успеть приготовить ужин для своего профессора.

Открыв дверь в квартиру, Сергей сразу уловил аппетитный запах и внутренне довольно улыбнулся. После ужина, находясь в самом прекрасном расположении духа, он сам предложил:— Ну что, мы сегодня будем ноты переписывать?Натали отозвалась с лёгкой улыбкой:— Было бы неплохо. Если ты не устал.

Они переписали уже целых две песни, а на третьей произошёл казус. Это была песня «Я тебя поцеловала». Натали, объясняя замысел, мечтательно произнесла:— Для театральности было бы хорошо мне кого-нибудь поцеловать. Представляешь, выхожу, пою, а в конце — раз! И натурально целую кого-то из публики или из своих. Это будет сенсация!Сергей опешил. Ручка замерла в его руке.— Кого это ты намерена целовать? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.— Ну, не знаю, кто подвернётся, — пожала плечами Натали, как ни в чём не бывало дописывая очередную ноту. — Можно и Никонорыча на худой конец. Или Гришу, для пущего контраста. — Она подняла на него невинный взгляд: — Ты чего застрял? Какая следующая нота после си?— Никакая, — сердито отозвался Сергей. — Ты не будешь петь эту песню.— Это почему вдруг? — недоумённо произнесла Натали, хотя в глазах её уже заплясали смешинки.

Сергей и сам не мог бы объяснить словами тот пожар ревности, который вспыхнул в нём при одной мысли о том, как Натали при всех целует кого-то — будь то старый Никонорыч или молодой Гриша. Это было невыносимо. Поэтому он ответил уклончиво, пряча глаза:— Мне не нравится эта песня. И вообще, я устал. Давай закончим на сегодня.— Конечно, ты можешь идти отдыхать, — легко согласилась Натали, протягивая руку за ручкой. — Я сама закончу писать ноты к этой песне.Но Сергей вдруг рассвирепел. Он выхватил ручку из её пальцев и прорычал:— Я сказал, что ты её не будешь петь. И точка.Натали выпрямилась на стуле, и её глаза потемнели. Игривость исчезла, уступив место холодной решимости.— Я не просила тебя быть моим цензором, Сергей. Если ты не можешь больше мне помогать — это твоё право. Но мешать мне в моём выборе песен у тебя прав нет. Я буду петь что хочу и когда хочу!Она произнесла это спокойно и твёрдо, каждым словом вколачивая гвоздь в его самолюбие. Сергей же окончательно вышел из себя.— Как ты не понимаешь?! Это же аморально — целоваться при всех! Что люди подумают? Что ты за женщина такая?Натали, сохраняя на лице маску мнимой серьёзности, но с удовлетворением понимая, что его ярость вызвана банальной, такой приятной ревностью, невозмутимо парировала:— Это же будет не французский поцелуй, а театральный. Сценический жест. Это называется «перформанс».— Да ты издеваешься надо мной! — наконец осознал он, увидев предательский блеск в её глазах. Она всё поняла! Поняла и дразнит его, притворяясь невинной овечкой. — А впрочем, делай как знаешь! — крикнул он, чувствуя себя глупо и униженно, и вылетел из кухни, с силой хлопнув дверью так, что жалобно звякнула посуда в серванте.

Натали ещё минут пять посидела за столом, глядя на закрытую дверь. Улыбка медленно сползла с её лица. С одной стороны, ей было приятно, что он так остро отреагировал. Значит, ему не всё равно. С другой стороны, его приказной тон и попытка запрещать ей что-то профессионаьное задели её гораздо сильнее, чем она показала. «Дурак, — подумала она о нём с нежностью и досадой. — Неужели нельзя было просто сказать, что тебе это неприятно?» Она решила, что на сегодня провокаций хватит. Пусть остынет. Завтра будет новый день. Натали встала, убрала ноты в папку и тоже пошла спать, но в её спальне долго не гас свет: она лежала и смотрела в потолок, прислушиваясь к шагам за стеной.

Сергей не спал. Он лежал на кровати в своей комнате , злой на неё, но ещё больше — на себя. «Вёл себя как мальчишка, — думал он, глядя в темноту. — Вырвал ручку, накричал, дверью хлопнул. Профессор, называется». Он вспомнил её спокойный, уверенный голос: «Я буду петь что хочу». В этом была вся она. Сильная, талантливая, независимая. И эта её независимость, которая так привлекла его сейчас, больно ранила. Он боялся признаться самому себе, что дело не в аморальности, а в том, что он просто не вынесет, если кто-то другой прикоснётся к ней.

Утром Натали вышла на кухню раньше обычного. Сергей уже сидел за столом с чашкой кофе. В кухне висела напряжённая тишина. Натали молча налила себе чай и села напротив.

— Натали, — начал он хрипловато после затянувшейся паузы. — Вчерашний вечер... Я был не прав. Ты взрослый человек и имеешь полное право делать на сцене всё, что считаешь нужным.

Она подняла на него глаза, удивлённая таким быстрым и прямым признанием.

— Но и я имею право на свои чувства, — продолжил он, с трудом подбирая слова. — И когда ты говоришь о том, чтобы целовать кого-то... даже в шутку... меня это задевает. Больше, чем я ожидал.

Натали молчала, вертя в руках ложку. Потом тихо сказала:— Я не собиралась никого целовать, Сергей. Это была просто дурацкая идея для сценического образа. И проверка.

— Проверка? — переспросил он.

— Да, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Мне нужно было знать, не всё ли тебе равно.

Сергей медленно поставил чашку на стол и накрыл своей ладонью её руку. В кухне снова повисла тишина, но теперь она была другой — тёплой и многообещающей, как тот самый утренний кофе.


Оставшиеся дни прошли в репетициях, и у Никонорыча уже не осталось сомнений, что задуманный им концерт для «дорогих» гостей должен пройти на высоте. Григорий подчёркивал серьёзность и брутальность исполняемых песен, у Филиппа получалось очень лирично, Натали покоряла своей задушевностью. В субботу Никонорыч предоставил всем выходной и велел поберечь связки, особо много не разговаривать ни с кем.

В воскресенье утром Натали опять шокировала Сергея — она попросила его не приходить вечером в ресторан на подготовленный ею концерт. Он ошарашенно посмотрел на неё и спросил:— Ну почему?— Я буду тебя стесняться, — легко и просто ответила она.— Как это? Перед кучкой совершенно незнакомых людей ты не будешь стесняться, а меня одного будешь? Не понимаю. Объясни, — попросил он.— Та кучка незнакомцев для меня совершенно ничего не значит. А ты... Ты своим присутствием будешь смущать меня, я не смогу раскрепоститься. Ты для меня много значишь. И если я... Если я опростоволочусь, мне будет стыдно и неудобно перед тобой. Лучше я лично для тебя одного могу устроить подобный концерт дома.— Ну, если ты просишь, тогда конечно, я выполню твою просьбу. Хотя я и не совсем понял её причину, — сокрушённо молвил Сергей.

Натали пораньше, задолго до начала выступления, вышла из дома. Сергей, оставшись в тишине, думал, чем бы себя занять. И только тут он вспомнил про Свету. Он решил сходить к ней и честно сказать, что больше не сможет посещать её по выходным. Дорогой, пока он шёл к Свете, не испытывал ничего — ни сожаления, ни неловкости, вообще ничего. И если бы не врождённая порядочность, он расстался бы с ней молча, как обычно делают все мужики. И лучше бы он повёл себя как обычный мужик, чтобы не быть свидетелем ненужных причитаний, упрашиваний и даже угроз со стороны Светы. Если бы ему раньше сказали, что она на подобное способна, он бы не поверил. Она ему представлялась всегда этакой мягкой и безвольной кошечкой. А тут в один миг она превратилась в разъярённую пантеру и повесила на него, казалось, все грехи, которые можно было только придумать. Он выбежал от неё как ошпаренный. И решил пройтись пешком. Тем более что вечер выдался тёплым и по-настоящему весенним. Не задумываясь, он подошёл к ресторану Никонорыча. Он помнил, что обещал Натали не смущать её своим присутствием. «Но ведь если я не покажусь ей на глаза, она и не будет смущаться», — оправдывал он уже своё незаметное появление там. Сергей зашёл с чёрного хода и попросил вызвать к нему Никонорыча.— Сергей Львович, дорогой, что так поздно? Ресторан переполнен, уж не знаю, куда тебя посадить, — засокрушался Никонорыч.— Не беспокойся, я могу и на стульчике, только посади меня так, чтобы Натали не смогла меня заметить, — попросил Сергей.Никонорыч удивился, но спорить не стал и посадил его на стул, который невозможно было увидеть со сцены.

Расположившись в своём укрытии, Сергей оглядел ресторан. Посетителей действительно было много — человек шестьдесят, не меньше. Зал был заполнен до отказа: столики ломились от закусок и напитков, воздух был пропитан смесью ароматов дорогого парфюма, табачного дыма и ресторанной снеди. Публика собралась самая разная, но одинаково дородная и довольная жизнью. Солидные мужчины в добротных костюмах, и сытыми лицами, сидели вполоборота к сцене, снисходительно ожидая развлечения. Их жёны и спутницы, увешанные золотом и бриллиантами, то и дело поправляли причёски и оценивающе поглядывали на наряды друг друга. Были здесь и те, кого Никонорыч называл «нужными людьми», — чиновники средней руки, местные коммерсанты, пара военных в штатском. Все они пришли не столько слушать музыку, сколько показать себя, заключить сделки и просто приятно провести вечер в хорошем месте. Но музыка, как оказалось, стала для них настоящим открытием.

Григорий на гитаре в этот момент пел песню: «…Соглашайся хотя бы на рай в шалаше, если терем с дворцом кто-то занял». Голос его звучал мощно, с надрывом, и в зале вдруг стало тихо. Солидные мужчины перестали жевать, дамы замерли с бокалами в руках. Кто-то из военных в углу одобрительно кивнул. Когда Григорий закончил, раздались жидкие, но искренние аплодисменты. Потом вышел Филипп и спел «Эти глаза напротив». Он пел с такой проникновенной нежностью, что одна из дам за ближним столиком промокнула глаза кружевным платочком. Раздались аплодисменты, переходящие в овации.

И тут на сцену вышла Натали. Оказалось, что это её так приветствовали. Она уже спела две песни до прихода Сергея, и сейчас, в предвкушении очередного шедевра, посетители встретили её особенно горячо. Натали запела: «Упала ранняя звезда, в полях прохлада…» Сергей, сидя в своём укрытии, почти ничего не видел. Он осторожно встал со своего места и выглянул из-за угла.

И замер.

Он во все глаза смотрел на Натали, и сердце его пропустило удар. Она стояла в центре сцены в сшитом по фигуре вишнёвом платье, отделанном по вороту и рукавам ярким красным шёлком, который переливался в свете софитов. Платье сидело безупречно, подчёркивая каждый изгиб её фигуры — то, что дома скрывали домашние халаты и свободные кофты. Декольте было достаточно скромным, но в то же время дразнящим. Но не платье поразило его больше всего. Натали словно светилась изнутри. Глаза её, подведённые тушью и какой-то дымчатой подводкой, сияли так ярко, что, казалось, видели каждого в этом зале. Губы тронула лёгкая, чуть загадочная улыбка. Волосы, которые она обычно собирала в пучок или небрежно закалывала, теперь мягкими волнами спадали на плечи, открывая изящные серьги. Держалась она на сцене с удивительной уверенностью, с лёгкостью заправской артистки. Было заметно, что аудитория у её ног: мужчины за столиками перестали разговаривать о делах и смотрели на неё, забыв про коньяк, женщины — с лёгкой завистью, но и с восхищением.

Когда Натали закончила песню, зал взорвался. Ей долго и громко аплодировали, не желая отпускать, кто-то крикнул «Браво!». Она сделала лёгкий книксен, улыбнулась той самой своей загадочной улыбкой и жестом пригласила на сцену Григория с песней «Кони привередливые».

Сергей не стал дожидаться окончания выступлений. Ему нужно было переварить увиденное. Он тихо вышел через чёрный ход и поплёлся домой, погружённый в свои мысли. «Какая жар-птица поселилась у него в доме! — думал он, глядя себе под ноги. — Как я раньше не замечал? Как она могла быть такой незаметной, почти серой мышкой, и вдруг превратиться в королеву? Или она всегда была такой, просто не показывала? А может, я не хотел видеть?»

Он вспомнил, как она суетилась на кухне, как переписывала ноты, как спорила с ним о той злополучной песне. И как загорелись её глаза, когда она говорила о театре, о сцене. Для него это была просто прихоть, способ заработать. Для неё, как теперь стало ясно, это было призванием. Он вспомнил сияние её глаз, уверенную осанку, это платье, которое он никогда не видел, и почувствовал одновременно гордость и щемящую тоску. Гордость оттого, что такая женщина живёт с ним под одной крышей, что она выбрала его своим помощником, своим... кем? И тоску оттого, что она вдруг стала далёкой, почти недосягаемой, как та самая сказочная жар-птица, которая может в любой момент упорхнуть. «Что я могу ей дать? — спрашивал он себя. — Свою профессорскую зарплату? Квартиру? Ноты переписывать? А ей нужен мир. Большой мир, сцена, аплодисменты. И она его завоюет. С такой внешностью, с таким голосом, с такой страстью... А я? Я останусь в тени».

Не в силах заснуть, он сидел на кухне и разглядывал звёзды в ожидании её возвращения. Было уже далеко за полночь, когда он услышал шаги и голоса под окнами. Он выглянул. Она шла в окружении трёх или четырёх провожатых — тех самых солидных мужчин из ресторана. Они что-то оживлённо говорили, смеялись, один попытался взять её под руку, но она ловко высвободилась. И опять Сергей почувствовал острый, неприятный укол ревности. Он резко отошёл от окна, ушёл в свою комнату и лёг в постель, притворившись спящим.

Через несколько минут он услышал, как тихо щёлкнул замок входной двери. Натали кралась по коридору, стараясь не шуметь, и юркнула в свою комнату. Сергей лежал с открытыми глазами, прислушиваясь.

Натали тихо вошла в квартиру, стараясь не шуметь. В прихожей она задержалась, прислушиваясь к тишине. В квартире было темно и тихо, лишь из-за неплотно задвинутых штор пробивался тусклый свет уличных фонарей. Она разулась и на цыпочках прокралась к своей комнате. Уже  засыпая она вдруг услышала  как из гостиной донёсся лёгкий скрип половиц, а затем шаги. Они были осторожными, почти неслышными, но в ночной тишине их невозможно было не заметить. Шаги приближались. Они остановились около ее двери , постояли и так же тихо ушли.

Натали боялась пошевелиться, боялась дышать. Она чувствовала его присутствие каждой клеточкой тела.

Натали выдохнула .  Она легла в постель, но долго ещё лежала с открытыми глазами . Она улыбнулась в темноте. Значит,  ему не всё равно.  И от этой мысли на душе стало тепло и немного тревожно. Заснула она только под утро, и снилась ей не сцена и не аплодисменты, а чьи-то шаги, замершие у двери. А Сергею снилась " жар- птица, которую он никак не мог поймать".



Сергей Львович проснулся в скверном расположении духа. Ну, во-первых, он так и не смог догнать Жар-птицу, несмотря на приложенные усилия по её поимке. Во-вторых, он размышлял: правильно ли он поступил, не дождавшись вчера Натали и не поздравив её или хотя бы как-то не отметив её выступление, к которому она с таким старанием готовилась? Мысль эта кололась где-то под ребрами, не давая покоя.

Он прошел на кухню. Там было тихо — Натали еще не проснулась, и он сам стал готовить завтрак. Вдруг звонок в дверь прервал его размышления.

«Кто это так рано?» — с раздражением подумал Сергей и пошел открывать.

Перед ним предстал Степан Никанорович с улыбкой до ушей, держа обеими руками здоровенную корзину, наполненную тюльпанами. Он радостно поприветствовал Сергея:

— Привет, Львович! Где-где наша царица, эта взошедшая звезда? Даже звездище?

— Да спит еще, наша царица, — с сарказмом произнес Сергей. — А это что? — он указал на корзину.

— Как, ты не выглядывал в окно? Иди скорее посмотри! — чуть ли не силой потянул его Никанорыч к окну.

Там на улице, прямо под их окнами, стояли еще три такие же корзины, наполненные тюльпанами разных цветов.

— И что всё это значит? — недоуменно спросил Сергей.

— Пойдем сначала принесем корзины, а то мне одному не донести, — не допуская возражений, Степан увлек Сергея за собой на улицу, по пути рассказывая, какой успех вчера был у него в ресторане и как он доволен, что Сергей познакомил его с такой талантливой певицей.

Никанорыч производил столько шума, что разбудил Натали. Та, позевывая, вышла в коридор в тот момент, когда Никанорыч и Сергей вошли туда с корзинами цветов.

— Принимай, девочка, это всё твоя награда, — обратился Никанорыч к Натали.

Сергей уже начал сердиться:

— Да кто-нибудь мне объяснит, что значат эти корзины с цветами? У кого-то юбилей?

Степан Никанорович обратился к Натали:

— Он что, не в курсе, что ты пела?

Она скромно ответила:

— Он уже спал, когда я вернулась.

— Это такая ответная реакция на её песню «Миллион алых роз». Роз сейчас не достать — вот воздыхатель и решил осыпать её миллионами тюльпанов, — смеясь, пояснил Никанорыч.

При слове «воздыхатель» Сергей побагровел:

— Какой такой еще воздыхатель? Откуда он взялся?

— Да сами пока не знаем, какой. Но думаю, он еще проявится, — всё еще смеясь, рассуждал Никанорыч.

Натали, несколько смущаясь, пригласила всех выпить по чашечке кофе.

За кофе Никанорыч объяснил причину раннего визита:

— Натали, пока тебя не переманили конкуренты, хочу предложить тебе выступать у меня в ресторане хотя бы по выходным. У меня вчера выручка взлетела в три раза. И платить я тебе буду достойно — проценты от выручки. Соглашайся, девочка, твой талант требует применения.

— Я пока не знаю. Мы с Сергеем Львовичем обсудим твоё предложение, — всё так же скромно улыбнулась Натали.

— Ну вы, ребятки, решайте. А мне пора идти — дел невпроворот. Жду твоего звонка, Натали, с согласием.

Шумный Никанорыч покинул квартиру профессора, и установилась привычная тишина, которая сейчас показалась обоим неестественной и тягостной.

После неловкой паузы Сергей произнес:

— Я, наверное, должен тебя поздравить с таким неожиданным успехом. Я рад за тебя. Я рад, что тебе удалось покорить публику... Да так, что корзины с цветами появились под окнами.

Натали мило улыбнулась, поняв, что он опять ревнует. Эта ревность, хоть и глупая, была ей приятна — значит, небезразлична.

— Спасибо, Сережа. Думаю, я соглашусь работать у Никанорыча. Ведь ты же не будешь против? Должна же я как-то обеспечивать себя?

Сергей как-то по-особенному посмотрел на неё. Взгляд его был тяжелым и изучающим.

— Положим, я в состоянии сам тебя обеспечить. Но думаю, тебе просто необходимо себя чем-то занять, тем, что тебе нравится. Я наблюдал, с каким азартом ты готовилась к этому концерту. И это дало свои плоды — тебя заметили и оценили... — Он запнулся, сглотнул горький комок. — Мне пора уходить. До вечера?

Весь день в университете мысли Сергея были далеко от лекций и лабораторных работ. Он машинально отвечал на вопросы коллег, но перед глазами стояла Натали — не та скромная девушка, которая так неожиданно появилась в его доме, а та, другая, что выходила на сцену. «Звездище», — вспомнил он слова Никанорыча. И еще этот «воздыхатель» с тюльпанами. Кто он? Молодой, богатый? Успешный ресторанный критик или просто щедрый поклонник?

Он поймал себя на том, что боится вечера. Боится вернуться домой и увидеть в её глазах что-то новое, чего раньше не было: снисходительность или, того хуже, сожаление, что она связалась с ним, старым, вечно угрюмым профессором.

Вечером Сергей был как-то особенно молчалив. Он почти не притронулся к ужину, только всматривался в Натали какими-то особенными глазами, словно хотел разглядеть в ней нечто такое, что было раньше скрыто от него. Он слишком вежливо поблагодарил её за ужин и сразу же ушел в свой кабинет.

Натали видела, какая метаморфоза произошла с некогда уверенным в себе профессором. Теперь он был похож на застенчивого подростка, который боится признаться в своих чувствах. Ей было и смешно, и грустно.

Перед сном Натали решила что-нибудь почитать при свете настольной лампы. Она взяла томик стихов, но буквы не складывались в строки. Она думала о Сергее. О том, как сильно он изменился за последние сутки. И о том, что за этим стоит не просто ревность, а страх потерять её.

И вдруг она опять услышала шаги, которые остановились у её двери.

«И долго он так будет мямлить? Куда подевалась его решительность? — с легким раздражением подумала Натали. — Хватит!»

Через мгновение она оказалась у двери и резко открыла её. Сергей не ожидал этого и от растерянности произнес, вероятно, первое, что пришло в голову:

— А я тут мимо проходил...

Натали, лукаво улыбнувшись, вторила ему:

— Ты не поверишь, но я тоже мимо проходила...

Он смутился еще больше, а она продолжила:

— Ну, уж если мы оба мимо проходили, то может, дальше пойдем вместе?

Сергей оторопел, наверное, соображая, что бы это значило. А Натали, выдержав эффектную паузу, добавила:

— Только подожди, я тапочки надену — пол студеный.

Он, чтобы она не мерзла, мгновенно среагировал: подхватил её на руки и, не слушая возражений, направился вглубь её комнаты, видимо, намереваясь положить её в кровать. Натали поняла это по-своему и, кокетливо прильнув к его плечу, прошептала:

— Мы там не поместимся...

От одной этой фразы, от её шепота и тепла, сердце у Сергея взметнулось радостно куда-то ввысь. Он резко развернулся и, словно боясь, что она передумает, понес её через коридор к себе в комнату, бережно опуская на свою широкую кровать.

Но Натали, шутница такая, не стала разводить руки, обнимавшие его шею. Напротив, она притянула его к себе, и Сергей, не удержав равновесия, рухнул на кровать, чуть не раздавив её под своей тяжестью.

Оба расхохотались. Напряжение последних часов, ревность, страхи — всё растворилось в этом звонком, освобождающем смехе.

— Осторожнее, медведь! — сквозь смех выдохнула Натали, пытаясь выбраться из-под него.

— Сама виновата, — выдохнул он ей в ухо, и его голос стал низким и хриплым.

Смех затих так же внезапно, как и начался. Натали лежала на спине, Сергей нависал над ней, опираясь на локти. Её руки всё еще лежали у него на плечах. В полумраке комнаты, куда просачивался свет из коридора, её глаза блестели. Он смотрел на неё долго, не отрываясь, словно видел впервые.

— Знаешь, — начал он тихо, — когда я увидел эти дурацкие тюльпаны... я подумал, что теряю тебя. Что ты теперь... не моя.

— Глупый, — прошептала она, проводя ладонью по его щеке, чувствуя его мягкую бородку . — Я никуда не денусь. Даже с миллионом тюльпанов. Но знай: я буду петь. Это часть меня. Ты сможешь это принять?

Сергей молчал, глядя на неё. Перед ним была не просто девушка, которую он приютил. Перед ним была женщина с даром, с силой, с собственным путем. И он, профессор, привыкший к упорядоченному миру формул и теорий, вдруг понял, что самый главный эксперимент в его жизни — это быть с ней. Не рядом, а именно с ней. Со всеми её песнями, поклонниками, цветами под окнами и этой сводящей с ума уверенностью в себе.

Он не ответил словами. Вместо этого он медленно наклонился и поцеловал её. Не так, как в прошлый раз — робко и неуверенно. А так, как целуют, когда наконец перестают сомневаться. По-настоящему.

Натали ответила, и её руки крепче сомкнулись у него на шее. Мир за пределами этой комнаты, запах тюльпанов из коридора, имя таинственного воздыхателя — всё перестало существовать. Остались только они двое, его тяжелое, сбившееся дыхание и её тихий, счастливый вздох.

Студеный пол был забыт. Как и все тревоги уходящего дня.


Утром Натали бесшумно выскользнула из спальни профессора. Стараясь не разбудить Сергея, она на цыпочках пробралась в ванную, а затем отправилась на кухню. Настроение было легким, почти праздничным. Вчерашняя ночь, полная нежности и неожиданной страсти этого обычно сдержанного мужчины, кружила голову.

Она приготовила завтрак, как обычно: яичница с беконом, тосты и свежесваренный кофе. Когда Сергей вышел к столу, Натали с замиранием сердца ждала хоть какого-то знака, взгляда, улыбки, которая выдала бы, что он помнит всё.

Но Сергей был сама корректность. Он с аппетитом проглотил завтрак, сухо поблагодарил, поинтересовался её планами на день и углубился в утреннюю газету. Ни намёка на вчерашнее. Ни единого тёплого слова.

Натали украдкой поглядывала на него с удивлением и растущим недоумением. Она ждала хоть чего-нибудь: «муси-пуси», как она мысленно называла это, шутливого прикосновения, понимающего взгляда. Но ему и в голову не приходило ничего подобного. Он был безупречно вежлив, но холоден, словно между ними ничего не произошло.

«Хоть бы чмокнул в щёчку на прощание, уходя в свой университет», — с досадой подумала Натали, когда он, надевая пальто в прихожей, ограничился дежурным: «До вечера».

Весь день она ходила сама не своя. Перебирала в памяти каждое мгновение минувшей ночи, каждое его слово, каждый вздох. Неужели ей показалось? Неужели для него это было лишь... отправлением физиологической потребности?

Она решила проверить его. Ужин она приготовила нарочито простой: макароны с сыром и салат. Без обычных стараний и изысков. В надежде, что это его заставит задуматься, заметить разницу. Но и это его не сподвигло на какие-либо нежности. Сергей с тем же невозмутимым видом съел ужин, поблагодарил и, пожелав ей спокойной ночи, снова скрылся в своём кабинете.

Натали почувствовала себя использованной. Обида горячей волной поднялась в груди. Ведь ночью-то она чувствовала его отношение! Чувствовала кожей, каждой клеточкой, что она ему небезразлична. А сейчас он вёл себя так, словно они уже лет десять прожили вместе и давно успели наскучить друг другу. Ни страсти, ни намёка на романтику — только привычное сосуществование.

Когда за ним закрылась дверь кабинета, Натали не выдержала. В сердцах она схватила со стола чашку, из которой он пил чай, и с силой швырнула её на пол. Звон бьющейся посуды разнёсся по тихой квартире. Она замерла, прислушиваясь. За дверью кабинета было тихо. Сергей не вышел.

Это стало последней каплей. Натали ушла в свою комнату и, войдя, с щелчком повернула ключ в замке.

Она легла в кровать, но сон не шёл. Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и в ушах всё ещё стоял звон разбитой чашки. И его молчание.

В коридоре послышались шаги. Она узнала бы их из тысячи — уверенные, неторопливые шаги Сергея. Они приблизились к её двери и замерли.

Сергей дёрнул ручку. Заперто.

Натали затаила дыхание. Несколько секунд стояла тишина. Видимо, он надеялся, что она, как вчера, сама выйдет навстречу. Но она не шелохнулась.

Тогда он постучал. Тихо, неуверенно.

Она не отозвалась.

Сергей постучал громче.

— Натали! — позвал он.

— Я сплю, — отозвалась она нарочито сонным голосом.

Повисла пауза. Она слышала, как он переминается с ноги на ногу за дверью.

— Разве тебе не понравилось вчера спать вместе? — спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение.

Натали выждала долгую паузу, смакуя его растерянность.

— Понравилось, — наконец ответила она ровным голосом.

— Так в чём же дело? Почему ты заперлась от меня?

Натали горько усмехнулась в темноте. Он правда не понимает? Или притворяется?

— Не каждый же день, — отозвалась она с лёгкой иронией.

Снова тишина. Потом его голос, уже тише, мягче:

— Натали, открой. Давай поговорим.

Она молчала, глядя на полоску света из коридора под дверью. Сердце колотилось где-то в горле. Часть её рвалась вскочить и открыть, броситься ему на шею. Но другая часть, гордая и уязвлённая, шептала: «Не смей. Пусть помучается. Пусть поймёт, что ты не просто удобная соседка по квартире».

— Натали, пожалуйста, — в его голосе послышались нотки, которых она раньше не слышала: растерянность и мольба.

Она прикрыла глаза, сжимая в руке край одеяла. Что ей делать? Открыть и позволить ему снова войти в её жизнь, рискуя снова наткнуться на его ледяную вежливость утром? Или выдержать характер, заставив его задуматься о том, что между ними происходит на самом деле?

Выбор давался тяжело.

— Спокойной ночи, Сергей, — тихо сказала она, и вложила в эти слова всю свою обиду и надежду, что он услышит между строк главное: «Я хочу быть с тобой, но не на твоих условиях».

За дверью долго стояла тишина. Натали уже решила, что он ушёл, как вдруг раздался его приглушённый голос:

— Я не уйду. Я буду стоять здесь всю ночь, если нужно. Только... не молчи.

Она прикусила губу, чтобы не расплакаться. Глупый, нелепый, такой трогательный в своей непробиваемости профессор. Неужели перед  ним  ей нужно было запереть дверь, чтобы он наконец начал говорить?

Голос Сергея звучал глухо, но в нём было столько непривычной, почти отчаянной решимости, что Натали не выдержала. Она резко села на кровати, запустила пальцы в волосы и несколько секунд смотрела на дверь. Сердце колотилось где-то в горле, обида и злость боролись с желанием всё простить и броситься ему на шею.

Злость  не победила.

Она вскочила, накинула халат и решительными шагами пересекла комнату. Рывок — и дверь распахнулась.

Сергей стоял в коридоре, опершись рукой о косяк, и выглядел таким растерянным, каким она его ещё никогда не видела. Домашний халат нараспашку, волосы взлохмачены, в глазах — тревога и непонимание.

— Ну? — Натали скрестила руки на груди и испепеляла его взглядом. — Ты стоять здесь собрался? Стоять и что? Молчать? Как ты весь день молчал? Как за завтраком молчал? Как за ужином, когда я чуть не удавилась от этой тишины?

Сергей открыл рот, но она не дала ему и слова вставить.

— Ты хоть понимаешь, что я чувствую? — голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. — Вчера ночью... я думала, что между нами что-то произошло. Что-то настоящее. А сегодня ты встал и вёл себя так, будто я просто... просто мебель! Спасибо-пожалуйста, до вечера, и ни взгляда, ни слова, ни даже намёка на то, что тебе не всё равно!

— Натали, послушай, я...

— Нет, ты послушай! — перебила она, и в глазах её заблестели слёзы. — Я специально завтрак приготовила — ты проглотил и даже не посмотрел на меня. Я ужин сделала, простой, как плевок, — ты и не заметил! Чашку разбила — ты даже не вышел! Не вышел, Сергей! Что мне было сделать, поджечь квартиру, чтобы ты обратил на меня внимание?

Она перевела дыхание, и вдруг голос её сорвался:

— Я почувствовала себя использованной. Понимаешь? Как вещь. Как будто я нужна тебе только для... этого. А наутро — здравствуй, пустота.

Сергей стоял бледный, словно его ударили. Он открывал рот и снова закрывал, пытаясь подобрать слова, но привычная профессорская уверенность куда-то исчезла. Перед ним стояла не просто девушка, которую он приютил, а женщина с разбитым сердцем, и он понятия не имел, как склеить осколки.

— Я... — наконец выдавил он. — Я не хотел тебя обидеть. Я думал...

— Ты думал? — Натали горько усмехнулась. — Вот это новость. А мне показалось, ты вообще не способен думать о чувствах.

— Я думал, что если буду лезть к тебе с нежностями, то... — он запнулся, подбирая слова, — то покажусь навязчивым. Слабым. Я боялся, что ты решишь, будто я требую продолжения, что мне от тебя нужно только одно...

— Господи, Сергей! — Натали всплеснула руками. — От тебя нужно не "одно"! От тебя нужно два! Три! Десять! Мне нужно, чтобы ты иногда говорил мне что-то тёплое, смотрел на меня не как на соседку, брал за руку, целовал в щёку просто так! Понимаешь? Просто так! Без продолжения!

Она всхлипнула и отвернулась, утирая слёзы рукавом халата.

— Я женщина, Сергей. Мне нужны эти глупости. Эти "муси-пуси", как я их называю. Мне нужно знать, что я не просто удобная тёплая грелка в твоей постели. Женщина любит ушами.

Сергей сделал шаг вперёд, осторожно коснулся её плеча. Она дёрнулась, но не отошла.

— Прости, — тихо сказал он. — Я правда не знал. Я прожил один столько лет, что... отвык. Я думал, что если женщина соглашается быть со мной, значит, ей и так хорошо. Что слова не нужны. Глупо, да?

— Глупо, — эхом отозвалась Натали, не оборачиваясь.

— Я испугался, — вдруг признался он. — Утром проснулся, смотрю на тебя спящую, и так мне стало страшно. Ты такая молодая, красивая, талантливая, а я... старый пень. Я подумал: сейчас она откроет глаза, посмотрит на меня и пожалеет, что вчера всё случилось. И я решил не лезть, чтобы не услышать этого сожаления.

Натали медленно повернулась. В глазах её всё ещё блестели слёзы, но взгляд стал мягче.

— Дурак ты, Сергей Львович, — сказала она тихо. — Большой учёный, профессор, а простых вещей не понимаешь. Если бы я пожалела, я бы не пришла к тебе сама. Я бы не открыла дверь вчера. Я бы не... — она запнулась, — не полюбила тебя.

Последние слова упали в тишину, как камни в воду. Сергей замер, не веря своим ушам. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, и в них впервые за этот долгий день появилось что-то живое, тёплое.

— Что ты сказала? — переспросил он хрипло.

— То, что слышал, — Натали шмыгнула носом и отвернулась, пряча смущение. — Но если ты сейчас не сделаешь хоть что-то, я запрусь обратно и буду молчать до Нового года.

Она не успела договорить. Сергей шагнул к ней, притянул к себе и поцеловал так, как не целовал ещё ни разу — жадно, отчаянно, со всей страстью, которую копил в себе все эти долгие годы одиночества.

Когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, Натали прошептала, уткнувшись ему в грудь:

— Вот так лучше. Намного лучше.

Сергей погладил её по волосам и тихо рассмеялся — впервые за последние дни.

— Я понял, — сказал он. — Ты будешь меня учить этим... муси-пуси?

— Придётся, — вздохнула она. — Ученик ты, судя по всему, трудный.

— Но способный, — серьёзно ответил он. — Обещаю.

Она подняла на него глаза, всё ещё влажные от слёз, но уже улыбающиеся.

— Тогда начнём прямо сейчас. Скажи мне что-нибудь... ну, такое.

Сергей задумался, наморщил лоб, как на экзамене, и вдруг выдал:

— У тебя... ресницы красивые.

Натали прыснула.

— Господи, профессор, кто ж так говорит? "Ресницы красивые"!

— А что надо? — растерялся он.

— Надо смотреть в глаза и говорить: "Ты сегодня удивительно выглядишь". Или: "Я всё время думал о тебе". Или просто: "Я скучал".

Сергей послушно кивнул, как примерный студент, и, заглянув ей в глаза, повторил:

— Я скучал. Всё время думал о тебе. Ты удивительно выглядишь.

— Уже лучше, — улыбнулась Натали. — Но над интонацией работать и работать.

Он обнял её крепче и вдруг спросил тихо:

— А можно я... сегодня останусь здесь? Не один?

Натали лукаво посмотрела на него:

— А ты уверен, что завтра утром опять не превратишься в ледышку?

— Обещаю, — серьёзно сказал он. — Я буду стараться. Каждый день.

Она вздохнула, прижимаясь к нему.

— Ладно. Уговорил. Но имей в виду: я буду напоминать тебе. Часто и громко.

— Договорились.

Он подхватил её на руки и шагнул в комнату, но у порога остановился: все- таки   твоя кровать очень маленькая.  Идем о мне.

Сергей улыбнулся — совсем не по-профессорски, тепло и по-мальчишески счастливо — и шагнул в темноту своей  комнаты, где их ждала вторая ночь, которая обещала быть не хуже первой.

Утро началось с того, что Натали проснулась от странного ощущения. Кто-то пристально смотрел на неё. Она открыла глаза и чуть не подпрыгнула: Сергей сидел рядом на кровати, подперев щёку рукой, и с самым серьёзным видом буравил её взглядом.

— Ты чего? — испуганно спросила она. — Случилось что?

— Анализирую, — задумчиво ответил он.

— Что анализируешь? — Натали приподнялась на локте.

— Тебя. Спящую. Я вчера понял, что упустил важный эмпирический материал. Ты, оказывается, во сне улыбаешься. И бормочешь что-то. Профессиональный интерес: интересно, что именно.

— Господи, Серёжа, — рассмеялась Натали. — Ты сейчас выглядишь как маньяк-исследователь. Я тебе не подопытная!

— Но ты сама сказала, что мне нужно проявлять внимание, — резонно заметил он. — Вот я проявляю. Я даже блокнот принёс, чтобы записывать наблюдения.

Натали посмотрела на тумбочку. Там действительно лежал раскрытый блокнот, а на первой странице было выведено размашистым  профессорским почерком:

"Объект наблюдения: Натали. Утро 1.

*6:45 — пошевелила правой рукой.6:47 — улыбнулась. Причина не установлена.6:48 — произнесла нечто, напоминающее "муси-пуси". Требуется расшифровка.*"

Натали закрыла лицо руками и затряслась от смеха.

— Ты серьёзно? Блокнот?!

— А как же, — невозмутимо ответил Сергей. — Ты сказала учиться — я учусь. Систематизация знаний — основа успешного усвоения материала.

— И что ты собираешься делать с этими записями?

— Проанализирую, выявлю закономерности, составлю программу действий. Например, если ты улыбаешься в 6:47, значит, в 6:46 нужно делать что-то приятное.

— Например? — с любопытством спросила Натали.

Сергей задумался, потом выдал с абсолютно серьёзным лицом:

— Читать вслух стихи. Или массировать пятки.

Натали рухнула обратно на подушку и захохотала так, что слёзы выступили.

— Массировать пятки в полседьмого утра! Ты с ума сошёл!

— А что не так? — искренне удивился он. — Физический контакт стимулирует выработку окситоцина. Научно доказано.

— О господи, — простонала Натали сквозь смех. — Я просила романтики, а получила научную диссертацию!

Сергей наклонился и чмокнул её в нос.

— Это тоже в программе. Пункт второй: "спонтанные поцелуи без повода". Я вчера законспектировал.

— Ты и это законспектировал?!

— Разумеется. — Он взял блокнот и перевернул страницу. — Вот, смотри: "Мероприятия по повышению уровня романтизации отношений".

Натали села и выхватила у него блокнот. Там было написано:

"План действий:

Утренние поцелуи (в щёку, в нос, в губы — по нарастающей).

Комплименты (перечень: глаза, волосы, улыбка, голос).

Совместные завтраки с визуальным контактом не менее 10 секунд.

Спонтанные объятия (периодичность: каждые 2–3 часа).

Забота (тёплые тапочки, чай в постель, массаж пяток по запросу).

Слова поддержки ("ты талантливая", "у тебя получится", "я горжусь тобой").

Сюрпризы (цветы, записки, подарки без повода)."

Натали прочитала и снова уронила голову в подушку.

— Серёжа, ты гений. Но это самый смешной план романтических отношений, который я в жизни видела.

— А что не так? — обиделся он. — Я старался.

— Слушай, — она приподнялась и посмотрела на него сияющими глазами. — А можно я тоже составлю план?

— Зачем?

— Чтобы ты понимал, что у меня тоже есть потребности.

Она вырвала листок из блокнота и быстро написала:

"План действий для профессора:

Выключить мозг хотя бы на час в день.

Не анализировать поцелуи, а просто целовать.

Не записывать мои слова, а слушать.

Не искать закономерности в моём поведении — иногда я просто улыбаюсь, потому что мне хорошо.

Массировать пятки только если я попрошу, а не по расписанию.

Любить меня не по науке, а по-человечески."

Сергей прочитал, нахмурился, потом поднял на неё глаза.

— Ты считаешь, я слишком... заумен?

— Я считаю, что ты чудесный, — улыбнулась Натали. — Самый лучший. Но иногда просто будь со мной, не включай профессора. Договорились?

Он помолчал, потом кивнул.

— Попробую. Это сложнее, чем кажется.

— Знаю, — она погладила его по щеке. — Но я помогу.

— Кстати, — оживился Сергей, — я кое-что приготовил. Сюрприз. По плану, пункт седьмой.

Он вышел и через минуту вернулся с подносом, на котором стояла чашка кофе и вазочка с вареньем. И записка.

Натали развернула записку и прочитала вслух:

— *"Дорогая Натали! Этот кофе сварен специально для тебя в 7:15 по московскому времени. Варенье клубничное, собственного приготовления (покупал на рынке, но выбирал лично). Надеюсь, это повысит твой уровень эндорфинов. С любовью, Сергей Львович, профессор, кандидат наук и твой ученик по курсу "Муси-пуси".*"

Она хохотала минут пять, периодически заглядывая в записку и начиная снова.

— Это лучшее, что я видела в жизни, — наконец выдохнула она. — Ты чудовище. Я тебя обожаю.

— Значит, зачёт? — с надеждой спросил Сергей.

— Зачёт с отличием, — подтвердила она и потянула его за собой обратно в кровать. — Но практические занятия продолжаются.

— Научный подход, — довольно кивнул он, прижимаясь к ней. — Я только за.

Из коридора донёсся звук почтового ящика. А через минуту — звонок в дверь. Натали накинула халат и пошла открывать.

На пороге стоял курьер с огромным букетом роз.

— Натали? — спросил он. — Вам от тайного поклонника. И записка.

Она взяла цветы, вернулась в комнату и протянула записку Сергею:

— Прочти. Мне страшно.

Сергей развернул:

"Ваш голос покорил моё сердце. Жду новой встречи. Скоро увидимся. Ваш поклонник."

Он побледнел.

— Это не я, — сказал он тихо. — Это тот, с тюльпанами.

Натали посмотрела на розы, потом на него.

— Кажется, у нас проблема, — сказала она.

Сергей молчал, сжимая записку в руке. В глазах его загорелся знакомый огонёк — не ревности, а азарта.

— Ничего, — наконец сказал он. — Разберёмся. У меня теперь есть план. И мотивация.

— Какая? — спросила Натали.

Он встал, подошёл к ней и поцеловал — долго, крепко, совсем не по-научному.

— Ты, — ответил он. — Моя главная мотивация.

Натали улыбнулась и прижалась к нему, чувствуя, как розы пахнут слишком сладко, а в груди разливается тепло.

— Профессор, — шепнула она. — А ты быстро учишься.

— Стараюсь, — ответил он. — Для красного диплома.

Она засмеялась, и этот смех разогнал все тревоги. По крайней мере, на сегодня.



«Нам Никонорыч предложил перенести наше выступление с воскресенья на субботу. Объяснил так, что в воскресенье и так много народу приходит и выручка большая. Вот он и захотел подтянуть субботу. Так что если ты хочешь нас послушать, приходи в субботу», — объявила Натали за ужином.

Сергей расплылся в довольной улыбке:— Больше не буду я тебя стеснять? Тогда охотно приду послушать, а заодно и поужинаю там. Так что можешь не готовить в субботу.

Сегодня на репетиции Натали предложила заменить некоторые песни, в частности вместо «Миллиона алых роз» внесла «Грабителя». Она не хотела больше провоцировать кого бы там ни было на цветы под своими окнами.  Грише вместо «Кони привередливые» предложила разучить «Я свободен», а Филиппу — «Зайка моя». Филипп сначала рассмеялся над текстом, а потом решил обидеться: что за глупую песню она ему подсунула? Натали пришлось уговаривать — не всё же серьезные песни петь, можно и шутливую исполнить. Ему пришлось поддаться уговорам.

После ужина Сергей первым ушел с кухни, а Натали домывала последнюю тарелку. Покончив с посудой и погасив свет, она сразу же направилась в комнату Сергея, уже успев по пути разоблачиться до минимально допустимого нормами приличия комплекта одежды, и нырнула под одеяло в ожидании.

Но возлюбленный всё не шел.

«И чем таким он там занят? — недовольно думала Натали, глядя в темноту и прислушиваясь к тишине в коридоре. — Еще пять минут, и я усну без него. У него там что, шахта угольная, что так долго   зубы чистит?»

А Сергей в это самое время находился в полной уверенности, что гениален. Решив сделать сюрприз, он тихо прошмыгнул в комнату Натали, чтобы дождаться её там после уборки. «Вот она придет, — довольно потирал он руки, укладываясь на её кровати, — а я тут, такой красивый, уже её жду. Романтика!»

Но на кухне наступила звенящая тишина, выключили свет, а Натали всё не шла.

Сергей прождал минут десять, чувствуя себя героем-любовником, застрявшим в засаде. Азарт сменился недоумением, недоумение — легкой обидой, а обида — беспокойством.

«Куда она подевалась? Может, посуду за собой не узнала и ушла её догонять в раковину соседей?» — встревожился он.

Сергей встал и отправился на разведку. Он обошел все комнаты, заглянул на кухню (пусто), в гостиную (темно), даже к себе в кабинет сунулся — вдруг она решила почитать его отчеты? Но Натали нигде не было. Он уже начал всерьёз волноваться, представив, как она в приступе лунатизма отправилась гулять по карнизу. Однако пальто её висело на вешалке, а тапки сиротливо стояли в прихожей. Значит, из дома она не уходила.

Он не проверил только одно место — свою собственную спальню. Логика подсказывала, что её там быть не может, ведь оттуда пришел он сам. Но Сергей решил проверить и этот вариант, движимый скорее отчаянием, чем здравым смыслом.

Он тихонько приоткрыл дверь и обомлел.

Посреди его кровати, на его подушке, разметав по ней волосы, безмятежно посапывала Натали. Мало того, что она спала сном праведницы, так она еще и умудрилась забраться ровно на середину, раскинув руки и ноги в позе морской звезды, оккупировав всю территорию  кровати.

Сергей застыл в дверях с открытым ртом. Он, как последний романтик, ждал её в пустой холодной постели, а она, не будь дурой, просто пришла и уснула в тепле, даже не удосужившись проверить, есть ли там он. В голове у Сергея промелькнула философская мысль о том, что в этой битве полов сегодня одержала верх чистая прагматичность.

— Ну и дела... — беззвучно прошептал он.

Осторожно, стараясь не разбудить спящую «оккупантку», он попытался пристроиться на оставшемся крошечном клочке пространства у самого края кровати. Как только он лег, Натали во сне довольно крякнула, перевернулась на другой бок и профессиональным движением вскинула на него ногу, придавив одеяло.

Сергей замер, боясь дышать, и с ужасом понял, что лежит на самом краю пропасти, удерживаемый от падения на пол лишь силой притяжения и тяжестью Наталиной конечности. Он зажмурился, решив, что свобода и здоровый сон — понятия иллюзорные, и приготовился дрейфовать в страну снов в позе буквы «Z».

субботу утром, проводив Сергея на работу в университет, Натали приняла ванну. «Пора приводить задуманное в исполнение», — решила она.

Она прошла к себе в комнату и достала из ящика стола сложенный вчетверо листок бумаги. Потрепанный, порванный и вновь склеенный, он был похож на старую рану, которая никак не могла зажить до конца. Натали сохранила его и, более того, привезла сюда, в это время. Чтобы он напоминал ей, зачем она здесь.

Это было письмо, которое написал ей когда-то ее Сергей. Тогда они жили вместе, и Натали ничего не подозревала о его решении — бросить ее и уйти к той богатенькой Ларисе. Она чуть с ума не сошла, читая и перечитывая строчки, написанные якобы с заботой о ней, а на самом деле оказавшиеся фальшивкой, прикрытием для предательства.

Натали даже сейчас ощутила знакомую, до боли острую злость, которую испытала много лет назад. Каждый раз, когда она перечитывала это письмо, чувство возвращалось, словно время было не властно над обидой.

По истечении многих лет, встретив случайно Сергея-лодочника на озере, она поняла, что ничто не исчезло, и она любит его по-прежнему. И она видела, а вернее чувствовала, что он тоже любит ее. Тогда он предложил ей жить вместе. Натали ушла от мужа, отца Николаши, и они стали жить втроем. Надо сказать, хорошо жили. Она была довольна.

До той самой поездки в горы, где ему попалась Маринка, жена Кирилла. Она соблазнила его, а он не смог устоять. Тогда Натали позволила ему уговорить себя, что ничего не было, а был лишь жестокий розыгрыш этой Маринки от скуки и зависти. Натали было легче принять эту ложь, нежели все ломать. Но Сергей после той поездки изменился. Неочевидно, но она чувствовала это. Словно Маринка заразила его чем-то таким, что Натали перестала его волновать.

Но последней каплей стало его желание «отдать» ее Кириллу. Натали до сих пор помнит, как он произнес Кириллу : «Забирай... Раз ты ее любишь». Она в ту же секунду, побросав в чемодан только самое необходимое, уехала с Кириллом в его Ленинград.

Натали запрещала себе думать и вспоминать о Сергее. Кирилл очень старался, но ему так и не удалось затмить Сергея, несмотря на свою молодость. Эти пятнадцать лет она внушала себе, что живет, и живет хорошо, хотя в глубине души чувствовала: нет, не живет — существует. Злость на Сергея трансформировалась в нечто другое, неосязаемое, но ощутимое — вязкое чувство недосказанности, осевшее на дне души тяжелым осадком.

Натали даже обрадовалась, когда Николаша сообщил ей о кончине Сергея. Она рассчитывала, что и это безымянное чувство умрет вместе с ним. Но не тут-то было. Разбирая его вещи, она обнаружила розовую тетрадь, тщательно скрываемую им от всех. Узнав о портале, она решила попытаться найти его.

Зачем? Если получится переместиться через портал в его 1929 год, она найдет его там. Она должна встретиться с Сергеем и вернуть ему всю ту боль, которую вынуждена была перенести из-за него. «Закон бумеранга», — уговаривала она себя. Месть была единственным, что еще могло придать смысл ее существованию.

У нее получилось! Она здесь, в этом времени, где он еще молод, полон сил и еще не знает, какую боль причинит ей в будущем. Пора выполнять задуманное. Натали уже чувствовала, что профессор у нее на крючке. Надо, чтобы он поглубже заглотил наживку, и тогда она приведет приговор в исполнение.

Сегодня вечером она будет петь. Профессор умен, он может если не догадаться, то задуматься, отчего она поет именно эти песни:

Паромщик , Я тебя так сильно любила ,Ухожу ,Мимоходом , Я тебя никому не отдам ,Не обижай меня ,Сильная женщина ,Я пою , Ты мне должен закаты ,Не делайте мне больно, господа ,Бокал ,Пошлю его на... Небо за звездочкой ,Вот и все , Чао .

Войдя в ресторан, она отметила, что все было как обычно. Сегодня она даже не волновалась так, как в прошлое воскресенье. Филиппу она предложила спеть «Неотправленное письмо». Он заулыбался, прочитав текст: «Спасибо, что не "Зайка"». Натали дружески похлопала его по плечу. Он был несколько вспыльчив, но отходчив, и ссориться со своими компаньонами было не в ее интересах.

Зато с Димой у нее установилось полное взаимопонимание. Он профессионально схватывал на лету все, что она хотела и как хотела. К тому же никогда особо не перечил ей. Иногда только высказывал, как, на его взгляд, звучало бы лучше. И пару раз Натали соглашалась с ним — тогда Дима внутренне гордился собой. Она напомнила Грише, что сегодня его коронная песня — «Я свободен».

Никанорыч, стараясь угодить Сергею Львовичу, усадил его на место почетных гостей. Народу было не очень много, не так, как в то воскресенье. Никанорыч объяснил это тем, что посетители еще не знают о ее выступлении. Но ближе к девяти зал заполнился полностью.

Решили не нарушать сложившуюся очередность: Григорий, Филипп, Натали.

Натали была в том же вишневом платье, с распущенными волосами, что очень ей шло. Изредка она незаметно поглядывала на Сергея. Вначале он улыбался, было видно, что он доволен.

Сначала он просто наслаждался. Григорий зажигал, Филипп приятно удивил «Неотправленным письмом». Но когда на сцену вышла Натали, Сергей Львович почувствовал, как воздух в зале будто сгустился. Она была прекрасна в этом вишневом платье. Ее голос, низкий и проникновенный, забирался куда-то глубоко под ребра.

«Паромщик». Странно, подумал он, почему она смотрит именно на меня, когда поет про перевозчика через реку? Он отпил коньяк, отгоняя наваждение.

На песне «Мимоходом» его улыбка исчезла. «Когда это я тебя обидел?» — промелькнуло в голове. Слова царапнули его. Он попытался поймать ее взгляд, но она смотрела куда-то сквозь него, вглубь себя.

«Я тебя никому не отдам». Сергей почувствовал холодок. Это было сказано с такой силой, с такой первобытной страстью, что ему на миг показалось, что это обещание, данное лично им. Но кому? И от кого? Он поерзал в кресле, чувствуя себя неуютно под прицелом этих песен.

«Сильная женщина». И тут он перестал понимать что-либо вообще. Сильная? Она? Да, она производила впечатление сильной, властной женщины. Но откуда в ее голосе столько надрыва, столько боли, будто эту силу ей пришлось взрастить в себе, пережив нечто ужасное? Он смотрел на ее руки, сжимающие микрофон, на то, как она закрывает глаза на особо пронзительных нотах, и чувствовал, как его профессиональный, аналитический ум историка терпит крах. Она была не просто певицей. Она была живой историей, трагедией, зашифрованной в песнях.

«Не делайте мне больно, господа». Это прозвучало как пощечина. Ему? Кому именно? Сергей Львович поймал себя на мысли, что все песни он примеряет на себя. Это было глупо, даже абсурдно. Она не могла знать его. Она не могла знать о его жизни. Но совпадения... Их было слишком много. Мимоходом обидел. Сильная. Не делайте больно. Словно кто-то рассказал ей о его сомнениях, его ошибках, его трусости, которые он так тщательно скрывал за маской профессорской респектабельности.

К середине ее выступления Сергей сидел, вцепившись в подлокотник кресла. Коньяк стоял нетронутый. Он не мог оторвать от нее взгляда. В ней было что-то до боли знакомое, что-то, что будило в нем смутные, тревожные воспоминания, которых у него быть не могло. Чувство дежавю было настолько сильным, что у него закружилась голова.

Выступление подошло к концу под бурные овации. Натали, легко поклонившись, направилась к столику, за которым сидел Сергей Львович. Никанорыч уже суетился рядом, предлагая шампанское.

— Ну как вам, Сергей Львович? — спросила Натали, присаживаясь напротив. Ее глаза блестели, но не от радости, а от того внутреннего напряжения, которое только что выплеснулось со сцены.


Сергей не мог вымолвить ни слова. Потом, сделав над собой усилие, произнес:

— Это было... необыкновенно. — Он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Но и странно. Эти песни? Кто вам их написал? В них чувствуется такая личная история...

Натали только усмехнулась уголками губ. В этом жесте не было веселья — скорее усталая ирония.

— Фольклор, Сергей Львович. Народное творчество, — ответила она, но глаза ее говорили о другом.

А потом вдруг сказала, чтобы он не ждал ее — она посидит недолго со своими музыкантами, а потом сама придет домой. Сергей удивился, даже слегка растерялся, но спорить не стал. В конце концов, она имела право на свое личное пространство, на друзей, на этот странный вечер, полный загадок.

Никонорыч, сияя, как начищенный самовар, предложил отметить успех выступления их музыкальной группы и усадил их за подготовленный столик в углу зала. Как оказалось, все проголодались и с радостью набросились на предложенные блюда, запивая их терпким вином. Григорий, довольный собой, травил байки, Филипп поддерживал, изредка вставляя остроты, а Натали, расслабившись, позволила себе наконец выдохнуть.

Но, как оказалось, Дима совсем не был предназначен для приема алкоголя. После второй рюмки его изрядно развезло: он сидел, глупо улыбаясь, пытался что-то сказать, но слова путались, наезжали друг на друга, как вагоны на товарной станции. Гриша, смеясь, отметил:

— Диму обходим стороной, нам больше достанется!

Сытые и немного во хмелю, все смеялись над произнесенными шутками — и над нешутками тоже. Обсудили выступление, покритиковали звук, похвалили публику. Посидев часа два, стали собираться по домам.

Натали предложила Грише помочь ей довести Диму до дому. Тот с трудом, но все-таки передвигал ноги, цепляясь за стулья и косяки.

— Зачем же ты пил, если знаешь, что тебе не стоит этого делать? — с укоризной спрашивала Натали Диму, но тот, казалось, не понимал сути сказанного и нес какую-то чушь про белых медведей и рояль.

Передав товарища его матери, Гриша распрощался. Но Авдотья Ивановна, мать Гриши, всплеснула руками и попросила Натали помочь ей в укладывании «сыночка» в постель. Тот, хоть и был взрослым мужчиной, для матери всегда оставался ребенком. Натали не могла отказать растерявшейся и немного смущенной женщине. Они вдвоем раздели и уложили Диму в кровать. Он тут же свернулся калачиком и засопел, как большой уставший медвежонок.

Потом Авдотья Ивановна  буквально заставила Натали выпить с ней чаю. Но не столько из гостеприимства, сколько для того, чтобы порасспросить ее об их занятиях музыкой. Как-никак она волновалась о правильном пути своего сына.

— Он у меня мальчик хороший, талантливый, — причитала Авдотья Ивановна, подливая чай. — Но артисты... народ они такой... бедовый. Вы уж приглядывайте за ним, Наталья...

Натали успокоила ее, заверив, что с Димой все нормально, что он прекрасный музыкант и они его берегут. Обрадованная Авдотья Ивановна предложила не идти одной ночью по темным улицам, а переночевать у них, благо есть свободная комната.

Натали поразмыслила и согласилась. Правда, у нее мелькнула мысль, что Сергей будет волноваться из-за ее отсутствия, но усталость пересилила все сомнения. Тело гудело после выступления, ноги ныли, веки слипались. Едва коснувшись головой подушки, она провалилась в сон, и на губах ее застыла легкая, удовлетворенная улыбка.

Чего не скажешь о Сергее.

Он вернулся в свою тихую холостяцкую квартиру, а в голове все звучали спетые Натали песни. Они застряли в нем, как занозы. Он пытался читать, но буквы расплывались. Включил радио — раздражало. Выключил. Ходил из угла в угол.

Почему она выбрала такой репертуар? Ведь он весьма корректно обращался с ней, не обижал, не давал повода. А она пела о каких-то обидах, прощаниях, предательствах. «Мимоходом», «Не обижай меня», «Сильная женщина»... И вдруг его осенило: это же она поет о своем муже! О том самом Сергее, от которого ушла, но, видимо, так и не смогла забыть. Она все еще любит его и не может простить. И, вероятно, есть какая-то глубокая, скрытая обида, о которой она ничего не рассказывала ему, нынешнему, но которая вот таким образом прорвалась наружу, через песни, через этот странный, пронзительный взгляд.

Рой мыслей в голове Сергея не давал ему успокоиться. Он метался между жалостью к ней, ревностью к прошлому и смутной тревогой. Было уже очень поздно — час, два, три ночи, — а Натали все не возвращалась.

— И где ее носит? — раздосадованно бормотал он, вглядываясь в темное окно.

Потом ему припомнились цветы. Тот таинственный поклонник, что подкарауливал ее у подъезда. Сначала тюльпаны, потом розы. Может, он и сейчас с ней? Может, поэтому она не идет домой? Ревность, острая и липкая, как паутина, заполонила его сознание. Он представлял ее смеющейся, разговаривающей с кем-то другим, и кулаки сами собой сжимались.

Но он решил все-таки дождаться ее, благо завтра — воскресенье. Можно потом отоспаться.

Он задремал прямо на своем зеленом кожаном диване в гостиной, не раздеваясь. Но сон был прерывистым и чутким. Снилась какая-то ерунда: он будто бы искал грибы в лесу, приподнимал ветки деревьев, а под ними вместо грибов лежали забытые, никому не нужные письма...

Звук открывающейся ранним утром двери тотчас же разбудил его. Сергей в два прыжка оказался в прихожей, встречая Натали. Она стояла на пороге — чуть растрепанная, вчерашняя, с темными кругами под глазами, но спокойная.

— Где ты была? — грозно спросил он, перегораживая проход. Голос его дрожал от смеси облегчения и гнева.

— Я у Димы ночевала, — спокойно ответила Натали, снимая туфли. Она выглядела уставшей и не ожидала такого натиска.

— Как у Димы? — переспросил Сергей, не веря своим ушам. — Зачем?

Он сделал шаг вперед, нависая над ней. Ревность, копившаяся всю ночь, выплеснулась наружу, затмив разум.

— Впрочем, я понимаю зачем. И ты это с такой легкостью говоришь? Ну и наглость! — Он сжал зубы, стараясь сдерживаться, но слова сами срывались с языка, ядовитые и обидные. — Шлюха!

И, не отдавая себе отчета, он замахнулся и нанес ей пощечину. Не сильно, скорее символически, но достаточно, чтобы в тишине прихожей раздался звонкий шлепок.

Натали замерла на секунду. В ее глазах вспыхнуло что-то первобытное, яростное. Та злость, которую она копила годами на всех Сергеев сразу, на этого тоже, нашла выход. С диким, почти звериным воплем она вцепилась ногтями обеих рук в его щеки и провела по ним сверху вниз, оставляя глубокие красные, мгновенно набухающие кровью полосы.

Сергей опешил. Боль обожгла лицо, но еще больше ошеломила ее ярость. Он отшатнулся, прижимая ладони к щекам, и в растерянности уставился на нее. Агрессия в нем мгновенно угасла, сменившись пониманием, что он перешел черту.

— Я же волновался! — произнес он уже примирительно, почти жалобно.

Натали стояла, тяжело дыша, глядя на него с вызовом.

— И ты всегда намереваешься таким образом гасить свое волнение? — голос ее дрожал от гнева. — Что ж, имей в виду: а я всегда буду таким образом отвечать на твои пощечины. Впрочем, их больше не будет. Я ухожу от тебя.

Последние слова она произнесла как можно спокойнее, но в них звенела сталь. Эта фраза была сродни ушату ледяной воды, вылитому на голову. Сергей мгновенно протрезвел.

— Как уходишь? Почему? — он непонимающе смотрел на Натали, потом шагнул к ней и взял за руки. — Я тебя никуда не отпускаю.

— А я не спрашиваю позволения уйти — я просто ухожу, — Натали попыталась вырвать руки, но он держал крепко. — Неужели ты думаешь, что меня здесь будут избивать, а я с улыбкой подставлять другую щеку?

Она попыталась оттолкнуть Сергея, загородившего дверь, но разве такого бугая сдвинешь? Он даже не шелохнулся. Тогда она замерла, глядя на него в упор.

— Натали, давай поговорим. Я согласен выслушать тебя, — Сергей вдруг стал жалким в своем раскаянии. Руки его дрожали, на щеках запеклась кровь.

Но Натали встала в позу незаслуженно оскорбленной и твердила свое:

— А я не намерена тебе что-либо говорить. Представляешь, настроение пропало. Освободи мне проход.

— Ну уж нет! — в его голосе появилась решимость. — Так просто ты от меня не избавишься.

Он легко подхватил ее на руки, игнорируя сопротивление, и понес в гостиную, на все тот же зеленый диван. Натали поняла, что ей не удастся сбежать, и, тяжело вздохнув, покорно уселась на диван, скрестив руки на груди.

— Говори! Что хотел сказать.

Сергей сел напротив на корточки, заглядывая ей в глаза.

— Это я хотел узнать: почему ты не ночевала дома?

— Так сложились обстоятельства... — начала она устало. — Диме стало плохо, мы отводили его  домой к матери, помогали уложить. Его мать напоила меня чаем и уговорила остаться, чтобы я не шла одна ночью. Вот и вся история.

Сергей слушал, и с каждым ее словом ему становилось все стыднее. Он опустил голову.

— Почему у нас нет доверия друг к другу? — тихо спросила Натали. — Ты даже не дал мне объяснить. Сразу набросился с оскорблениями, с рукоприкладством...

Он задумался, молча переваривая ее слова. Натали встала с дивана.

— Ты куда? Мы не закончили... — он попытался остановить ее, взяв за руку.

— За спиртом. Тебе надо продезинфицировать царапины, — устало сказала она, высвобождая руку.

Она ушла на кухню, а Сергей остался сидеть на корточках, чувствуя себя последним дураком. Через минуту она вернулась с пузырьком и ваткой.

— Замри, — приказала она и начала прижигать ранки.

— Ой, щипет! — вскрикнул Сергей, дернувшись.

— Терпи, казак, атаманом будешь, — буркнула Натали, но движения ее стали осторожнее.

Закончив, она отошла, а Сергей подошел к зеркалу в прихожей и ужаснулся: по одной щеке протянулись две глубокие царапины, по другой — целых три. Лицо имело плачевный вид.

— Ну и как я завтра с таким лицом появлюсь в университете? — простонал он.

Натали, стоявшая в дверях, не выдержала и фыркнула.

— А ты больничный возьми. Скажи, что тебя дикая пантера поцарапала, и тебе предстоит ее отловить и истребить.

Сергей обернулся, и в его глазах вдруг зажглись озорные искры. Он узнавал этот тон — она прощала его. Игра начиналась.

— Нет, — сказал он, медленно приближаясь к ней. — Свою дикую пантеру я не хочу истреблять. Пусть живет со мной. А я буду ее усмирять.

— И как же ты намерен ее усмирять? — Натали сделала шаг назад, но уперлась спиной в косяк, и голос ее дрогнул, но уже не от гнева.

Сергей подошел вплотную.

— А я вот так подойду к ней близко-близко... — он сделал еще полшага, почти касаясь ее. — Обниму крепко-крепко... — его руки легли ей на талию, притягивая. — И поцелую нежно-нежно... — он наклонился и поцеловал ее, сначала осторожно, потом требовательнее.

Натали вздохнула, и сопротивление растаяло. Она обвила руками его шею, отвечая на поцелуй. Потом отстранилась, глядя на него сияющими глазами.

— Да, против такого ни одна пантера не устоит, — мурлыкнула она, проводя пальцем по его груди. — И спрячет свои коготки, превратив их в мягкие лапки. — Она помолчала, потом хитро прищурилась. — Но этого мало. Тебе предстоит сделать мне компенсацию.

— Да? — удивился Сергей, чувствуя, как от сердца отлегает. — И что же ты хочешь?

— Я бы хотела научиться музицировать. Найми мне учительницу.

— И только-то? — он рассмеялся от облегчения. — Конечно, я это выполню для тебя. Хоть завтра начнем искать. Все? Будем мириться?

— Будем! — подтвердила Натали и, поднявшись на цыпочки, сама поцеловала его. — Но запомни, Сергей Львович, — добавила она шепотом ему в губы, — еще одна такая выходка — и пеняй на себя. В следующий раз когти будут длиннее.

— Я запомню, — серьезно ответил он, глядя ей в глаза. — Прости меня. Дурак. Ревность проклятая...

— Знаю, — вздохнула она. — Это лечится. Но не пощечинами.

Они стояли в гостиной , обнявшись, и утро за окнами постепенно набирало силу. Воскресенье обещало быть долгим и, наконец, мирным.

Позже, когда они пили на кухне кофе с бутербродами, Сергей поймал себя на мысли, что эти царапины на лице — самая странная и в то же время самая дорогая метка, которую он когда-либо получал. Метка того, что эта женщина — не просто случайная попутчица, а его судьба. Взбалмошная, опасная, но его.

Натали, глядя, как он морщится, когда задевает щеку о край чашки, прятала улыбку. Она все еще злилась, но где-то глубоко внутри, под слоем обиды, уже проклевывалось тепло. Он волновался. Он ревновал. Он ударил — но сразу же одумался. И главное — он готов был меняться. Ради нее.

«Посмотрим, профессор, — думала она, размешивая сахар. — Посмотрим, на что ты способен. Но сегодня... сегодня я, кажется, готова тебя простить».



После примирения, когда острота ссоры окончательно смылась тёплой водой под душем и растворилась в запахе свежесваренного кофе, Натали почувствовала, что четырёх стен ей больше не вынести. Она подошла к окну, раздвинула шторы — солнечный свет хлынул в комнату, заиграл на хрустале в серванте, рассыпался зайчиками по паркету.

— Сережа, что мы всё дома да дома? — обернулась она. — Давай на улицу выйдем. Погода вон какая...

— А куда ты хочешь? — поинтересовался Сергей, с удовольствием наблюдая, как она потягивается, как падает свет на её распущенные волосы.

— Хочу в парк. Можно в Сокольники. — Она подошла к нему, коснулась рукой его плеча. — Погода прекрасная стоит, весенняя. Скоро почки начнут набухать. Пойдём весной подышим?

— Можно, — согласно кивнул Сергей, хотя в другое время предпочёл бы воскресный диван и газету. Но с ней хотелось идти куда угодно — хоть на край света, хоть в соседний парк.

Вскоре они уже очутились в Сокольниках.

Апрель в этом году выдался на редкость щедрым. Солнце стояло высоко и грело почти по-летнему, хотя в тени ещё держалась прозрачная, колкая свежесть. Воздух был наполнен той особенной весенней влагой, когда талый снег уже сошёл, земля отпотела и дышит паром, а первые ручьи ещё не пересохли и весело перезваниваются где-то в канавах.

В парке пахло прелой листвой, молодой корой и ещё чем-то неуловимым — тем самым запахом пробуждения, который не спутаешь ни с чем. Набухшие почки на липах уже лопнули, выпустив наружу крошечные, клейкие, изумрудно-жёлтые язычки первых листьев. Кое-где, на припёке, проклюнулась молодая трава — робкая, жиденькая, но нестерпимо зелёная после серой зимы.

Грачи деловито расхаживали по проталинам, важно покачивая головами, и их резкие крики разрывали тишину. Где-то высоко в небе, в синей его глубине, заливался невидимый жаворонок — или, может быть, это просто звенело в ушах от весеннего воздуха.

Дорожки уже подсохли, только в низинах ещё темнели лужи, отражая ослепительное небо. Пахло сыростью, солнцем и далёким дымком — наверное, где-то жгли прошлогоднюю листву.

Натали шла медленно, глубоко вдыхая, щурясь от солнца. Сергей смотрел на неё и улыбался.

— Сережа, — вдруг лукаво улыбнувшись, спросила она, — вот ты меня вчера заподозрил бог знает в чём. А сам ты как к этому относишься? Ты способен на такое?

— Ну и вопросик, — хмыкнул Сергей, засовывая руки в карманы пальто. — Он требует категоричного отказа в предполагаемости содеянного. Но разве можно просчитать, что нам уготовила судьба? Вот я даже предположить не мог, что некая Натали появится у моего порога, да ещё с подобной просьбой... — Он сделал паузу, задумчиво глядя на дорожку. — А ты не боишься, что я способен? Вдруг я тот ещё гусь?

— Не ёрничай, — легонько толкнула его плечом Натали. — Лучше скажи: почему ты до сих пор не женат? Ведь у тебя наверняка были близкие знакомства. Почему они не закончились браком? Ты искал чего-то необычного?

Сергей вздохнул, собираясь с мыслями. Солнце било в лицо, заставляя щуриться, и от этого он казался старше, серьёзнее.

— По-разному было. Сначала не до этого — весь отдавался учёбе, науке. Сам знаешь, как это бывает: аспирантура, диссертация... А потом... — он помолчал, подбирая слова. — Потом, наверное, просто не встречал ту, с которой захотелось бы разделить не только постель, но и жизнь. К тому же у меня перед глазами не было ни одного счастливого брака. Ни у родителей, ни у друзей. Может, я просто не верил, что так бывает.

— Так, — Натали остановилась и развернула его к себе. — А что для тебя может означать понятие «счастливый брак»?

Сергей посмотрел на неё сверху вниз, и в глазах его заплясали солнечные блики.

— Это когда домой хочется идти после работы, — просто ответил он и улыбнулся.

— Да-а-а? И всего-то? — Натали изогнула бровь. — А сейчас, когда появилась я, тебе хочется идти домой?

Сергей с деланным удивлением уставился на неё, даже остановился посреди дорожки.

— Конечно! — воскликнул он с комичным пафосом. — Как представлю, какой вкусный ужин меня ожидает... ноги сразу сами бегут домой.

— Да ну тебя! — Натали рассмеялась и шлёпнула его варежкой по рукаву. — Я серьёзно. Вот скажи, чего бы ты хотел от отношений?

Сергей перехватил её руку, сжал в своей.

— Не могу сказать конкретно, чего бы я хотел. — Он помрачнел, подбирая слова. — Но зато я точно знаю, чего бы я не хотел. Я бы не хотел повторения вчерашнего вечера, когда ты сказала, что скоро вернёшься, а сама заявилась только утром. А я сходил с ума от неопределённости, не зная, что с тобой могло случиться.

Натали высвободила руку, но не обиженно, а скорее задумчиво. Они пошли дальше, обходя большую лужу, в которой отражались голые ещё, но уже тронутые зеленью вершины лип.

— Это был частный случай, — тихо сказала она. — И от этого никто не застрахован. Я даже извиняться за вчерашнее не намерена, потому что не чувствую себя виноватой. Если бы у Димы был телефон, я бы, конечно, позвонила и предупредила тебя. — Она остановилась и посмотрела на него в упор. — Но ты включил свою буйную фантазию и стал домысливать. Мог бы представить, что я какой-нибудь подвиг совершаю, поэтому задерживаюсь, а ты... Сразу, в самом скверном смысле, решил меня обвинить, не имея на то никаких доказательств.

— Но я же извинился... — Сергей виновато потупился, но тут же оживился, заметив что-то в ветвях. — Смотри, белка!

Натали подняла глаза. Действительно, по стволу старого клена металась рыжая шустрая тень — белка деловито осматривала ветки, что-то выискивая в коре. Солнце золотило её шёрстку, делая почти огненной.

Натали вздохнула и замолчала, не видя смысла продолжать разговор на эту тему. Сергей не хотел раскрываться по-настоящему — отшучивался, переводил стрелки, прятался за белками и ужинами.

Они пошли дальше по аллее. Мимо проехали дети на велосипедах, заливисто хохоча. Старушка с палочкой кормила голубей крошками, те облепили её ноги серой воркующей массой.

Натали думала о своём. Вчера, после его пощёчины, был бы, наверное, хороший повод прекратить с ним отношения. Уйти гордо, хлопнув дверью, оставив его с этими царапинами и чувством вины. Но она не понимала, можно ли это считать выполнением задачи мести, с которой она здесь появилась.

Скорее всего, нет. Потому что он даже бы не понял, что это месть. Не связал бы её уход с теми слезами, которые она пролила по вине её Сергея. Не переложил бы вину того, давнего, на себя, сегодняшнего.

Она поймала себя на том, что даже сама стала путаться, чего же она хочет на самом деле. Изначально ей нужно было, чтобы он страдал так же, как страдала она из-за него. Ей нужна была замена — объект, на которого можно выплеснуть всю накопившуюся боль. Но кто из сегодняшних знакомых мог бы потянуть на эту роль? Никто.

И тут, посреди этой апрельской аллеи, глядя, как Сергей с умилением наблюдает за белкой, она вдруг призналась себе в том, что пыталась скрыть: она потихоньку влюбляется в этого Сергея. Находит в нём черты того, прошлого, но видит и нового — ранимого, ревнивого, неловкого в чувствах, но искреннего. Его похожесть с прошлым Сергеем пугала и притягивала одновременно.

А стоит ли тогда мстить? Мстить за грехи человека, который ещё не совершил их? Который, возможно, и не совершит, если всё сложится иначе?

Она решила не торопить события. Пусть всё идёт как идёт. То, что она далеко не безразлична ему, она уже поняла — вчерашняя ревность это доказала со всей очевидностью. Пока надо усилить эту привязанность. Сделать так, чтобы он не мыслил без неё жизни. А там видно будет.

Они исходили множество тропинок, петляли между деревьями, выходили на просторные поляны, где уже зеленела молодая травка, и снова ныряли в тенистые аллеи. Говорили о всякой всячине — о музыке, о книгах, о смешных случаях из жизни. Натали рассказывала о Николаше, о его детских проказах, и Сергей слушал с неподдельным интересом, иногда задавая вопросы.

На одной из полян, где особенно ярко светило солнце и пахло нагретой корой, Сергей вдруг остановился. Он взял Натали за плечи, развернул к себе и, глядя прямо в глаза, произнёс:

— Наташка, а я ведь действительно люблю тебя. — Голос его дрогнул, но он продолжил твёрже: — И уже не представляю своей жизни без тебя. Ты... ты как этот апрель, понимаешь? Ворвалась и всё перевернула.

Сердце Натали пропустило удар. Она смотрела в его глаза — такие знакомые, такие родные и такие чужие одновременно. В них было столько искренности, столько мальчишеской растерянности перед нахлынувшим чувством...

Она усмехнулась — но не насмешливо, а скорее пряча за улыбкой собственное смятение.

— Так и должно было быть, — произнесла она с деланной лёгкостью. — Я этого и добивалась, дорогой.

Сергей на мгновение опешил, не поняв, шутит она или говорит серьёзно. Но потом увидел в её глазах что-то тёплое, живое, что не обманывало. И, не спрашивая больше, притянул её к себе и поцеловал — прямо посреди парка, под ярким апрельским солнцем, под удивлёнными взглядами прохожих.

Натали закрыла глаза. В душе у неё было радостно — впервые за долгое, долгое время. И пусть всё было сложно, пусть месть висела на плечах тяжёлым грузом, пусть она сама запуталась в собственных чувствах... Сейчас, в его объятиях, пахнущих знакомым парфюмом  и весенним ветром, ей было хорошо.

Апрельский ветер шевелил волосы, где-то далеко лаяла собака, и первые мухи уже жужжали над первой травой. Жизнь продолжалась. И, может быть, у неё был шанс начаться заново — без старой боли, без груза прошлого.

Но мысль о письме, спрятанном в ящике стола, никуда не делась. Она просто затаилась, как зверь в норе, чтобы выйти наружу в нужный момент.

Они вышли из парка, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая верхушки деревьев в мягкий золотисто-розовый цвет. Воздух стал прозрачнее и холоднее, апрельский вечер напоминал о себе лёгкой сыростью, тянущей от ещё не просохших как следует луж. Где-то вдалеке запели птицы, собираясь на ночлег, и в этом пении чувствовалась та особенная весенняя грусть, которая бывает только в воскресные вечера, когда выходной подходит к концу, а впереди — новая неделя.

Они направились к трамвайной остановке. Народу было немного — воскресный вечер, все уже разбрелись по домам. Остановка была почти пуста: только старушка с авоськой да двое подростков, лениво пинающих пустую консервную банку.

Натали взяла Сергея под руку, чувствуя, как от него исходит приятное тепло. Ей было хорошо — по-настоящему, по-домашнему хорошо. Весна делала своё дело, растапливая последние льдинки в душе.

И вдруг из-за угла появились две женщины.

Одна — в светлом плаще и аккуратной шляпке, с перчатками в руках, другая — попроще одетая, шла с ней под руку, что-то оживлённо рассказывая. Женщина в шляпке вдруг узнала Сергея, замедлила шаг, и всё её лицо как-то неуловимо изменилось — стало жёстче, злее, хотя в глазах мелькнула такая боль, что Натали невольно поёжилась. Она прошла мимо, но, поравнявшись с ними, отчётливо произнесла, обращаясь к спутнице, но глядя прямо на Натали:

— Весна, однако. — В голосе её звенела холодная насмешка, под которой угадывалось что-то надрывное. — Гляди, Люба, старых  кобелей на глупых молодых курочек потянуло.  Биология, понимаешь ли.

Спутница, женщина по имени Люба, растерянно заморгала, не понимая, к чему это.

— Света, ты о чём? — спросила она тихо, пытаясь утянуть подругу дальше.

Но Света не спешила. Она замедлила шаг ещё больше, буквально цедя слова сквозь зубы, но так чётко и разборчиво, что каждое слово врезалось в вечерний воздух, как нож:

— А вон тот, в сером пальто, знаешь, кто? Месяц назад, Люба, всего месяц! — Голос её дрогнул, но она справилась с собой. — Я-то, дура, думала, что у нас... А он, оказывается, просто время проводил. Три года, три! Приходил, уходил, а я всё ждала, что одумается. А он, видать, уже тогда эту... — Она кивнула в сторону Натали. — Красивую нашёл. Молодую.

— Света, пойдём... — зашептала Люба, дёргая подругу за руку.

— Пойдём, — вдруг легко согласилась Света. — Чего стоять? Всё равно уже ничего не вернёшь.

Женщины скрылись за поворотом, оставив после себя только запах духов и горькое послевкусие чужой боли.

Сергей стоял как вкопанный. Лицо его превратилось в маску — ни единой эмоции, только желваки на скулах заходили ходуном. Он смотрел прямо перед собой, будто пытаясь прожечь взглядом пустоту.

Натали молчала. Она смотрела на него и ждала. Внутри у неё всё бурлило, но она заставляла себя оставаться спокойной.

Подошёл трамвай, дребезжащий, старый, с облупившейся краской на бортах. Они зашли внутрь, сели на жёсткие деревянные сиденья. Вагон был почти пуст, только в углу дремал пожилой мужчина с газетой на коленях да женщина с ребёнком смотрела в тёмное окно.

Трамвай тронулся, мерно застучал на стыках рельсов. За окнами поплыли вечерние огни, деревья, тени прохожих. Натали молчала, глядя в окно, но краем глаза видела, как Сергей нервно теребит пуговицу на пальто. Натали, чтобы разрядить обстановку, лукаво глядя на Сергея произнесла: " И не такой уж и старый. И не такая уж глупая. Так, профессор? "

Наконец он заговорил — глухо, нехотя, будто выдавливая из себя каждое слово:

— Это Света... Мы работали вместе. Вернее, она работала в смежной лаборатории, пересекались на конференциях, семинарах. Потом как-то... — Он сглотнул. — Три года, Наташ. Три года я думал, что у нас просто... ну, встречи без обязательств. Ничего серьёзного. Она, кажется, понимала. Мы не говорили о будущем, не строили планов. Я не обещал ей ничего.

Он замолчал, глядя в пол.

— А она? — тихо спросила Натали.

— А она, видимо, ждала. — Голос Сергея дрогнул. — Я дурак, не замечал. Или не хотел замечать. Мне было удобно так: пришёл, ушёл, никто не требует отчёта, никто не ждёт, что будешь вписывать её в свою жизнь...

— А потом?

— А потом появилась ты. — Он повернулся к ней, и в глазах его было столько отчаяния, что Натали стало не по себе. — Я сразу понял, Наташ. В тот самый вечер, когда ты пришла и сказала, что хочешь жить у меня. Я понял, что всё, что было до — не то. Не то, понимаешь? Пустота. Суета. А ты... Ты как удар током. Я не мог больше к ней приходить. Это было бы... предательством. По отношению к тебе. И к ней тоже. Я пришёл и сказал, что между нами всё кончено. Что я встретил женщину, которую полюбил.

— И когда это было? — спросила Натали, хотя уже догадывалась.

— Месяц назад. Может, чуть меньше. — Сергей провёл рукой по лицу. — Я думал, она поймёт. Мы же не клялись друг другу, не обещали вечной любви... А оказалось, она всё это время жила надеждой. Глупой, ни на чём не основанной надеждой. И сейчас... ты слышала. Ей больно. Очень больно.

Натали молчала. В голове проносились мысли о том, как легко люди обманываются, как по-разному видят одни и те же отношения. Для него — ни к чему не обязывающие встречи. Для неё — почти семья, почти надежда.

— Ты её не обманывал, — тихо сказала она наконец. — Ты не давал обещаний, не говорил о любви. Она сама придумала себе то, чего не было.

— Это не делает её боль меньше, — горько усмехнулся Сергей. — И меня не оправдывает. Я должен был раньше понять, раньше остановиться. Как только почувствовал, что она смотрит на меня не так, как надо. Я же умный человек, профессор, мать твою... А в простых человеческих вещах — слепой котёнок.

Трамвай заскрипел на повороте, за окном мелькнула ярко освещённая аптека, потом тёмный сквер.

— А чего ты испугался на самом деле? — спросила Натали прямо. — Когда понял, что она ждёт большего? Испугался, что придётся выбирать: либо с ней — и тогда спокойно, удобно, предсказуемо, либо... что?

Сергей долго молчал. Натали уже решила, что он не ответит, когда он заговорил:

— Я испугался, что однажды проснусь и пойму: жизнь прошла, а я так и не жил по-настоящему. Что я просто существую в чьём-то сценарии, играю чужую роль. Со Светой было удобно. Тепло. Уютно. Но это было как... как старая, разношенная домашняя куртка. В ней хорошо сидеть вечером у камина, но выходить на улицу в ней нельзя. — Он провёл рукой по лицу, будто стирая усталость. — А с тобой... с тобой я просто Сергей. Который ревнует, злится, делает глупости, царапины получает... Но я живой. Понимаешь? Живой. С тобой я вышел на улицу без куртки — и замёрз, и обжёгся, и... и дышу полной грудью.

Натали смотрела на него и чувствовала, как тает последняя настороженность. Вот он, настоящий. Не тот, кого она пришла наказывать. Не тот, кто написал то письмо. Другой. Или — тот же, но ещё не сделавший тех ошибок.

— Понимаю, — тихо сказала она. — Я тоже с тобой живая. Хотя пришла сюда... — Она осеклась, не договорив.

Сергей насторожился:

— Пришла сюда — куда?

— В эту жизнь, — легко выкрутилась Натали, улыбнувшись. — В Москву, в твою квартиру, в эту весну. Я тоже была не совсем живая, Сережа. А сейчас — оттаиваю.

Он взял её руку, поднёс к губам, поцеловал пальцы — сначала один, потом другой, не торопясь, бережно.

— Ты не думай про Свету, — сказал он, отрываясь от её руки. — Это было... неправильно. Я знаю. Но я не хочу, чтобы это стояло между нами.

— Не стоит, — честно ответила Натали. — Я вообще не имею привычки судить по прошлому. Знаешь, сколько у каждого из нас скелетов в шкафу? У меня, может, целый музей.

Сергей благодарно сжал её ладонь.

— Спасибо, — просто сказал он.

Трамвай остановился, зашипели двери. Им выходить было рано — ехать ещё остановок пять. И они поехали дальше, глядя в тёмное окно, где проплывали огни спящего города, мокрые после вечерней сырости крыши, тёмные деревья с набухшими почками, готовые вот-вот взорваться первой зеленью.

Апрель брал своё. И в душах их тоже что-то набухало, готовилось распуститься — несмотря на прошлые обиды, на чужие слова, на все скелеты в шкафах.

Завтра будет понедельник. Сергею — в университет, с царапинами на щеках и с новой, странной, прекрасной женщиной в сердце. Натали... Натали предстояло решить, кто она теперь: мстительница или просто женщина, нашедшая своё счастье в чужом времени.

Но это будет завтра. А сегодня был вечер, трамвай, разговоры и руки, сжимающие друг друга в темноте. Этого было достаточно.

Они уже подошли к дому, когда Натали вдруг остановилась и задумчиво произнесла:

— А знаешь, Света ещё по-божески поступила. Подумаешь, обозвала прилюдно — невидаль какая. В нашем времени обиженные брошенные женщины совсем иначе дела делают. Особенно если от них не откупишься.

Сергей нахмурился, пытаясь понять, шутит она или говорит серьёзно.

— Это как? — осторожно поинтересовался он.

— Что «как»? — Натали лукаво прищурилась. — Как наносят ущерб или как откупаются?

— И то, и другое, — уточнил Сергей, чувствуя, что разговор принимает неожиданный оборот.

— По-разному, — Натали взяла его под руку, и они медленно пошли вдоль дома к подъезду. — Самое распространённое — поцарапать машину. Ты не представляешь, Сережа, как мужчины дорожат своими автомобилями. Для многих это не просто средство передвижения, а почти живое существо, предмет обожания, можно сказать, любовница железная. Вот брошенки и бьют по самому дорогому. Кто ножом полоснёт, кто ключом проведёт, а кто и кислотой плеснёт, если совсем отчаяние накрыло.

Сергей слушал и невольно поёжился. Такой оборот казался ему диким, невозможным в его мире, где женщины если и страдали, то молча, в подушку, а не с ножом в руке у чужой машины.

— А откупаются? — спросил он, заворожённый этой откровенностью.

— О, это целая наука! — Натали рассмеялась, но в смехе её слышалась горечь. — Самое эффективное — бриллианты. Серьги, кольца, колье... Чем крупнее камень, тем быстрее заживает женская душа. Проверено веками. Ну, ещё квартиры, машины, дачи... В общем, тарифная сетка существует, и довольно разветвлённая.

Сергей остановился и внимательно посмотрел на неё. Он никак не мог понять, где заканчивается шутка и начинается правда. Слишком уж убедительно звучал её голос, слишком много невысказанной боли пряталось за этими ироничными интонациями.

— Наташ, а у твоего... — он запнулся, подбирая слова. — У твоего того Сергея, из прошлой жизни, была машина?

Тень недовольства мгновенно мелькнула на её лице, как облако, набежавшее на солнце. Глаза потемнели, губы сжались.

— Была, — коротко ответила она.

И Сергей вдруг отчётливо понял, что за этим «была» скрывается целая история, полная боли, обид и, возможно, тех самых бриллиантов, о которых она только что рассказывала с такой горькой иронией. Он представил, как тот, другой Сергей, покупал эту машину, как сажал в неё Натали, как они куда-то ехали... А потом, видимо, машина стала символом чего-то другого — может быть, предательства, может быть, разрыва.

— А так как у меня машины нет, — осторожно проговорил Сергей, трогая пальцем ещё саднящие царапины на щеке, — ты решила поцарапать меня? Как самое дорогое, что у меня есть?

В его голосе звучала обида, но и что-то ещё — робкая надежда на то, что она сейчас опровергнет эту мысль, скажет, что он для неё действительно дорог.

Натали виновато опустила глаза, но в уголках гут уже пряталась улыбка.

— Ну, во-первых, это была самооборона, — напомнила она. — А во-вторых... Я попробую заговор на тебя произнести, чтобы к завтрашнему утру от этих царапин и следа не осталось.

Сергей скептически хмыкнул, но промолчал. В конце концов, после всего, что случилось за последние дни, он уже ничему не удивлялся.

Вечер прошёл спокойно. Они поужинали, поговорили о каких-то пустяках, послушали радио. Но когда наступило время ложиться спать, Натали вдруг проявила неожиданную настойчивость.

— Ложись на диван, — скомандовала она, подходя к нему с загадочным видом.

— Зачем? — насторожился Сергей.

— Увидишь. Лежи смирно и не дёргайся.

Он послушно лёг на зелёный кожаный диван, чувствуя себя немного нелепо. Натали вышла на кухню и через минуту вернулась с маленькой солонкой в руках. В комнате горел только торшер, отбрасывая мягкий золотистый свет, и в этом полумраке она казалась ему таинственной колдуньей из древних легенд.

— Что ты задумала? — спросил он, пытаясь приподняться.

— Лежи, лежи, — она мягко, но решительно надавила ему на плечо, возвращая в горизонтальное положение. — Сейчас я буду твою красоту восстанавливать. Обряд называется «шепоток с солью». Подсмотрела как-то в интернете. Правда, не знаю, из какого он века, но говорят, работает.

Сергей хмыкнул, решив, что она просто подшучивает над ним. Но когда Натали начала водить щепоткой соли вокруг его лица, тихо шепча какие-то неразборчивые слова, ему стало не до смеха. Её пальцы едва касались кожи, дыхание было тёплым и ровным, а шёпот — ритмичным, почти гипнотическим.

— Наташ, прекрати, это же ерунда... — попытался он прервать её, чувствуя себя глупо.

— Вот завтра убедишься, насколько помогла, — строго оборвала она, продолжая своё таинственное действо. — А теперь молчи и не мешай. Энергетику рассеиваешь.

Сергей вздохнул и покорился. В конце концов, хуже не будет, а ей, видимо, это зачем-то нужно. Он закрыл глаза и под мерный шёпот Натали сам не заметил, как задремал.

Очнулся он уже наутро от солнечного луча, пробившегося сквозь неплотно задёрнутую штору. Первое, что он сделал — машинально потрогал щёку.

И замер.

Пальцы нащупали гладкую кожу. Он вскочил, подбежал к трюмо и уставился на своё отражение.

То, что он увидел, заставило его протереть глаза.

На левой щеке, где вчера красовались две глубокие царапины, не осталось и следа — словно их никогда и не было. Кожа была чистой, ровной, только чуть розовела на солнце. На правой щеке три царапины ещё угадывались — тонкие, едва заметные полоски, но и те затянулись так, будто прошла не одна ночь, а как минимум неделя.

Сергей стоял перед зеркалом и не верил своим глазам.

— Колдунья, — прошептал он одними губами. — Ведьма настоящая...

В голове проносились мысли одна тревожнее другой. Если она смогла так легко заживить раны, что ещё она умеет? И главное — зачем она здесь на самом деле? Приворожить? Но он и так уже ни о ком другом думать не мог. Она появилась в его жизни, как вихрь, как наваждение, и с тех пор каждый день был полон чудес и странностей.

— И меня-то к себе сумела приворожить, — продолжал он размышлять, глядя на своё отражение. — И ведь так ловко, что я ничего необычного не заметил. Просто влюбился — и всё. А теперь оказывается, что она и раны заговаривает, и про будущее знает, и песни поёт такие, от которых сердце разрывается... С ней надо держать ухо востро.

Он вспомнил о своём вчерашнем обещании найти учительницу музыки.

— И ведь не откажешься теперь, — усмехнулся он горько. — Обещал — значит, сделаю. А что мне остаётся? Она теперь моя судьба, хоть верь в это, хоть нет.

Он поймал себя на странном, противоречивом чувстве: он и любил её до дрожи, до боли, до полного растворения, и одновременно побаивался — её знаний, её силы, её загадочности. Эта двойственность пугала, но и притягивала, как магнит.

С такими мыслями Сергей вышел из дома и направился в университет.

Утро было свежим, солнечным, апрельским. Почки на деревьях уже заметно набухли, кое-где пробивалась первая ярко-зелёная травка. Птицы заливались на все голоса, и город, казалось, дышал полной грудью после зимней спячки.

В университете его сразу же окружили студенты — курсовые, дипломные, консультации, вопросы... Знакомая суета заполнила голову, отвлекая от утренних размышлений. Он читал лекцию, проверял работы, обсуждал с коллегами планы на семестр — и на время забыл о странной женщине, оставшейся в его квартире.

Но стоило наступить перерыву, как мысли о Натали возвращались с новой силой.

"А если она действительно ведьма? — думал он, глядя в окно на пробегающих по двору студентов. — И если приворожила меня — что тогда? Хорошо мне с ней или плохо? Хорошо, — отвечал он сам себе честно. — Очень хорошо. Так хорошо, как никогда в жизни не было. Так какая разница, ведьма она или обычная женщина?"

Прозвенел звонок, врываясь в его размышления. Сергей тряхнул головой, отгоняя наваждение, и пошёл на следующую пару.

А царапины на щеке всё ещё слабо розовели, напоминая о том, что вчерашняя ночь была не сном, и что женщина, которая ждёт его дома, умеет гораздо больше, чем просто петь песни и варить кофе.






Возвращаясь домой, Сергей Львович опять продолжал думать о Натали, об их взаимоотношениях. «Ведь всего месяц назад, когда она появилась у меня на пороге, я хотел прогнать её, но не прогнал, а впустил в свою квартиру. Почему? Скорее из любопытства... А потом капля сострадания пробудилась во мне, когда я узнал о её необыкновенной привязанности к мужу. Но всё равно я думал, что она авантюристка и что надо избавиться от неё. А вместо этого повёл её в ресторан. А там её поцелуй...» — и он почувствовал, как нечто нежное и щемящее проскользнуло по его телу, заставив сердце биться чаще. — «И ещё она там пела, как будто обращаясь к нему, но весь ресторан был повергнут в шок от её пения. Не говоря уже о Никанорыче, который пригласил её выступить перед его важными гостями. А поклонник с цветами? Значит, не на меня одного она так действует. Не иначе как колдунья...»

Сергей ускорил шаг, чтобы быстрее оказаться дома, где должна ждать Натали. Ему вдруг отчаянно захотелось снова увидеть её, услышать этот тихий голос. Но потом вдруг остановился, точно наткнувшись на невидимую преграду: «Пусть не думает, что я совсем потерял голову. Задержусь сегодня». С усилием подавив в себе нетерпение, он свернул с освещённой улицы в тенистый сквер. Присел на лавочку и стал наблюдать за скворцами, постоянно залетающими в свой скворечник.

«Вот и птицы создают семьи. Вьют гнёзда, выводят птенцов... — мысли его текли неторопливо, под стать вечерней прохладе. — А я всё один. Сорок пять лет — не возраст для бобыля, конечно, но и не юность. Пора бы уже остепениться, да всё как-то не складывалось. Работа, диссертация . А теперь в моём доме поселилась она».

«Самое нелепое во всей этой истории — то, во что она пытается заставить меня поверить. Портал? Перемещение во времени? Омоложение? — Сергей Львович усмехнулся своим мыслям, но усмешка вышла натянутой. — Я ,  профессор, должен всерьёз рассматривать сказки о путешествиях во времени? Бред. Абсолютный бред.

И всё же... — он провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть сомнения. — Эта женщина стоит сейчас в моей квартире. По виду  ей двадцать пять. Но когда она смотрит на меня... иногда мне кажется, что в её глазах прячется кто-то гораздо более взрослый, много переживший. Словно за этой юной внешностью скрывается усталая душа.

Она говорит, что её муж умер. Что он был учёным,  профессором.  И что я... — он запнулся, боясь додумать эту мысль до конца. — Что я — это он. Только другой. Моложе. Из другого времени. Что она прыгнула за ним следом, надеясь найти его здесь, в прошлом, и всё исправить.

Абсурд. Невозможно. Так не бывает.

Но если это правда? — от этой мысли у него перехватило дыхание. — Если она действительно потеряла мужа и, обезумев от горя, шагнула в неизвестность, чтобы оказаться... у моей двери? И вместо того мужа нашла меня — похожего, но другого?

Она смотрит на меня, а видит его. Это должно бы обижать, но почему-то не обижает. В её глазах столько тоски, столько надежды... А тот вечер в ресторане? Она пела, и мне казалось — нет, я был уверен! — что она обращается ко мне. Сквозь толпу, сквозь время, сквозь эту дурацкую невозможность происходящего — она пела для меня.

Или для него? Для того, кого она потеряла?

Чёрт, голова идёт кругом.

А вдруг — допустим на минуту, просто ради интереса — вдруг в этом есть доля правды? Вдруг наука действительно шагнула так далеко? Я как  физик, я знаю, что теория относительности допускает... Но нет, не может быть, чтобы на практике...

— Сергей Львович посмотрел на часы. — Полчаса уже здесь сижу. Как мальчишка, честное слово.

Ладно. Допустим, она не врёт. Допустим, она действительно из будущего. И её муж, тот самый профессор , погиб. И она прыгнула за ним в прошлое, а попала... ко мне. Потому что я — его более молодая версия? Или просто похож? Или это какая-то ошибка перемещения?

Что я должен чувствовать? Лесть? Страх? Неловкость?

Одно я знаю точно: когда она рядом, мир становится ярче. Когда она улыбается — даже сквозь слёзы — хочется горы свернуть. Когда она коснулась меня тогда, в ресторане, губами... — он снова почувствовал этот электрический разряд, пробежавший по телу. — Я не мальчик, меня трудно удивить. Но она удивила. Перевернула всё с ног на голову.

И этот её талант... Голос — божественный. Никанорыч не просто так пригласил её выступать. Он деловой человек, даром слов не разбрасывается. Если она начнёт петь, поклонников у неё будет — пруд пруди. Вон тот поклонник  с цветами... Небось,  молодой, красивый, наглый. А я? Я всего лишь профессор  с неоправданными амбициями и квартирой, в которой поселилась чудесная сумасшедшая женщина.

— Он провёл рукой по волосам. — Сорок пять. Не старость, конечно. Но и не юность. Ей по виду двадцать пять. Хотя на самом деле... пятьдесят шесть? Господи, о чём я думаю? Если верить её словам, она старше меня! Но выглядит... выглядит потрясающе.

Вот ведь парадокс: женщина из будущего, с трагической судьбой, потерявшая мужа, переместившаяся сквозь время, чтобы найти его, — сидит сейчас в моей квартире и ждёт меня. А я сижу в сквере и боюсь показаться слишком... влюблённым?

Влюблённым? — он почти испугался этого слова. — Неужели? В эту странную, нелепую, невозможную женщину? Которая носит чужое платье, поёт так, что мурашки по коже, и утверждает, что я — призрак её погибшего мужа?

А что, если она права? Что, если мы действительно связаны? Не через время, а через что-то другое? Через эту необъяснимую тягу, от которой у меня подкашиваются ноги, когда я вижу её?

Я,  материалист, циник — сижу здесь и всерьёз размышляю о перемещениях во времени. О судьбе. О том, что, возможно, не случайно она появилась именно у моей двери.

— Он резко поднялся со скамьи. — Хватит. Хватит гадать. Пойду и спрошу прямо. Верю ли я в порталы? Нет. Верю ли я в неё? — он помедлил. — Кажется, да.

И пусть она думает что хочет. Пусть считает, что я потерял голову. Потому что, чёрт возьми, кажется, так оно и есть.

Сергей Львович быстрым шагом направился к дому, и с каждым шагом уверенность росла: что бы ни было правдой — портал, омоложение, трагедия или просто женская хитрость — он хочет, чтобы эта женщина осталась. В его жизни. В его квартире. В его сердце.

Даже если она колдунья. Даже если она сумасшедшая. Даже если она пришла из другого времени в поисках призрака.

Она пришла к нему. И он не отпустит».

Даже из прихожей было слышно, как Натали хозяйничает на кухне. А запах... Даже не будучи голодным, он почувствовал, как у него потекли слюнки от этого умопомрачительного аромата. Конечно, он привёл его на кухню. Натали приветливо кивнула ему, что-то напевая. Он сел за стол и стал пристально её рассматривать.

Она обернулась, отворачиваясь от плиты, и сказала:

— Если ты голоден, то придётся ещё подождать. Сегодня я готовлю плов по рецепту Никанорыча. А пока я могу предложить тебе чай с травами — очень полезный напиток.

— Можно и чай, — ответил Сергей, продолжая всё так же внимательно приглядываться к тому, как она ловко орудует посудой. Каждое её движение было исполнено какой-то особенной грации — точно она не готовила, а танцевала у плиты. Легкая, светлая, в этом простом ситцевом платье, она казалась видением из другой жизни.

— И как это тебе удалось так ловко околдовать меня? — задал он риторический вопрос, не сводя с неё глаз. — Я же теперь непозволительно часто думаю о тебе.

— Околдовать? Ах, да... — Она улыбнулась и запела, и голос её лился так же легко, как струилась вода из крана:

— Я тебя давно опоила колдовскою водой,Где бы ты ни бегал, там и что бы ты ни делал —Всё равно ты будешь мой.Никуда не денешься, влюбишься и женишься —Всё равно ты будешь мой.

Сергей с подозрением посмотрел на предложенный ему чай. Пар поднимался над чашкой тонкими спиралями, и в этом аромате действительно чудилось что-то дурманящее — мята, чабрец, ещё какие-то травы, названий которых он не знал.

Натали уловила его взгляд и, рассмеявшись, произнесла:

— Можешь спокойно пить, профессор. Всё, что я могла, я уже сделала.

— Это когда же ты успела? — принял игру Сергей, с наслаждением вдыхая травяной аромат. Чай оказался удивительно вкусным — терпким, чуть сладковатым, с едва уловимой горчинкой.

— А в ресторане, куда ты меня  так легкомысленно пригласил. Не просто же так я тебя там поцеловала. — Она подошла к нему сзади и, приобнимая со спины, коснулась губами его макушки. — Согласись, что именно после этого ты стал воспринимать меня если не всерьёз, то по крайней мере был заинтригован этим моим сумасбродством.

Сергей перехватил её руки, прижался губами к тонким запястьям, чувствуя, как бьётся под кожей её пульс — часто-часто, словно у птицы.

— Может быть, я и сам не заметил, когда это произошло, — тихо молвил он, целуя её пальцы. — Но должен я тебя предупредить, что я не обдумывал вопрос о женитьбе.

— Ах, какая жалость... — Натали притворно вздохнула, и в глазах её заплясали лукавые искорки. — Но даже если бы ты и задумался, я бы не смогла составить тебе компанию в этом.

— Это почему вдруг не смогла бы? — Сергей обернулся, заглядывая ей в лицо. — Многие женщины мечтали заполучить меня в мужья. Примером могла бы служить та же Света, что мы вчера встретили в парке. Чем же я тебе не подхожу?

— Да дело даже не в тебе. — Натали высвободила руки и вернулась к плите, помешивая что-то в казане. — У меня нет местных документов. А мой паспорт здесь будет недействителен, как сам понимаешь. Я здесь как нелегал. И не знаю, как долго это может продлиться. Может статься так, что я буду вынуждена вернуться туда, откуда пришла.

Сергей почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он вдруг отчётливо осознал, что эта женщина, стоящая сейчас у плиты в его кухне, напевающая что-то себе под нос, — она действительно может исчезнуть так же внезапно, как появилась. Раствориться в воздухе, провалиться в свой чёртов портал, и он никогда больше не увидит ни этой улыбки, ни этих глаз.

— Как это — вернуться? — в голосе его прозвучала неподдельная тревога. — А я? — Он встал из-за стола, подошёл к ней почти вплотную. — Неужели ты сможешь меня бросить здесь одного?

Натали обернулась, посмотрела ему прямо в глаза — и в этом взгляде уже не было лукавства. Только тихая грусть и что-то похожее на надежду.

— Придётся... — она помедлила, и уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Если ты не придумаешь что-нибудь, чтобы не допустить этого.

Сергей выдохнул — кажется, он даже не замечал, что задержал дыхание.

— Конечно, придумаю, — решительно заявил он, и в голосе его зазвучали те нотки, какими он, должно быть, защищал когда-то диссертацию. — Надо сделать тебе документы.

Натали подняла бровь:

— Документы? Это так просто? Пришёл, попросил — и дали?

— Не дали, — Сергей уже мыслил активно, прокручивая в голове варианты. — Но есть же знакомые, связи. У Никанорыча полно контактов в самых разных... сферах. Он человек деловой, ему может понадобиться твой голос. А за услугу платят услугой.

— Ты хочешь меня обменять на выступление? — Натали притворно нахмурилась, но глаза её смеялись.

— Я хочу тебя оставить. — Сергей сказал это так просто и так серьёзно, что Натали на мгновение замерла. — Здесь. Со мной. И если для этого нужно поднять все свои старые связи, перерыть половину города, подключить Никанорыча и кого угодно ещё — я это сделаю.

— Профессор, — она коснулась ладонью его щеки, и прикосновение это было удивительно нежным, — ты же даже не знаешь наверняка, та ли я, за кого себя выдаю. Вдруг я действительно авантюристка? Пришла, обманула тебя, а ты уже документы мне добываешь...

— Знаю, — перебил он, перехватывая её ладонь и снова целуя. — Я ничего не знаю наверняка. Кроме одного: когда ты уйдёшь на кухню готовить, мне становится пусто. Когда ты смеёшься, мне хочется смеяться с тобой. Когда ты смотришь на меня вот так, как сейчас, — он на мгновение замолчал, подбирая слова, — я готов поверить во что угодно. Даже в порталы. Даже в перемещения во времени. Даже в то, что я — чья-то тень из будущего.

— Ты не тень, — тихо сказала Натали. — Ты самый настоящий. И если честно... — она отвела взгляд, — когда я с тобой, я иногда забываю, зачем сюда пришла. И это меня пугает.

— Почему? — Сергей осторожно коснулся её подбородка, заставляя снова посмотреть на себя.

— Потому что если я забуду его совсем... — голос её дрогнул, — значит, его больше нет нигде. Даже в моей памяти.

Сергей молчал. Что можно сказать на это? Ревновать к погибшему? Глупо. Утешать? Она не просила утешений. Он просто стоял и держал её за руку, чувствуя, как тонка грань между их мирами — этим, кухонным, пахнущим пловом и травами, и тем, другим, где остался её мужчина, шагнувший в неизвестность.

— Плов подгорит, — наконец сказала Натали, высвобождаясь. — Садись за стол, профессор. Будем ужинать. А завтра... завтра поговорим с твоим Никанорычем.

  Дима, а до учёбы в консерватории ты ещё где-нибудь занимался музыкой? Небось в музыкальную школу посещал? — поинтересовалась Натали у своего пианиста после очередной репетиции.

Дима, молодой человек с тонкими, чуткими пальцами и вечно прилизанными  волосами, смущённо улыбнулся:

— Это всё мама. Она у меня учительница музыки, настояла, чтобы я освоил хотя бы нотную грамотность. А потом меня это увлекло, мама сама много занималась со мной. Можно сказать, она вложила в меня всю душу.

— Как ты думаешь, она смогла бы меня научить музицировать? — Натали задумчиво посмотрела на свои руки. — Я могла бы оплачивать ей уроки. Поинтересуйся у неё, пожалуйста. Мне очень хочется научиться играть по-настоящему, а не просто подбирать на слух.

Дима кивнул с готовностью:

— Конечно, спрошу. Думаю, мама будет рада. Она всегда говорила, что учить взрослых даже интереснее, чем детей — у них мотивация другая.

В следующую их встречу в ресторане, перед началом вечерней программы, Дима подошёл к Натали с сияющим лицом:

— Мама сказала, что с удовольствием возьмёт вас в ученицы. Вы ей в прошлый раз очень понравились — она сказала, что в вас чувствуется порода и настоящая страсть к музыке.

Натали обрадовалась такому согласию и в тот же вечер сообщила Сергею Львовичу:

— А я сама нашла себе учительницу музыки. Представляешь? Мама Димы согласилась со мной заниматься.

Сергей, который как раз просматривал какие-то научные журналы, отложил их в сторону и с интересом посмотрел на неё:

— Кто же эта смелая женщина, готовая учить такую непоседу?

— Авдотья Ивановна. Очень приятная женщина, мы с ней уже знакомы. Я была у них в гостях, когда провожала Диму.

Сергей удовлетворённо кивнул — ему явно было приятно, что не пришлось самому искать учителя и решать организационные вопросы. Он достал бумажник и, не считая, отсчитал купюры:

— Передай Авдотье Ивановне за два месяца вперёд. Пусть занимается с тобой в своё удовольствие.

Натали чмокнула его в щёку:

— Спасибо, профессор. Ты настоящий меценат.

Авдотья Ивановна, получив такую щедрую предоплату, растерялась от неожиданности, а потом, всплакнув от умиления, тут же истратила все деньги на сына. Дима стал приходить в ресторан в новом модном костюме — строгом, тёмно-синем, с идеально выглаженными брюками. Это придало ему солидности, и теперь за роялем он выглядел не просто талантливым мальчиком, а настоящим артистом.

Однако за фасадом благодушной хозяйки, какой Авдотья Ивановна запомнилась Натали по первому визиту, скрывался настоящий педагогический монстр. На первом же занятии она превратилась в строгую и требовательную учительницу, не дающую спуску ни себе, ни ученице.

— Руки! Держи руки! Ты не кашу варишь, ты музыку творишь! — гремел её голос по комнате. — Пальцы округлее, запястье свободнее! Нет-нет-нет, не так! Снова!

Она муштровала Натали с таким остервенением, словно готовила её к конкурсу Чайковского. Час занятий пролетел как одно мгновение, но когда Натали добралась до дома, она буквально рухнула на стул без рук — пальцы нестерпимо болели, кисти ныли от непривычного напряжения, а предплечья гудели так, будто она весь день таскала тяжёлые сумки.

Сергей Львович встретил её с чашкой травяного чая:

— Ну как прошло первое занятие? Ты вся светишься... или это от боли?

— Это от боли, — простонала Натали, осторожно укладывая руки на стол. — Твой ужин сегодня готовишь ты. Я даже ложку держать не могу.

Сергей с деланным неудовольствием поднял бровь:

— Ты теперь на меня хочешь возложить эту почётную обязанность? Я, между прочим, профессор, а не повар.

— Если тебе в тягость ждать, пока я натренирую пальцы, чтобы они не болели, можешь вернуть Глашу. — Натали посмотрела на него с притворной обидой. — Потерпи, дорогой. Я не думаю, что долго буду привыкать к игре на пианино. У меня, знаешь ли, музыкальный слух и способности.

Сергей только огорчённо вздохнул, снял пиджак, закатал рукава рубашки и направился к холодильнику:

— Что будем готовить? Только учти, мои коронные блюда — яичница и бутерброды.

— Твои таланты меня не перестают удивлять, — рассмеялась Натали. — Ладно, я буду дирижировать из-за стола.

В один из ресторанных вечеров, когда Натали уже заканчивала выступление и раскланивалась с публикой, в гримёрку постучали. Она открыла дверь и увидела незнакомого мужчину с роскошным букетом алых роз. Сначала она приняла его за очередного поклонника — таких за последнее время появилось немало.

— Абрам Семёнович, — представился мужчина, с достоинством вручая цветы. Он был невысок, лысоват, но одет с иголочки — дорогой костюм, золотые запонки, ухоженные руки. — Позвольте выразить восхищение вашим талантом.

— Благодарю, — Натали приняла букет, ожидая обычных комплиментов и приглашения на ужин.

Но Абрам Семёнович оказался человеком деловым:

— Я пришёл с предложением, мадам. Ваша группа... как бы это сказать... слишком хороша для одного ресторана. Я предлагаю свои услуги в качестве антрепренёра. Я могу организовать вам небольшие концерты не только в Москве, но и в ближайших крупных городах. Клубы, дома культуры, закрытые вечеринки — всё, что пожелаете. Вам не придётся ни о чём заботиться. Ваше дело — только выступать. Остальное — моя забота.

Натали опешила от такого предложения. Она пригласила мужчину присесть, налила чаю и сказала, что должна посоветоваться с музыкантами.

— Конечно-конечно, — закивал Абрам Семёнович. — Дело серьёзное. Я зайду через пару дней за ответом. Надеюсь, он будет положительным.

Когда он ушёл, Натали позвала  Диму , Филиппа и Гришу . Ребята пришли в полный восторг.

— Это же шанс! — воскликнул Филипп, высокий парень . — Нас наконец-то заметят! Мы сможем раскрутиться!

— Конечно, соглашаться надо! — поддержал его Гриша, более флегматичный, но глаза его горели. — Сколько можно в четырёх стенах сидеть?

Но Дима, как всегда, оказался самым осторожным.

— А рояль? — спросил он тихо. — Вы же знаете, я не сяду за фальшивый инструмент. В этих клубах и домах культуры часто инструменты расстроенные. Я не стану играть, если рояль будет фальшивить. Это испортит и музыку, и репутацию.

— Найдём с настроенным, — отмахнулся Филипп. — Не будь занудой, Димон.

— Я не зануда, я профессионал.

Натали примирительно подняла руки:

— Давайте не ссориться. Я поговорю с Абрамом Семёновичем, когда он придёт. Уточним все детали. Может, он сможет гарантировать хороший инструмент.

Вечером, когда Натали вернулась домой, она рассказала Сергею о предложении. Реакция профессора оказалась неожиданно кислой.

— Ты будешь уезжать на гастроли? — спросил он с едва уловимой издевкой. — И надолго?

Натали почувствовала, как в ней закипает раздражение, но сдержалась:

— Сергей, я не спрашиваю у тебя разрешения. Я просто сообщаю. Чем ты недоволен?

— Ничем, — буркнул он, отворачиваясь к окну.

— Немножко будешь отдыхать от меня... — Натали подошла и обняла его со спины, стараясь смягчить тон. — Профессор, это же просто концерты. Я буду приезжать. А может, и ты сможешь приехать на один из них, если захочешь.

Сергей вздохнул, но руки её не отстранил:

— Ладно, делай как знаешь. Только будь осторожна. Эти антрепренёры... мало ли что.

Самым трудным оказалось сообщить о решении группы Степану Никанорычу. Когда музыканты собрались в его кабинете после закрытия ресторана, хозяин сразу почуял неладное.

— Ну, выкладывайте, что за секреты? — спросил он, попыхивая трубкой.

Филипп, как самый смелый, начал:

— Степан Никанорыч, нам предложили... ну, в общем, один антрепренёр хочет организовывать нам концерты в других городах. Клубы, площадки...

Никанорыч побагровел:

— Нет, нет и нет! — рявкнул он так, что трубка выпала изо рта. — Зачем вам куда-то ездить? Мы же только-только всё наладили! Посетителей сколько стало из-за вас! Я даже согласен прибавить к вашей выручке! Итог — я вас никуда не отпускаю!

Воцарилась тяжёлая тишина. Гриша потупил взгляд, Филипп кусал губы, Дима смотрел в пол. Натали поняла, что нужен другой подход.

Она подошла к столу Никанорыча, села напротив и заговорила мягко, но уверенно:

— Степан Никанорыч, миленький, позволь нам вырасти. Ты же наш первый зритель, наш самый главный критик. Ты нам дал путёвку в жизнь, когда никто не верил. Если мы сейчас откажемся, мы никогда не узнаем, что могли бы стать большими. А ты представь: через год-два нас будут знать, наши имена зазвучат, и ты будешь хвастаться всем: "Это я их открыл! Это в моём ресторане они начинали! Я был их создателем, я в них поверил!"

Никанорыч засопел, но взгляд его смягчился.

— И потом, — продолжила Натали, — мы же не навсегда уезжаем. Мы будем возвращаться. Будем играть у тебя  на праздники. А тот антрепренёр обещал, что инструмент будет настроен, мы проверим. Дима без настроенного рояля не сядет, ты же знаешь, какой он педант. Качество не пострадает.

Филипп добавил:

— Степан Никанорыч, мы вам благодарны, честно. Если бы не вы, мы бы так и мыкались по подвалам. Но это шанс, который выпадает раз в жизни. Не губите нашу мечту.

Гриша поднял глаза:

— Мы можем играть у вас по договорённости, когда будем в Москве. А пока вы найдёте других музыкантов на замену? Но мы же останемся вашими, родными.

Дима, помявшись, тоже сказал:

— Я понимаю ваше беспокойство. Но мама говорит, что если человек талантлив, его талант должен быть услышан многими. Вы же хотите, чтобы о нас узнали?

Никанорыч долго молчал, барабаня пальцами по столу. Потом тяжело вздохнул:

— Эх, молодёжь... Ладно. Уговорили. Но с условием: каждый месяц — концерт у меня. Бесплатно. В смысле, за обычный гонорар, но без выходных. И если ваши гастроли провалятся — вернётесь ко мне насовсем.

— Степан Никанорыч! — закричали все хором и бросились его обнимать.

— Будет вам, будет, — отбивался он, но в глазах его блестели слезы. — Только не подведите старика. И прославьтесь так, чтобы я вашими афишами весь ресторан оклеил. Договорились?

— Договорились! — ответили музыканты, и Натали почувствовала, что в её жизни начинается новый, захватывающий этап.

Сергей, я бы хотела с тобой посоветоваться, — завела разговор Натали, подсаживаясь к Сергею на диван после ужина.

— Да? А что такое? — заинтересованно отложил профессор газету, которую просматривал .

— Понимаешь, Дима очень переживает насчёт инструмента. — Натали говорила медленно, словно взвешивая каждое слово. — Правильно настроенных фортепиано, на которых ему предстоит играть в случае концертов в разных местах, может не оказаться. А играть на расстроенном рояле он отказывается категорически, и я его понимаю. Вот я и подумала решить этот вопрос кардинально. Я хотела бы приобрести для него синтезатор.

— Синтезатор? — Сергей наморщил лоб. — Это что-то вроде электронного пианино? Я читал в научных журналах о разработках в этом направлении, но, насколько знаю, серийно их ещё не производят. Разве что в лабораториях...

— Именно поэтому купить его можно только в моём времени, — перебила Натали. — Там такие инструменты уже обычное дело. Но мне одной не осилить его доставку — хоть это и не рояль, но всё-таки тяжеловато будет нести. Вот я и хотела попросить тебя помочь мне.

Сергей смотрел на неё с тем особенным выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда разговор заходил о её происхождении — смесь научного скептицизма и жгучего любопытства.

— Как это? Ты предлагаешь...

— Сходить со мной в моё будущее. Через портал. — Натали понизила голос, хотя в квартире, кроме них, никого не было. — Я проверила — он открыт. Мы там с тобой купим синтезатор и вернёмся назад.

Сергей откинулся на спинку дивана и некоторое время молчал, переваривая услышанное. Потом медленно произнёс:

— Заманчивое предложение. Даже очень интересно. Думаю, мне как учёному было бы любопытно побывать в твоём будущем. Но... есть какие-то риски?

— Должна тебя предупредить. — Натали взяла его за руку. — Там время течёт иначе. Быстрее. Мой возраст, думаю, и твой может измениться — мы можем постареть, находясь там. Но когда вернёмся — всё должно прийти в норму, то есть мы снова станем прежними. Однако я не могу гарантировать это на сто процентов. Всегда есть риск.

— Звучит обнадёживающе, — хмыкнул Сергей.

— Самое непредсказуемое, — продолжила Натали, — мы можем попасть не в тот год, не в то время. В прошлый раз я оказалась здесь, в твоём времени, хотя целилась в другое. Отчего это зависит — я не знаю. Физику перемещений я не понимаю . Но я узнала из розовой тетради, дневника, который вела та Натали из будущего, что ты уже бывал в моём времени и сумел вернуться без особых проблем.

Сергей слушал, не перебивая, и в глазах его загорался тот самый огонёк, с каким он брался за самые сложные научные задачи.

— И потом, — добавила Натали, видя его сомнения, — тебе как учёному, а вернее как скептику, просто необходимо побывать там и понять, что возможности мироздания намного больше, чем ты можешь себе представить. Это же перевернёт всё твоё мировоззрение!

Сергей усмехнулся:

— Это будет самая большая авантюра в моей жизни. Должен сказать, что общение с тобой приносит столько необычного, что я с трудом поспеваю удивляться всему, что узнаю от тебя.

— Там скорость изменений во много раз выше. — Натали воодушевилась. — Если люди здесь ходят пешком или ездят на трамваях, то там уже летают на самолётах повсюду. Но это не столь важно. Главное — ты согласен помочь мне с доставкой?

— Что ж, повара из меня ты уже сделала, побуду немного и грузчиком, — насмешливо сказал Сергей. — Моя неуёмная Натали, с тобой не соскучишься. А когда отправляемся?

Через несколько дней, поздним вечером, они стояли перед порталом. Место было безлюдным — старый дом  на окраине города, где Натали когда-то впервые появилась в этом времени. В воздухе висела странная дымка, и Сергей, как ни вглядывался, не мог понять её природу.

— Ну, профессор, будь готов ко всему, — сказала Натали, крепко сжимая его руку. — И главное — не отпускай меня. Что бы ни случилось, держись за меня.

Сергей ожидал чего угодно — вспышки, грохота, ощущения падения. Но ничего не произошло. Просто на одно мгновение мир вокруг потерял чёткость, краски смазались, а потом они оказались... в другом месте.

Шум мегаполиса обрушился на Сергея как стена. Он стоял посреди оживлённой улицы, где неслись потоки машин — но каких машин! Они были обтекаемыми, блестящими, почти беззвучными. Над головой с гулом проносились какие-то тени, и, подняв голову, Сергей увидел в небе огромный серебристый лайнер .

Натали сжала его руку:

— Дыши глубже. Сейчас пройдёт. Первое впечатление всегда шокирует.

Сергей пытался осмыслить происходящее. Люди вокруг были одеты как-то иначе — ярче, свободнее. Многие говорили по маленьким прямоугольным устройствам, которые держали в руках. На стенах домов светились рекламные экраны, транслирующие движущиеся картинки. Всё это больше напоминало научную фантастику, чем реальность.

— Пойдём, — Натали потянула его за собой. — До моего дома недалеко.

Она уверенно вела его по улицам, и Сергей с удивлением заметил, что в этом мире она чувствует себя как рыба в воде. Ни тени неуверенности, ни капли страха. Она дома.

Квартира Натали оказалась небольшой, но удивительно уютной. Чисто, светло, много техники, назначения которой Сергей не понимал. И первое, что бросилось в глаза — на диване сидел молодой человек, очень похожий на Натали.

— Николаша! — воскликнула Натали и бросилась к нему.

— Мама?! — парень вскочил, глаза его расширились. — Мама, ты вернулась! А мы думали... мы уже не надеялись...

Они обнялись, и Сергей стоял в стороне, чувствуя себя лишним. Он смотрел на этого взрослого парня — лет двадцати пяти, не меньше — и пытался соединить в сознании образ Натали, которая выглядела на двадцать пять, и её взрослого сына.

— Познакомься, — Натали обернулась к нему, вытирая слёзы. — Это мой сын, Николаша.

Николаша уставился на Сергея так, будто увидел призрака. Он побледнел, потом покраснел и открыл рот, но не мог произнести ни слова.

— Но... это же... — наконец выдавил он. — Это же Сергей , но как?... ты моложе... и он моложе... мама, что происходит?

Натали усадила сына на диван, усадила Сергея рядом и очень кратко, почти схематично, рассказала о том, что произошло. Николаша слушал, и лицо его менялось — от недоверия к изумлению, от изумления к странной печали.

— Значит, это не он, — тихо сказал Николаша, когда мать закончила. — То есть внешне он, но... другой?

— Другой, — подтвердила Натали. — И в то же время — тот же самый. Понимаешь, сынок, есть теория  что существуют параллельные реальности, и там живут такие же люди, как мы. Только судьбы у них разные.

Николаша долго смотрел на Сергея, и в глазах его была такая смесь боли и надежды, что Сергею стало не по себе.

— Можно я буду называть вас просто по имени? — спросил Николаша. — Сергей Львович, если что.

— Конечно, — мягко ответил Сергей. — Я всё понимаю.

Натали быстро перешла к делу. Она попросила Николашу помочь с покупкой синтезатора, воспользовавшись кредитной картой, которую банк предоставил ей ещё до её исчезновения. Николаша, оказавшийся вполне современным молодым человеком, уселся за какой-то плоский ящик с экраном и через несколько минут уверенно заявил:

— Заказал. Лучшая модель, профессиональная. Через два дня доставят на дом.

— Как — заказал? — изумился Сергей. — Ты даже не вышел из квартиры!

Николаша и Натали переглянулись и рассмеялись.

— Это интернет, Сергей Львович, — объяснил Николаша. — Всемирная сеть. Можно купить что угодно, не выходя из дома.

— Невероятно, — прошептал Сергей. — А я думал, наши междугородние звонки — вершина прогресса...

Следующие два дня стали для Сергея настоящим потрясением. Натали, зная его пытливый ум, не ограничивала его, а наоборот — показывала всё, что могло быть интересно учёному. Николаша, быстро привыкнув к необычному гостю, с удовольствием демонстрировал ему возможности своего времени.

Сергей ходил по квартире, трогал предметы, задавал вопросы, которые сыпались как из рога изобилия:

— А это что за прибор? А как работает этот экран? А почему изображение движется? А как люди общаются на расстоянии? А что такое этот ваш интернет?

Натали то и дело ловила его за конспектированием — Сергей достал записную книжку, которую носил с собой, и исписывал страницу за страницей. Она видела, что его мозг работает на пределе возможностей, переваривая немыслимый поток информации.

— Ты бы отдохнул, — предлагала она.

— Потом, потом! — отмахивался профессор. — Я должен это записать! Понимаешь, если я всё запомню и когда-нибудь смогу воспроизвести хотя бы часть этих технологий... Это же переворот в науке!

Николаша, наблюдая за ним, однажды сказал матери:

— Мам, а он точно такой же, как папа. Тот тоже всегда всё записывал. И глаза горели так же, когда новое видел.

Натали только вздыхала в ответ.

На второй день прибыл синтезатор. Его доставили два молодых человека, которые внесли в квартиру большой плоский ящик. Когда его распаковали, Сергей ахнул — инструмент оказался изящным, с множеством кнопок и светящихся индикаторов.

— Это же целый оркестр, — прошептал он.

— Для того и берём, — улыбнулась Натали. — Дима будет в восторге.

Но самой трудной частью путешествия оказалось возвращение. Натали чувствовала, как тяжело прощаться с сыном, с которым она, возможно, больше никогда не увидится. Николаша держался мужественно, но в глазах его стояли слёзы.

— Мама, береги себя, — сказал он на прощание. — И ты, Сергей Львович, береги её. Она у нас одна такая.

— Обещаю, — серьёзно ответил Сергей.

Они вышли из квартиры, спустились во двор, и Натали повела его к тому месту, откуда можно было вернуться. Портал открылся так же незаметно, как и в прошлый раз — просто воздух задрожал, и они шагнули в знакомую дымку.

Оказавшись снова в своём времени, в том же старом доме, Сергей некоторое время стоял молча, глубоко дыша. Потом повернулся к Натали и сказал:

— Я тебе верю. Теперь — абсолютно.

— Я знаю, — тихо ответила она. — Я по глазам видела, что ты понял.

Вскоре Сергей, подключив всех своих знакомых и нужных людей, сделал Натали необходимые документы. Это было нелегко — пришлось задействовать старые связи, кого-то просить, кому-то обещать ответные услуги. Но он справился. И когда Натали получила на руки новенький паспорт гражданки СССР, она расплакалась от счастья.

— Теперь я есть, — сказала она, разглядывая свою фотографию. — Я существую. Спасибо тебе, профессор.

Дима пришёл в квартиру Сергея Львовича в полной растерянности — Натали пригласила его якобы для обсуждения новых песен. Когда она с загадочным видом выкатила из спальни синтезатор, пианист замер, а потом медленно опустился на колени.

— Этого не может быть, — прошептал он. — Это же... это же "Yamaha" последней модели! Я в журнале видел, в консерваторской библиотеке есть иностранный журнал! Но таких же ещё нет в продаже, их только разрабатывают!

— Дима, — строго сказала Натали. — Я прошу тебя об одном: не задавай никаких вопросов. Откуда, как, почему — не спрашивай. Просто прими как подарок и научись на нём играть. Изучи инструкцию, освой все возможности. Ты же музыкант, тебе должно быть интересно.

Дима поднял на неё глаза, полные слёз:

— Натали... я не знаю, что сказать. Это же... это целый мир! Тут можно имитировать любые инструменты, создавать аранжировки... Я смогу заменить целый оркестр!

— Для того и старалась, — улыбнулась Натали. — А теперь давай, включай, пробуй.

Дима дрожащими руками включил инструмент, надел наушники (которые шли в комплекте) и замер, прислушиваясь к звукам. Потом начал играть, и Натали с Сергеем, стоя в дверях, слушали, как рождается совершенно новая, невероятная музыка — сплав классической школы и электронного звучания.

— Хорошо получилось, — тихо сказал Сергей, обнимая Натали за плечи.

— Хорошо, — согласилась она. — Теперь бы Грише хорошую гитару... Но это потом, когда разбогатеем. Мечты, мечты...

— Мечты сбываются, — ответил Сергей, глядя на неё. — Я вот, например, даже не мечтал о такой женщине, а ты — здесь.

Натали прижалась к нему, слушая, как Дима в гостиной открывает для себя новый музыкальный мир. Впереди были гастроли, концерты, слава. Но сейчас, в этот тихий вечер, она была просто счастлива.

И главное — у неё теперь были документы. Она существовала. Она была дома.

Сергей хоть и утомился от этого путешествия в будущее, но никак не мог уснуть . Он вспоминал разговор, который произошел между ним и Николашей.

Улучив минутку, когда Сергей Львович и Николаша остались наедине, профессор подошёл к стене, где висели фотографии. Его внимание привлёк снимок, на котором Натали была запечатлена рядом с незнакомым мужчиной на фоне величественного собора.

— А это кто? — поинтересовался он, кивая на фотографию. — Очень красивое место.

Николаша оторвался от компьютера, бросил взгляд на снимок и охотно пояснил:

— Это они с Кириллом около Исаакиевского собора в Петербурге. Одно из последних фото мамы — оно мне очень понравилось, вот я его и разместил на стене.

Сергей Львович всмотрелся внимательнее. Натали на снимке улыбалась, но что-то в её улыбке показалось ему чуточку натянутым, словно она старалась выглядеть счастливой для камеры.

— Странно, — задумчиво произнёс он, — Натали мне никогда не рассказывала ни о каком Кирилле.

Он помолчал, размышляя, стоит ли продолжать расспросы, но любопытство пересилило.

— А Кирилл — он кто твоей маме?

Николаша, ещё не осознавая, куда клонит гость, ответил с той непосредственностью, которая свойственна людям, не привыкшим скрывать правду:

— Это её последний муж.

Сергей Львович почувствовал, как внутри что-то неприятно кольнуло. Последний муж? Но ведь она говорила только о Сергее, о том, как любила его всем сердцем, как шагнула за ним в портал... А тут вдруг какой-то Кирилл.

— А Натали... после кончины Сергея сошлась с Кириллом? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И как долго они жили? И почему расстались?

Николаша внимательно посмотрел на Сергея, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на досаду — то ли на себя за излишнюю откровенность, то ли на гостя за назойливость.

— Думаю, на эти вопросы вам лучше у самой мамы получить ответы, — недовольно произнёс он. — Раз она не рассказывала вам о нём, значит, не считала нужным.

Сергей Львович понял, что переступил какую-то невидимую границу. Он кивнул, принимая упрёк, и отошёл от этой темы, переведя взгляд на другие фотографии. Вот Николаша с Натали на каком-то празднике, вот они вдвоём на природе, вот ещё несколько снимков...

— А почему нет ни одной фотографии того Сергея? — спросил он как бы между прочим, стараясь, чтобы вопрос звучал не слишком заинтересованно. — Он что, не любил фотографироваться?

Николаша, уже погрузившийся было обратно в работу, снова поднял глаза. Взгляд его стал мягче — видимо, понял, что гость не со зла, а от искреннего недоумения.

— Думаю, маме было тяжело созерцать его образ после того, что произошло, — объяснил он. — Поэтому и нет.

Сергей Львович едва сдержался, чтобы не спросить, что же такое произошло. Но вовремя прикусил язык — Николаша явно не горел желанием обсуждать семейные тайны. Однако один вопрос всё же сорвался с губ, хотя и в иной формулировке:

— А тебе нравился твой отчим? В каких вы были с ним взаимоотношениях?

Николаша откинулся на спинку стула, и на лице его появилось задумчивое выражение.

— Да, Сергей мне очень нравился. — В голосе его послышалась тёплая нотка. — Мы с ним были дружны. И эта дружба зародилась ещё до того, как он переехал к нам. Он много знал , мы подолгу разговаривали... Он был удивительно интересным человеком. — Николаша помолчал, а потом добавил, глядя прямо на Сергея Львовича: — Кстати, вы вылитая копия его, только намного моложе. Я даже онемел от неожиданности, когда вы вошли в комнату — решил, что призрак появился.

Сергей Львович невольно улыбнулся этому сравнению, но мысль его работала напряжённо.

— Мама, должно быть, сильно переживала из-за его кончины? — спросил он, надеясь, что на этот раз ответ будет более определённым.

И снова ответ Николаша застал его врасплох:

— Нет, не думаю. Они ведь не общались всё то время, с тех пор как мама уехала к Кириллу. И мне он запретил о ней говорить. Но я видел, что Сергей очень переживал из-за расставания с мамой, хотя и скрывал это. Он очень любил маму.

Сергей Львович почувствовал, как в голове у него начинает кружиться какой-то немыслимый вихрь. Информация, которую он только что выудил из Николаши, никак не складывалась в цельную картину. Натали никогда не рассказывала ему ни о каком Кирилле, только о Сергее, которого, по её словам, любила всем сердцем и за которым шагнула в прошлое. Но теперь выясняется, что в последние годы жизни того Сергея они не жили вместе. Почему? Они поссорились? Разошлись? Или произошло что-то другое?

Он открыл было рот, чтобы задать следующий вопрос, но в этот момент в замке заскрежетал ключ, и в прихожей послышался голос Натали. Сергей Львович вздрогнул и отступил от стены, словно его застали за чем-то неприличным.

— Я вернулась! — пропела Натали, входя на кухню с тяжёлыми пакетами. — Смотрите, что я купила!

Она принялась выкладывать на стол немыслимые фрукты, названий которых Сергей Львович не только не знал, но и представить себе не мог. Яркие, диковинные, пахнущие незнакомыми ароматами — они казались пришельцами с другой планеты.

— Это маракуйя, — поясняла Натали, заметив его растерянный взгляд. — А это личи, а это питахайя — её ещё называют драконьим фруктом. Ты такого точно никогда не пробовал!

Она была оживлена, щебетала, как птица, и Сергей Львович смотрел на неё и чувствовал, как вопросы, только что роившиеся в голове, отступают куда-то на задний план. Он смотрел на её сияющее лицо, на лёгкость, с которой она двигалась, на эту её способность радоваться простым вещам — и не мог поверить, что за этим светлым образом может скрываться какая-то тёмная тайна.

Но тайна была. И теперь он это знал.

— Ну что вы тут без меня делали? — спросила Натали, разрезая какой-то невиданный фрукт и протягивая Сергею Львовичу кусочек на пробу.

— Да вот, — Николаша бросил на гостя быстрый взгляд, — знакомились поближе. Разговаривали о том, о сём.

— О чём же именно? — Натали посмотрела на них с любопытством.

— О фотографиях, — спокойно ответил Сергей Львович, принимая угощение. — Твой сын рассказывал, где какие снимки сделаны.

Натали кивнула, удовлетворённая ответом, и принялась хлопотать дальше. А Сергей Львович, пробуя незнакомый фрукт, думал о том, что разговор этот далеко не закончен. Но продолжать его нужно не с Николашей.

С самой Натали. Когда придёт время.

А пока он жевал диковинную питахайю и улыбался, чувствуя, как кисло-сладкий сок растекается по языку, и думал о том, как много ещё ему предстоит узнать об этой женщине, которая перевернула его жизнь. И о том, что, возможно, правда окажется совсем не такой, какой он представлял.

И теперь он обдумывал как расспросить Натали о Кирилле, и почему она не рассказывала ему о нем? Но он побаивался приступить к этому разговору и решил отложить его до лучших времен.

Натали вся отдалась новому занятию со своей музыкальной группой. Они долго придумывали название. Решили остановиться на варианте «Мираж». Григорий и Филипп одновременно пришли и в восторг, и в замешательство от новенького синтезатора Димы. Натали попросила его не обнародовать, что это ее подарок — во избежание ненужных вопросов, — а сказать, что это подарок спонсоров, Абрама Семеновича.

Первый концерт они дали в каком-то захудалом клубе, где и народу было не очень много. Они выступили со своим уже знакомым репертуаром. Абрам Семенович обнадежил ребят, сказав, что, согласно поговорке, «первый блин всегда комом». Натали предложила своему антрепренеру дать небольшую заметку об их выступлении с хвалебным текстом в газете. Это сыграло свою роль, и на второй их концерт зал был заполнен полностью. Аплодисменты не смолкали.

Третье выступление уже прошло в приличном помещении театра, где были даже мягкие кресла. Ребята выкладывались полностью, и это не осталось незамеченным. Публика, еще не слышавшая подобных песен, долго не отпускала Гришу, певшего песни Высоцкого. «Кони привередливые» были вызваны на бис. Гриша ходил в фаворитах.

Сергей одновременно был и рад за Натали, нашедшую здесь себя, и одновременно был недоволен, что она стала гораздо меньше времени уделять ему. К тому же у него никак не получалось завести с ней разговор о Кирилле. И вдруг у него возникла мысль проверить ее московский паспорт, особенно страничку о семейном положении. Он проследил, что новый паспорт этого времени она убрала в свой стол и заперла на ключ, который где-то спрятала. Но она не учла, что у Сергея был дубликат ключа от этого стола.

Воспользовавшись тем, что ее не было дома, он, долго не решавшийся на подобное действо, всё же открыл своим ключом ее «тайник». В паспорте не было штампа о ее замужестве с Кириллом, о котором говорил Николаша. Она всё еще числилась женой Сергея. «Значит, они не оформляли развод? Что бы это значило?» — пронеслось в голове у профессора.

Но тут он наткнулся на сложенный вчетверо листок бумаги, порванный, но аккуратно заклеенный. И он прочитал его. Сказать, что текст письма поверг его в шок, — ничего не сказать. Он читал фразы, написанные его собственным почерком, и чувство сострадания к Натали и злости на того, прежнего Сергея, обуревали его. Сергей Львович стал размышлять: зачем Натали привезла это ужасное письмо сюда? Что бы это значило?

И у него возникла мысль, что это письмо могло служить напоминанием Натали о той подлости Сергея, когда он бросил ее, сославшись на благовидный предлог. А раз она не забыла этот его поступок и даже, как сообщил Николаша, они не общались, то она здесь могла очутиться из чувства мести, как брошенная и униженная женщина. А он должен был бы быть тем самым предметом мести. У профессора вскипели мозги от этого предположения. Так всё получалось очень логично: она здесь появилась не из-за любви к своему Сергею, а из-за мести. Он всё больше убеждался, что без разговора с Натали не обойтись.

Натали сама завела разговор с ним, придя с репетиции и заметив его возбужденное состояние. Она запросто спросила, что такое с ним произошло, отчего он так взвинчен. Сергей не стал увиливать и спросил прямо:

— Кто такой Кирилл? И почему ты мне о нем ничего не рассказывала?

Натали вздрогнула от такого вопроса и, несколько задумавшись, произнесла:

— Помнишь, я тебе сказала, что и у меня есть несколько скелетов в шкафу? Будем считать, что это один из них. Но к тебе это не имеет никакого отношения. Пусть тебя это не тревожит. Я даже не вспоминаю о нем. Это тебе Николаша о нем сказал?

— Я увидел фотографию на стене, где ты с мужчиной. На мой вопрос Николаша только сказал, что это ты со своим мужем Кириллом в Петербурге.

— Ну вот видишь, ты уже всё знаешь. Что тебе ещё надо? — устало спросила Натали.

— Я хотел бы понять, как ты, говоря мне о своей великой любви к Сергею, будучи замужем за другим, вдруг ныряешь в портал ко мне? — голос Сергея гремел на всю гостиную.

— Я не хотела бы ворошить это, — Натали произнесла это довольно резко.

— Это почему же? Здесь кроется какая-то тайна? — продолжал докапываться Сергей.

— Может быть. Но тебя это не касается. И давай закончим на этом, — устало произнесла Натали, разворачиваясь, чтобы уйти в свою комнату.

— Нет, не закончим! — рассвирепел Сергей, хватая её за локоть и разворачивая обратно. — Раз я в этом замешан, будь добра рассказать мне всё. Я имею право знать!

Натали очень печально посмотрела на Сергея:

— Сережа, я прошу тебя не заставлять меня делать то, что я не хочу. Не ломай то, что у нас есть.

— А что у нас есть? — горько усмехнулся он. — Иллюзия? Ты приходишь ко мне в постель, а в твоём столе лежит письмо от меня же, где я тебя бросаю, и ты хранишь его как реликвию. Зачем? Чтобы не забыть той гадости ? Чтобы ненависть не угасала?

Натали побледнела так, что веснушки проступили ярче обычного.

— Ты... ты рылся в моих вещах? — спросила она тихо, но в этом голосе звенела сталь. — Ты залез в мой стол?

— Да, залез! — выкрикнул Сергей, но тут же сник под её взглядом. — Натали, прости, но я должен был знать...

— Молчи! — оборвала она его. Глаза её наполнились слезами, но ни одна не скатилась, словно она силой воли удерживала их. — Ты не имел права. Как ты мог? Там не просто письмо. Там вся моя боль, весь тот день, когда рухнул мой мир. А ты... ты просто взял и влез в это грязными руками!

— Тогда объясни мне! — Сергей уже не кричал, он говорил хрипло, с мольбой. — Я схожу с ума! Кто такой Кирилл? Почему нет штампа о разводе? Зачем ты хранишь эту гадость? Если ты меня любишь, как ты говоришь, объясни, чтобы я мог понять!

— Чтобы ты понял? — Натали горько рассмеялась, и смех этот прозвучал как всхлип. — Да если я тебе расскажу, ты перестанешь меня понимать! Ты увидишь во мне чудовище, которое пришло отомстить. Ты уже сам это придумал, да? Я же вижу по твоим глазам, что ты решил, будто я здесь из мести!

— А разве нет? — выпалил Сергей то, что мучило его больше всего.

Эти три слова повисли в воздухе, как удар хлыста. Натали покачнулась, будто он ударил её. Она отпустила его руку и сделала шаг назад.

— Я всегда восхищалась твоим умом  — прошептала она. —  Ты и сейчас блеснул им . Ты угадал —  я  могла быть способна на такую изощрённую подлость? Пройти через время, чтобы поиграть с твоими чувствами, а потом торжествующе рассмеяться? Мне надо было переложить всю ту боль, что я испытала от того Сергея.  Да , я планировала это! И письмо , действительно,  подпитывало мою решимость . Но когда я узнала тебя ближе, я поняла что ты — это не он. Ты другой. И не заслуживаешь такой подлости.

— Я не знаю, что думать! — взлохматил волосы Сергей, начиная ходить по комнате. — Всё сходится! Николаша говорит, что ты была замужем, ты скрываешь это, ты хранишь моё же дурацкое письмо, которое должно было бы вызывать у тебя только отвращение ко мне...

— Оно вызывает у меня отвращение к той ситуации, — тихо сказала Натали, глядя куда-то в сторону. — Но не к тебе. К тому Сергею — да. Но не к тебе. Ты другой. Я думала, ты поймёшь разницу.

— Я не понимаю! — закричал он снова, останавливаясь напротив неё. — Я не понимаю, как можно любить человека, который тебя бросил! Как можно, будучи женой другого, прыгать в портал к бывшему мужу!

— Хватит! — крикнула Натали в ответ, и впервые в её голосе проскользнули истеричные нотки. — Хватит! Ты ничего не знаешь! Ты не знаешь, что было с Кириллом! Ты не знаешь, что было после твоего письма! Ты просто ревнуешь меня к самому себе, к своей тени, и рвёшь мне душу своими подозрениями!

— Так расскажи! Дай мне шанс понять, а не додумывать! Я должен знать с кем я живу . Иначе...

Натали закрыла лицо руками. Плечи её мелко затряслись. Сергей сделал шаг к ней, желая обнять, утешить, но она выставила руку вперёд, останавливая его.

— Нет. Не подходи. Ты выбрал не тот путь, Сергей. Ты мог спросить меня мягко, мог довериться. Но ты предпочёл слежку, обыск и допрос. И сейчас... — она убрала руки от лица, и оно было мокрым от слёз, но взгляд — твёрдым. — Сейчас я тебе ничего не скажу. Потому что если ты после всего, что между нами было, мог подумать, что я способна на месть, значит, я ошиблась в тебе так же, как когда-то ошиблась в нём.

— Натали, не надо так... — он потянулся к ней, испуганный её тоном.

— Нет, уж будь добр поставить меня в известность, с кем я живу. Иначе... — передразнила она его, вложив в эти слова всю свою горечь. — Что "иначе", Сережа? Можешь не продолжать. Я сама уйду. Не хотелось, да придётся.

Она развернулась и, не оглядываясь, пошла в свою комнату. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Сергей остался один в гостиной. Он стоял, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри всё превращается в пепел. Он разозлился на себя — ведь он так ничего и не узнал, только рассорился с любимой женщиной. Он уничтожил доверие, которое строилось месяцами, одним ударом.

«А стоит ли она его любви?» — подзуживал он себя в одиночестве, сидя на своей кровати и глядя в одну точку. Но в глубине души он знал ответ: стоит. Стоит любой боли, любого признания, любого скелета в шкафу. Но теперь она вряд ли даст ему шанс это доказать.

В комнате Натали было тихо. Сергей подошёл к двери, прижался лбом к холодному дереву.



Утром Натали узнала от Абрама Семеновича о первых гастролях их группы. Надо было быстро собраться — и уже после обеда они были в автобусе, увозившем их за двести километров от Москвы. Ей пришлось собираться впопыхах, взяв с собой только самое необходимое. Она долго колебалась, стоит ли сообщать Сергею о поездке, но злость пересилила: «Пусть поволнуется. Может, в себя придет. Если он меня ценит, то простит эту небольшую забывчивость. Меня не будет только три дня».

Московских артистов встречали не просто хорошо, а очень хорошо. Народ, правда, был победнее, но гораздо доброжелательнее столичной публики. Охапки цветов некуда было ставить — их складывали прямо на краю сцены, и к концу выступления образовался настоящий цветочный луг. Концерт прошел на ура. Зрители не хотели отпускать артистов, вызывали на бис снова и снова, и в этом водовороте аплодисментов и восторженных криков Натали почти забыла о ссоре с Сергеем.

Все же на второй день она решила ему позвонить из автомата на почте. Односложно сказала, что уехала на гастроли, но уже завтра вернется. Сергей только буркнул, что могла бы и записку написать. Она защитилась тем, что очень спешила и не было времени. Разговор получился холодным и коротким — ни «скучаю», ни «береги себя». Просто сухие факты.

Вернулась она поздно, уже стояла глубокая ночь. Сергей спал и не вышел встретить — то ли действительно не слышал, то ли из-за упрямства. А утром спала уже она. Так они и не увиделись до следующего вечера.

Натали пришла домой с хорошим настроением: Абрам Семенович организовал им еще одно выступление, теперь уже в приличном Доме культуры с хорошей акустикой и настоящей сценой. Они собирались с ребятами немного обновить репертуар, и Натали сказала, что у нее есть на этот счет кое-какие предложения, о чем она завтра подробно расскажет.

Сергей ужинал на кухне в одиночестве макаронами, которые прочно обосновались в статусе дежурного холостяцкого блюда. Натали весело поприветствовала его, но, заметив, каким букой он на нее взглянул, молча ушла в свою комнату. Ей надо было заняться репертуаром, а опять выяснять что-то с Сергеем не было ни сил, ни желания. Так и провели вечер — каждый у себя.

Раньше они проводили репетиции в ресторане у Никонорыча, но теперь стали встречаться на квартире у Димы. Авдотья Ивановна, его мать, оказалась женщиной покладистой и даже радовалась, что в доме появилась такая творческая атмосфера. Она приносила ребятам чай с пирожками и, усаживаясь в уголочке, с удовольствием слушала, как они разучивают новые песни. Шумная компания, увлеченная только музыкой, ее нисколько не беспокоила.

В этот раз к ним на репетицию пришел и Абрам Семенович вместе с незнакомым молодым мужчиной лет тридцати пяти. Он представил его:

— Леонид Горский. Будет у вас решать все организационные вопросы ваших концертов. Кроме того, он будет и конферансье — объявлять номера. Прошу любить и жаловать.

Леонид оказался настолько шумным и большим, что, казалось, заполонил собой сразу всю комнату. Широкоплечий, полноватый, с огромной улыбкой и громоподобным голосом, он мог заговорить и уговорить кого угодно — такая харизма исходила от этого жизнерадостного мужчины. Он тут же, без стеснения, прошел в центр комнаты, поцеловал руку   девушке, крепко пожал руки парням и буквально за пять минут рассказал три анекдота, две байки из своей концертной жизни и пообещал организовать им такие гонорары, что они смогут купить все , что захотят . Леонид ловко вписался в коллектив, будто был здесь с самого начала.

Уходя из дома , Натали как бы невзначай оставила афишу о предстоящем выступлении их  группы «Мираж» в прихожей. Сама же написала записку, что они будут «обкатывать» новую программу, поэтому она останется ночевать у Димы. Но это был только предлог — в действительности ей не хотелось созерцать надутую физиономию Сергея.

Репетиция в квартире Димы закипела с новой силой. Натали разложила на столе несколько исписанных листов и торжественно объявила:

— Итак, господа хорошие, прошу внимания. Я тут подумала и составила новый репертуар. Смотрите, что у нас получается.

Григорий, Филипп и Дима собрались вокруг стола. Даже Леонид, который уже собрался уходить, задержался в дверях, заинтригованный.

— Для Гриши у меня четырнадцать песен, — начала Натали, водя пальцем по списку. — Смотри: «Очарована, околдована» — это обязательно, твой голос там просто создан для этой тоски. Дальше «Не умирай, любовь», «Обернитесь», «Ах, какая женщина»... Ты только посмотри на текст, там такие слова!

Григорий взял лист, пробежал глазами по строчкам и присвистнул:

— «Нет тебя прекрасней», «Потому что нельзя быть красивой такой»... Натали, ты меня в главные ловеласы страны записать решила?

— А ты  против? — подмигнула она. — Ты у нас будешь за лирического героя. Но это не всё. Вот тебе «Как молоды мы были», «Все пройдет» — это уже глубже, философски. А для драйва — «Кукушка» и «Нас бьют — мы летаем».

— Целая жизнь в одном списке, — задумчиво протянул Григорий. — От любви до войны.

Филипп нетерпеливо заглядывал через плечо товарища:

— А мне? Давай уже !

Натали протянула ему второй лист:

— Для Филиппа тоже четырнадцать. Тут у нас «Налетели вдруг дожди», «Странник», «Где же ты была»... И смотри, какая прелесть — «Не было печали — просто уходило лето». Это же хит, я вам говорю!

Филипп водил пальцем по списку, шевеля губами:

— «Листья желтые», «Завируха», «Горький мед»... Слушай, а «Алешкина любовь» та , про которую ты говорила в прошлый раз ?

— Она самая! — подтвердила Натали. — Представляешь, как зал заведется? И еще «Давай попробуем вернуть», «Потерянный рай»... А в конце «Спокойной ночи, господа» — для красивого финала.

Леонид одобрительно крякнул:

— Коммерция! Чувствуется рука профессионала. Такую программу и в ресторан можно, и в филармонию.

— А что сама будешь петь? — поинтересовался Дима, который уже сидел за синтезатором и перебирал клавиши, пробуя разные тембры.

Натали загадочно улыбнулась и развернула третий лист, самый длинный:

— А у меня, мальчики, двадцать песен. Вы только не смейтесь, но я чувствую, что это мое. Вот смотрите: «А ты не знал», «Три счастливых дня», «Сто часов счастья»...

— «Не отрекаются любя»! — выдохнул Григорий. — Натали, это же классика. Ты уверена, что тянешь? Там такие нюансы...

— Уверена, — твердо сказала она. — Это же про меня. Про каждую строчку — про меня. Дальше: «Оттепель», «Опять метель» — две такие разные, но обе про одно. Про любовь, которая то приходит, то уходит.

Она продолжала перечислять, и с каждым названием в комнате словно сгущалась особая атмосфера: «Отпусти меня», «Ухожу — ухожу», «Там нет меня»... Филипп присвистнул:

— Жестко. Прям надрыв.

— А как иначе? — пожала плечами Натали. — Лирика должна быть настоящей. Вот смотрите дальше: «Придумай что-нибудь», «Хочешь, я уйду с тобой рядом», «Беда», «Святая ложь»... Это же все живые чувства, не придуманные.

— «Без меня тебе, любимый мой», — прочитал Дима через плечо. — Сильная вещь.

— Вот-вот, — оживилась Натали. — Ты нам это и обеспечишь. У тебя же синтезатор теперь — зверь-машина. Сделаешь красиво?

— Сделаем, — уверенно кивнул Дима. — Я уже представляю, как это будет звучать.

— Дальше, — Натали вернулась к списку. — «Любовь как состояние», «Если долго мучиться», «Осенний поцелуй», «Дай мне, Боже», и под занавес — «Любовь». Просто «Любовь». Точка.

В комнате повисла тишина. Леонид первым нарушил молчание, захлопав в ладоши:

— Браво, матушка! Браво! Да с такой программой мы все залы соберем! Абрам Семенович, вы слышите? Это же золотая жила!

— Слышу, слышу, — довольно улыбнулся антрепренер, который все это время молча сидел в кресле. — Потому я в вас и поверил. Ну что, орлы, по коням? Пробуем?

— Пробуем! — хором ответили ребята.

Дима включил синтезатор на полную мощность. Новый инструмент и правда открывал безграничные возможности: здесь тебе и струнные, и духовые, и электронные эффекты — все, что душа пожелает. Они начали с песен Григория. «Очарована, околдована» полилась тяжело, с надрывом — Дима добавил глубокие басы и переливы клавишных, от которых мороз шел по коже. Григорий пел, закрыв глаза, и казалось, что он не в этой комнате, а где-то далеко, в бескрайнем поле под низким небом.

Филиппу досталась «Алешкина любовь» — и тут же атмосфера разрядилась, стало веселее, ритмичнее. Леонид, не выдержав, начал пританцовывать в углу, чем вызвал общий смех.

Когда дошла очередь до песен Натали, она вдруг застеснялась:

— Мальчики, можно я не буду при всех? Ну, как-то... слишком личное.

— Будешь, будешь, — безапелляционно заявил Леонид. — Мы ж команда. Давай, показывай класс!

Натали глубоко вздохнула, кивнула Диме, и полилось «Не отрекаются любя». Ее голос, чистый и пронзительный, наполнил комнату такой болью и такой надеждой, что Филипп, обычно балагур и весельчак, отвернулся к окну и застыл, боясь пошевелиться. Григорий сидел с закрытыми глазами, покачивая головой в такт. А Леонид, этот шумный и громкий мужчина, вдруг стал очень серьезным и тихо прошептал:

— Вот это да... Вот это голос...

Они репетировали далеко за полночь. Новый синтезатор действительно упрощал подготовку: Дима быстро подбирал нужные тональности, накладывал эффекты, и песни обретали объем и глубину. Несколько раз переделывали «Без меня тебе, любимый мой» — никак не могли поймать нужное звучание, пока Дима не догадался добавить едва слышный перезвон колокольчиков на заднем плане.

— Вот! — закричала Натали. — Вот это то, что надо! Как слезы, понимаете? Как капли!

Авдотья Ивановна, разбуженная шумом, вышла в халате, но вместо того чтобы ругаться, принесла огромный чайник и тарелку пирожков:

— Кушайте, деточки, кушайте. Вон как выкладываетесь — жалко смотреть.

Когда все разошлись, Натали осталась ночевать у Димы. Ей постелили на диване  в той же комнате, где и в прошлый раз . Дим, усталый, но довольный, уже проваливался в сон на своей кровати , а Натали лежала с открытыми глазами, глядя в темный потолок.

Только когда она коснулась подушки, вспомнила о Сергее. Вспомнила его надутое лицо, холодный тон, макароны на тарелке. Вспомнила и то, как он рылся в ее столе, как допрашивал ее, как обвинял в мести.

«Ну и пусть, — подумала она устало. — Пусть посидит один. Поймет, что не прав. А если не поймет...»

Мысль осталась незаконченной. Усталость взяла свое, и Натали провалилась в глубокий сон без сновидений.