Лекция 18. Часть 1

          Лекция №18. Нравственная топография домашнего мира: «Почти все в доме были на его стороне»


          Цитата:

          Несмотря на то, что Степан Аркадьич был кругом виноват перед женой и сам чувствовал это, почти все в доме, даже нянюшка, главный друг Дарьи Александровны, были на его стороне.
          — Ну что? — сказал он уныло.
          — Вы сходите, сударь, повинитесь ещё. Авось Бог даст. Очень мучаются, и смотреть жалости, да и всё в доме навынтараты пошло. Детей, сударь, пожалеть надо. Повинитесь, сударь. Что делать! Люби кататься…
          — Да ведь не примет…
          — А вы своё сделайте. Бог милостив, Богу молитесь, сударь, Богу молитесь.
          — Ну, хорошо, ступай, — сказал Степан Аркадьич, вдруг покраснев. — Ну, так давай одеваться, — обратился он к Матвею и решительно скинул халат.
          Матвей уже держал, сдувая что-то невидимое, хомутом приготовленную рубашку и с очевидным удовольствием облёк в неё холёное тело барина.


          Вступление

         
          Всякое пристальное чтение начинается с удивления перед очевидным, и сцена в доме Облонских даёт для этого обильную пищу. Перед нами картина, которая могла бы показаться рядовой бытовой зарисовкой из жизни московского дворянского семейства середины XIX века, если бы не глубина психологического анализа, которую Толстой в неё вкладывает. Однако уже первая фраза романа задаёт тон исследованию глубин семейного несчастья, предупреждая, что за внешним благополучием могут скрываться драмы. Диалог Стивы с нянюшкой происходит в момент острейшего кризиса, когда жена заперлась в своей комнате и отказывается видеть мужа, а дети предоставлены сами себе. И в этот критический момент обнаруживается странный перевес сил: весь дом, включая самых близких Долли людей, оказывается на стороне виноватого мужа. Этот нравственный парадокс требует самого пристального рассмотрения, поскольку он противоречит житейской логике, согласно которой пострадавшая сторона должна вызывать больше сочувствия. Мы должны понять, как устроена та незримая иерархия ценностей, которая заставляет людей сочувствовать виновному, а не пострадавшему, и какие механизмы запускает эта диспозиция. В этой лекции мы шаг за шагом проследим, как Толстой вскрывает механизмы домашней дипломатии и самооправдания, делая видимыми те нити, которые связывают обитателей дома в единый, хотя и конфликтный, организм.

          Степан Аркадьич Облонский появляется в романе не как злодей, а как человек, совершивший постыдный поступок, но сохранивший при этом обаяние и лёгкость в общении. Его вина очевидна не только для него самого, но и для всех домочадцев, включая слуг, которые стали свидетелями скандала. Однако симпатии окружающих парадоксальным образом оказываются на его стороне, и этот факт требует объяснения, выходящего за рамки простой морализации. В этом конфликте Толстой исследует не столько моральную оценку поступка, сколько психологию повседневности, показывая, как люди в реальной жизни расставляют приоритеты. Мы видим, как «грех» может быть нейтрализован обаянием личности и привычкой к комфорту, которые перевешивают абстрактную справедливость. Дом, который должен быть крепостью семейных устоев и оплотом нравственности, превращается в пространство, где вина взвешивается на иных весах — весах удобства и симпатии. Нянюшка Матрёна Филимоновна, будучи другом Долли и, казалось бы, её естественной союзницей, даёт Стиве совет, который фактически призывает его к лицемерному покаянию, не требующему подлинного внутреннего изменения. Это заставляет нас задуматься о природе сострадания и его избирательности, а также о том, как близкие люди могут невольно способствовать сохранению несправедливого порядка вещей.

          Толстой с удивительной точностью воспроизводит интонации и лексику разных социальных слоёв, создавая многоголосие, в котором каждый голос звучит по-своему убедительно. Речь нянюшки, с её просторечиями, поговорками и особым ритмом, резко контрастирует с гладкой, светской речью Стивы, лишённой простонародной экспрессии. Совет «повиниться» и «Богу молиться» звучит из её уст как формула житейской мудрости, выкристаллизовавшаяся из долгого опыта наблюдения за людскими отношениями. Однако за этой внешней простотой скрывается сложная прагматика выживания семьи как целого, где интересы отдельной личности часто приносятся в жертву общему порядку. Нянюшка думает о детях, о том, что «всё в доме навынтараты пошло», то есть о бытовом хаосе, который для неё страшнее моральной катастрофы, поскольку он осязаем и разрушителен для всех. Её позиция — это голос дома как хозяйственного организма, требующего порядка любой ценой, даже ценой временного пренебрежения чувствами одного из супругов. Она не оправдывает измену и не поощряет её, но она ищет способ вернуть всё на круги своя, используя те инструменты, которые ей доступны. В этом смысле она становится соучастницей того компромисса, на котором держится светская семья, и который Толстой подвергает беспощадному анализу на протяжении всего романа.

          Реакция Стивы на слова нянюшки крайне показательна для понимания его характера и той жизненной философии, которую он исповедует. Его «унылый» вопрос и последующее сомнение в успехе покаяния («не примет») выдают его пассивность и нежелание брать на себя инициативу в урегулировании конфликта. Однако, получив от нянюшки не только совет, но и моральную поддержку, он мгновенно переключается на привычные для него телесные практики, которые служат ему убежищем от душевных терзаний. Фраза «давай одеваться» и решительное скидывание халата знаменуют возвращение к нормальной, рутинной жизни, где всё ясно и предсказуемо, в отличие от хаоса семейной ссоры. Матвей, камердинер, с «очевидным удовольствием» облачающий барина в свежую рубашку, завершает эту церемонию перехода от внутреннего разлада к внешнему порядку. Мы видим, как забота о теле и поддержание внешнего лоска вытесняют душевные терзания, предлагая простой и доступный способ уйти от мучительных вопросов. Красный цвет лица Стивы («вдруг покраснев») — единственный физиологический маркер стыда или смущения, который, однако, тут же гасится ритуалом одевания и возвращением в привычную колею. Так Толстой показывает механизм «забытья», который избирает Стива как основной способ справляться с кризисами, и который будет сопровождать его на протяжении всего повествования.


          Часть 1. Наивное прочтение: мир, где виноватый симпатичнее

         
          Читатель, впервые открывающий роман и ещё не знакомый с его внутренними законами, ожидает ясной моральной оценки поступков героев, соответствующей традиционным представлениям о добре и зле. Измена мужа, слёзы жены, растерянные дети — казалось бы, все симпатии должны быть на стороне обманутой Дарьи Александровны, и читатель инстинктивно готов ей сострадать. Но Толстой сразу же разрушает эту простую и понятную схему, вводя в повествование множество деталей, которые усложняют однозначное восприятие. Мы видим Стиву проснувшимся после приятного сна, и его утренняя рефлексия полна самооправдания и даже некоторого самодовольства, что вызывает у читателя скорее ироническую усмешку, чем гнев. Он не раскаивается в измене, а лишь сожалеет, что не сумел её скрыть, и эта честность перед собой парадоксальным образом делает его менее отталкивающим. И тут же, в следующей сцене, выясняется, что «почти все в доме» находятся на его стороне, что окончательно запутывает читателя, привыкшего к более прямолинейным сюжетам. Это вызывает у неподготовленного читателя недоумение и даже некоторое возмущение, поскольку противоречит его внутреннему чувству справедливости. Как может быть, чтобы слуги, и особенно нянюшка, знающие о страданиях хозяйки, поддерживали барина, который эти страдания вызвал? Так уже в первых главах Толстой заставляет читателя усомниться в простоте житейских оценок и готовит его к более глубокому проникновению в психологию персонажей.

          Наивный взгляд на ситуацию видит в этом парадоксе лишь свидетельство всеобщей испорченности или раболепства прислуги перед господами. Кажется, что слуги, включая нянюшку, боятся потерять тёплое место и потому угождают барину, закрывая глаза на его проступки и даже поощряя его к лицемерным действиям. Однако Толстой специально подчёркивает, что нянюшка — «главный друг» Дарьи Александровны, то есть человек, который по определению должен быть на стороне хозяйки и разделять её боль. Значит, дело не в корысти или страхе, а в чём-то ином, более глубоком и сложном, что требует от читателя отказаться от упрощённых объяснений. Читатель начинает подозревать, что в семейных делах не всё так однозначно, и что, возможно, Долли своим характером или поведением сама оттолкнула от себя окружающих, сделав их союзниками мужа. Но Толстой не даёт достаточных оснований для такого вывода, показывая страдания Долли очень выпукло и убедительно, через детали её измученного лица и растерянности. Загадка остаётся неразрешённой на поверхностном уровне, заставляя вчитываться в текст с особым вниманием и искать ответы в мельчайших деталях авторского описания. Так наивное чтение уступает место более вдумчивому, требующему анализа каждого слова и каждого жеста персонажей, вовлечённых в эту домашнюю драму.

          Сцена с нянюшкой и Стивой на первый взгляд кажется сугубо бытовой и даже малозначительной на фоне тех грандиозных событий и трагедий, которые развернутся в романе впоследствии. Читатель, увлечённый динамикой сюжета, может пробежать этот диалог глазами, не придав ему особого значения, считая его всего лишь проходным эпизодом. Однако именно здесь, в этой, казалось бы, незначительной сцене, закладывается важнейший мотив всего романа — мотив несовпадения внутренней правды чувств и внешнего восприятия человека окружающими. Стива «кругом виноват» перед женой, и это объективный факт, но он же остаётся «милым Стивой» для всех, кто его знает, включая слуг и даже, до некоторой степени, самого автора. Его обаяние, лёгкость в общении, добродушие и неизменная приветливость оказываются сильнее морального закона, по крайней мере в глазах тех, кто с ним ежедневно сталкивается. Нянюшка, советуя ему «повиниться», фактически учит его, как, не меняясь внутренне, сохранить лицо и восстановить внешний порядок в доме, который для неё важнее всего. Для неё важнее формальный акт покаяния, совершённый по правилам, чем подлинное нравственное перерождение грешника, в которое она, возможно, и не очень верит. Так бытовая сцена приобретает черты философской притчи о соотношении сущности и видимости, вины и прощения.

          Наивное прочтение часто спотыкается о просторечное слово «навынтараты», которое нянюшка употребляет для характеристики состояния дома. Оно звучит комично, почти гротескно, и может показаться неуместным в серьёзной сцене семейной драмы, где речь идёт о человеческих страданиях. Но Толстой, как мастер реалистической детали, не боится бытовизмов и просторечий, поскольку именно они создают неповторимую фактуру живой жизни, в которой высокое и низкое, трагическое и комическое переплетены неразрывно. «Всё в доме навынтараты пошло» — это не просто описание беспорядка, это точный диагноз, понятный каждому, кто хоть раз сталкивался с последствиями семейного разлада. Хаос в хозяйстве, брошенные дети, ушедший повар, просящие расчёта кучер и кухарка — это конкретные, осязаемые последствия абстрактной моральной проблемы, которые бьют по всем обитателям дома без исключения. И для нянюшки, которая несёт ответственность за этот бытовой порядок, хаос страшнее, чем сам факт супружеской измены, поскольку он разрушает устоявшийся уклад жизни. Она смотрит на ситуацию не с точки зрения высокой морали или христианской этики, а с точки зрения практического выживания семьи как единого организма. И в этой системе координат её совет Стите становится понятным, логичным и даже единственно возможным способом предотвратить полную катастрофу.

          Реплика Стивы «Да ведь не примет», обращённая к нянюшке, звучит почти жалобно, как у ребёнка, который боится, что его наказание не будет смягчено. Читатель-новичок, не знакомый с внутренним миром героя, может даже на мгновение посочувствовать ему в этот момент, забыв о его вине. Ведь он, Стива, признаёт свою вину, по крайней мере на словах, и он готов идти просить прощения, несмотря на страх быть отвергнутым. Но нянюшка, прожившая долгую жизнь и видевшая многое, не даёт ему спуску и не позволяет уйти в бесплодные сомнения: «А вы своё сделайте». Эта фраза несёт в себе мощный заряд народной философии, основанной на представлении о долге и ответственности за свои поступки. Надо сделать то, что положено, то, что велит совесть и обычай, независимо от того, какой результат это принесёт. Это и есть та самая «работа», которую должен проделать виноватый человек, чтобы искупить свою вину, даже если внешнее прощение не будет достигнуто. Стива, однако, с готовностью хватается за эту идею, потому что она позволяет ему переложить ответственность за исход дела на высшие силы или на саму Долли, освобождая его от необходимости глубокого внутреннего изменения.

          Упоминание Бога в устах нянюшки («Бог милостив») не звучит навязчиво или дидактично, а является естественной частью её речи, окрашенной народным православием с его верой в промысел и милосердие. Она советует молиться, но делает это так же просто и обыденно, как советует надеть чистую рубашку или сходить с повинной, не отделяя религиозную практику от повседневных забот. Для неё религия — это не догмат и не система богословских истин, а практический инструмент утешения и поддержки в трудную минуту, доступный каждому. Стива же, либерал и скептик, воспитанный в духе светского равнодушия к вере, не способен на искреннюю молитву и даже испытывает неловкость, когда слышит такие советы. Он краснеет от смущения, когда нянюшка заговаривает с ним о Боге, и эта краска выдаёт его внутреннее состояние — смесь стыда, неловкости и, возможно, тайной зависти к чужой вере. И его краска стыда — не за содеянное перед женой, а за то, что его застали врасплох разговором на тему, которую он привык обходить молчанием. Этот стыд быстро проходит, как только он возвращается к привычным заботам и ритуалам светской жизни, где о таких вещах не говорят вслух.

          Финал сцены с одеванием может показаться наивному читателю комической разрядкой после напряжённого диалога о покаянии и Боге. Действительно, контраст между душевными терзаниями, которые только что обсуждались, и тщательной заботой о «холёном теле» барина настолько велик, что вызывает невольную улыбку. Матвей, сдувающий с рубашки «что-то невидимое», — это поистине вершина бытового комизма, деталь, которая могла бы украсить любой водевиль. Но Толстой не смеётся над своими героями и не снисходит до них, он просто констатирует факт, важный для понимания человеческой природы. Телесное, физическое благополучие для Стивы всегда было и остаётся важнее душевного, и эта сцена лишь подтверждает то, что уже было заявлено ранее: он «физически весел» даже в минуту семейного несчастья. И этот физический комфорт, который ему обеспечивают преданные слуги, такие как Матвей, и есть та основа, на которой зиждется его жизненная философия «забвения». Читатель начинает понимать, почему «все в доме на его стороне»: Стива удобен, лёгок, приятен в общении и необременителен для окружающих, в отличие от страдающей и требующей сочувствия Долли. Так наивный взгляд, пройдя через ряд противоречий, подводит читателя к более глубокому пониманию толстовской диалектики, где нет однозначных героев и злодеев.

          В итоге наивное прочтение первых глав оставляет у читателя сложное чувство недоумения и неудовлетворённости простыми ответами. Мы так и не получили от автора прямого и недвусмысленного ответа на вопрос, кто же прав, а кто виноват в этой семейной драме, и чью сторону нам, читателям, следует принять. Толстой, словно опытный психолог, уводит нас от плоской морализации в лабиринт человеческих отношений, где каждый поступок имеет множество причин и следствий. Симпатии слуг к Стиве — это не приговор Долли и не оправдание её мужа, а сложный социально-психологический феномен, требующий анализа. Мы начинаем догадываться, что «быть правым» в моральном смысле и «быть любимым» в кругу близких — это далеко не одно и то же, и эти категории могут не совпадать. Нянюшка, искренне любя Долли и сострадая ей, всё же отправляет Стиву к ней с повинной, потому что превыше всего желает восстановления мира и порядка в доме. Этот мир, пусть даже основанный на компромиссе и формальном покаянии, для неё дороже абстрактной справедливости, которая может торжествовать ценой полного разрушения семьи. Так наивный взгляд, столкнувшись с неразрешимыми противоречиями, уступает место более глубокому, аналитическому пониманию толстовского текста, требующему внимания к каждому слову и жесту персонажей.


          Часть 2. Границы сознания: вина как факт самосознания, не переходящий в деятельное раскаяние

         
          Толстой начинает сложную синтаксическую конструкцию с уступительного оборота «несмотря на то», сразу же задавая многомерную логику повествования, в которой одно утверждение не отменяет другого. Вина Стивы перед женой не просто констатируется автором как факт, но подчёркнуто и даже усиленно утверждается, чтобы читатель не мог в ней усомниться. Слово «кругом» в этом контексте приобретает особое значение, указывая на тотальный, всеобъемлющий характер его вины, не оставляющий места для оправданий. Но именно это усиление вины и подготавливает почву для последующего парадоксального наблюдения, которое станет предметом нашего анализа. Стива не только виноват объективно, перед другими, но и «сам чувствует это», то есть обладает нравственным сознанием и способностью к самооценке своих поступков. Это важнейший момент для понимания образа: он не циник, сознательно попирающий моральные нормы, а человек, совесть которого функционирует, пусть и своеобразно. Однако его чувство собственной вины, будучи вполне искренним на уровне самосознания, никак не становится двигателем к реальному исправлению или изменению образа жизни. Оно существует параллельно с его привычным существованием, не мешая ему радоваться жизни, вкусно есть, читать газету и флиртовать, и лишь изредка напоминая о себе.

          Конструкция «виноват, но сам чувствует это» создаёт в душе героя внутренний конфликт, который, однако, не разрешается и не приводит к катарсису. С одной стороны, Стива безусловно признаёт свою неправоту перед женой, и в этом признании нет лицемерия, он действительно считает себя виноватым. С другой стороны, он не может и, что важнее, не хочет ничего менять в своём характере, в своих привычках и наклонностях, которые и привели к этой ситуации. Его «чувство вины» носит чисто умозрительный, рефлексивный характер, оно не переходит в деятельное раскаяние, потому что для этого нужно было бы коренным образом изменить образ жизни. А менять свою жизнь, полную привычных удовольствий, комфорта, приятных обязанностей и лёгких развлечений, Стива не намерен, поскольку это потребовало бы от него слишком больших усилий. Поэтому его вина становится лишь одним из элементов его сложного самоощущения, наряду с чувством голода, желанием выспаться или потребностью в приятном обществе. Толстой показывает нам человека, у которого совесть, безусловно, есть, но она полностью капсулирована, отделена от его повседневной жизни и не влияет на его поступки.

          Интересно, что Стива, по его собственному признанию, «не может обманывать себя», и это свойство автор выделяет как важную черту его характера. Он честен перед собой в оценке своего поступка и не пытается приукрасить его или найти для себя оправдания, которые успокоили бы совесть. Но эта честность, которая могла бы стать первым шагом к нравственному очищению, ни к чему его не обязывает и не ведёт за собой никаких практических последствий. Она становится для него своеобразной формой интеллектуального самоуспокоения, позволяющей думать: я всё понимаю, я не лицемер, я признаю свою вину, значит, я не так уж плох. На деле же такая ограниченная честность хуже любого самообмана, потому что она снимает с человека необходимость меняться, давая ему ложное ощущение нравственной работы. Стива как бы говорит себе: да, я плохой муж, я изменил жене, но я хотя бы это признаю и не строю из себя невинную жертву. И этого поверхностного признания ему вполне достаточно, чтобы продолжать жить по-прежнему, не предпринимая никаких усилий для исправления. Толстой с хирургической точностью вскрывает этот психологический механизм самооправдания, показывая, как интеллектуальная честность может сосуществовать с полной нравственной пассивностью.

          Определение «виноват перед женой» в авторском тексте сужает область его прегрешения, локализуя её в пределах супружеских отношений. Он виноват именно перед Долли, перед ней одной, а не перед детьми, не перед семьёй в целом и не перед обществом, которое, возможно, и не осудило бы его строго. Это важно, потому что такая локализация вины позволяет ему сохранять хорошие, даже прекрасные отношения с детьми, с домочадцами, с сослуживцами и со всем светом. Он остаётся для них любящим отцом, добрым барином, приятным собеседником и надёжным товарищем, и никто, кроме жены, не имеет к нему претензий. Вина его оказывается замкнутой в пространстве супружеской спальни, а не распространяется на всё его существование, что делает её как бы локальной и не слишком значительной. Поэтому слуги, включая нянюшку, могут искренне жалеть Долли и сострадать её горю, но при этом продолжать любить Стиву и желать ему добра. Их любовь к барину основана на тех его качествах, которые не имеют прямого отношения к супружеской верности, — на его доброте, щедрости, лёгкости нрава и неизменной приветливости. Толстой искусно разделяет разные ипостаси одного человека: мужа, отца, брата, начальника, барина, друга, — и показывает, что они могут существовать независимо друг от друга.

          Слова «кругом виноват» отсылают к народной идиоматике, к просторечному способу выражения, который придаёт высказыванию особую эмоциональную окраску. Это не юридическая, не формальная оценка проступка, а бытовая, человеческая, означающая «виноват безоговорочно, со всех сторон, нечем оправдаться». Но в устах автора-повествователя эта просторечная формула получает дополнительный вес и значение, выходящее за рамки бытового словоупотребления. Она призвана заглушить возможные голоса в защиту Стивы, которые могли бы возникнуть у читателя, поддавшегося его обаянию. Толстой как бы говорит читателю прямо: не пытайтесь его оправдывать, не ищите смягчающих обстоятельств, его вина абсолютна и не подлежит сомнению. И после этого категорического, почти приговорного утверждения автор предъявляет нам живую реальность, где эта объективная вина не имеет решающего значения для окружающих. Контраст между «кругом виноват» и «все на его стороне» становится главным двигателем этой сцены и одним из ключевых конфликтов всего романа. Это столкновение морального абсолюта, который провозглашает автор, и житейской прагматики, которой руководствуются персонажи, и Толстой не спешит разрешать этот конфликт в пользу какой-либо одной стороны.

          Сам факт того, что Стива «чувствует» свою вину, делает его в глазах читателя более человечным и менее отталкивающим, чем если бы он был просто бессовестным негодяем. Если бы он был законченным циником, попирающим все моральные нормы без малейших угрызений совести, ситуация была бы предельно ясна и неинтересна для психологического анализа. Но он страдает, пусть и поверхностно, пусть и неглубоко, от последствий своего проступка, и это страдание роднит его с обычными людьми. Это страдание, однако, не имеет той нравственной глубины и очистительной силы, о которой писали христианские мыслители. Оно больше похоже на досаду человека, который неловко оступился на людях и теперь чувствует себя неловко и глупо. Стива стыдно не за то, что он изменил жене и нарушил супружескую верность, а за то, что его поймали, что тайное стало явным и причинило боль другому. И этот стыд, смешанный с досадой, он испытывает скорее перед самим собой, вспоминая свою «глупую улыбку», которая всё испортила. Чувство вины перед женой у него причудливо смешано с чувством неловкости за собственную неловкость и за то, что он не сумел лучше скрыть свои похождения.

          Толстой в авторском отступлении жёстко и прямо утверждает, что Стива «не мог раскаиваться в своём поступке», и это важное авторское вторжение во внутренний мир героя. Это жёсткое, почти безапелляционное заявление лишает читателя каких-либо иллюзий относительно возможного нравственного перерождения Стивы в будущем. Стива, судя по авторской характеристике, останется таким до самого конца романа — обаятельным, добрым, любящим отцом и братом, но совершенно неспособным к глубокому, деятельному покаянию и изменению своей природы. Его «чувство вины» — это не раскаяние в христианском смысле слова, а всего лишь сожаление о неприятных последствиях своего поступка. Он искренне жалеет о том, что жена страдает и плачет, что в доме хаос и неурядицы, что ему самому неуютно и неприятно. Но сам поступок, сама измена как факт, не вызывает в нём того внутреннего отвращения и ужаса, которые составляют суть подлинного раскаяния. Так Толстой отделяет покаяние как глубокий духовный акт, преображающий человека, от простого сожаления как временной эмоциональной реакции на неприятные обстоятельства. Это различение будет важно для понимания не только Стивы, но и других героев романа, особенно Анны и Каренина.

          Уступительный союз «несмотря на» становится ключом ко всей этой сцене и к пониманию авторской позиции в романе. Он указывает на то, что логика реальной, живой жизни, с её сложными переплетениями чувств и интересов, часто оказывается сильнее и влиятельнее, чем логика отвлечённой морали. Вина Стивы — это объективный, неоспоримый факт, но факт этот не определяет расстановку сил в доме и не диктует окружающим, как им следует относиться к герою. Дом, семья, хозяйство живут по своим внутренним законам, где важнее всего оказываются привычка, взаимная привязанность, общий комфорт и личная симпатия. Эти законы, конечно, не отменяют вины и не делают её менее значимой, но они её как бы нейтрализуют, лишают её решающего влияния на повседневную жизнь. Стива остаётся центром притяжения для всех обитателей дома, потому что он — источник тепла, радости, благополучия и лёгкого общения. Долли же, с её непрерывными страданиями, упрёками и требованиями сочувствия, становится для окружающих источником неудобства, напряжения и душевного холода. И в этом заключается глубинная трагедия не только Долли, но и всего того семейного уклада, который Толстой подвергает в своём романе беспощадному, но сострадательному анализу.


          Часть 3. Домашний консенсус: парадокс симпатий и стратегия выживания семьи

         
          Выражение «почти все» в авторском повествовании оставляет крошечную, едва заметную лазейку для тех, кто, возможно, не разделяет общего мнения и не находится на стороне Стивы. Но эта лазейка, это «почти», лишь подчёркивает подавляющее большинство, единодушие, с которым дом принял сторону виноватого мужа. Дом в понимании Толстого — это не просто здание или совокупность жильцов, а сложный, живой организм, состоящий из членов семьи, близких и дальних родственников, а также многочисленной прислуги. И этот сложный организм, несмотря на очевидную вину главы семьи, единодушно, почти бессознательно принимает его сторону в семейном конфликте. Толстой не уточняет и не конкретизирует, кто именно из обитателей дома не поддерживает Стиву, оставляя это на долю читательских догадок и предположений. Возможно, это англичанка-гувернантка, которая уже написала письмо о поиске нового места и, следовательно, дистанцируется от семьи. Или, может быть, кто-то из старших детей, которые уже достаточно взрослые, чтобы понимать суть происходящего между родителями. Но их голоса, если они и существуют, не слышны в общем хоре, определяющем атмосферу дома и общее направление семейной политики.

          Упоминание нянюшки в этом контексте вынесено в отдельную, усиливающую конструкцию, которая призвана подчеркнуть неожиданность и парадоксальность ситуации. «Даже нянюшка» — значит, та, кто по своему положению, по своей близости к Долли и по своему жизненному опыту должна была бы быть на стороне хозяйки безоговорочно. Нянюшка в патриархальном дворянском доме — это не просто прислуга, а символ материнской заботы, хранительница семейного очага и традиций, почти член семьи. Она вырастила Долли, она её «главный друг» и наперсница, к ней Долли должна была бы обращаться за утешением и поддержкой в трудную минуту. И вот этот главный друг, этот близкий человек даёт советы не Долли, а Стиве, причём советы, как ему помириться с женой и восстановить семейный мир. Это ли можно назвать предательством с её стороны? Скорее, нет, чем да, потому что это проявление той самой «житейской мудрости», о которой уже говорилось выше, и которая для неё важнее отвлечённой справедливости. Нянюшка думает не о торжестве морального закона и не о наказании виновного, а о мире и порядке в доме, который для неё является высшей ценностью. И в этом смысле её позиция оказывается даже более циничной и прагматичной, чем позиция других слуг, которые могут быть просто равнодушны к семейной драме.

          Определение «главный друг», которое Толстой даёт нянюшке по отношению к Дарье Александровне, звучит почти официально и даже несколько торжественно. Оно подчёркивает особую, исключительную близость этой женщины к хозяйке, её роль наперсницы и советчицы во всех жизненных трудностях. Вероятно, именно к ней, к Матрёне Филимоновне, Долли приходит изливать своё горе, именно у неё ищет утешения и поддержки в минуты отчаяния. И эта особая близость, это доверие делают поступок нянюшки особенно болезненным и даже трагическим для Долли, если бы она о нём узнала. Если бы Долли знала, что её «главный друг» советует мужу, как легче и эффективнее её обмануть формальным покаянием, это стало бы для неё новым ударом. Но Толстой не показывает нам эту сторону отношений, он не вводит сцену, где Долли узнаёт о предательстве нянюшки, он сосредоточен на другом — на механизме функционирования домашнего мира. Нянюшка действует не из злого умысла и не из желания причинить боль Долли, а из стремления восстановить разрушенный порядок любой ценой. Она как опытный стратег и тактик видит, что без формального покаяния Стивы мир в доме невозможен, и потому толкает его на этот шаг, не задумываясь о последствиях для самолюбия хозяйки.

          Фраза «были на его стороне» имеет в русском языке не только моральный или оценочный смысл, но и пространственное, почти топографическое значение. Быть на чьей-то стороне — значит буквально располагаться рядом с этим человеком, занимать его позицию в физическом пространстве дома. В буквальном, бытовом смысле слуги, исполняя распоряжения Стивы, подавая ему кофе, принося телеграммы, помогая одеваться, постоянно находятся на его стороне, в его части дома. Они взаимодействуют с ним, видят его, слышат его голос, тогда как Долли заперлась в своей спальне и отделила себя от всех непроницаемой стеной. Долли своим уходом, своим затворничеством добровольно уступила всё общее пространство дома мужу, оставив его полновластным хозяином положения. Поэтому «быть на его стороне» становится для слуг почти неизбежным, поскольку они продолжают жить обычной жизнью дома, которая сосредоточена вокруг барина. Долли же, запершись в спальне, сама исключила себя из этой повседневной жизни, и у слуг просто нет возможности быть на её стороне в практическом, бытовом смысле. Это пространственное измерение конфликта очень важно для Толстого, который всегда уделял большое внимание деталям быта и их влиянию на человеческие отношения.

          Интересно, что Толстой в этой сцене ничего не говорит прямо о детях и об их отношении к происходящему конфликту между родителями. Дети, согласно предыдущему описанию, «бегают по всему дому, как потерянные», но их симпатии и их внутренняя позиция остаются для читателя неизвестными. Однако старшая дочь Таня, как мы узнаём из предыдущих глав, уже достаточно взрослая, чтобы понимать суть происходящего, и она краснеет за отца, чувствуя неловкость его положения. Её стыд, её детское смущение — это единственный нравственный компас, единственный голос совести в этом доме, где все взрослые по тем или иным причинам принимают сторону виноватого. Но она ребёнок, и её голос, её мнение никак не учитывается в общем раскладе «почти всех», которые на стороне Стивы. Дети, по глубокому убеждению нянюшки, — это объект жалости и заботы, а не субъект, имеющий право на собственное мнение. Их надо «пожалеть», то есть оградить от тяжёлых последствий родительской ссоры, но никто не спрашивает их, на чьей они стороне и что они чувствуют. Потому что они — часть того самого «дома», который надо сохранить любой ценой, даже ценой игнорирования их внутреннего мира.

          Позиция разных слуг в этом семейном конфликте далеко не однородна, и Толстой даёт нам намёки на это разнообразие. Матвей, камердинер и ближайший слуга Стивы, явно и безоговорочно на стороне барина и с видимым удовольствием участвует в его утреннем туалете. Повар, напротив, как сообщалось ранее, ушёл со двора, выражая таким образом свой протест против сложившейся в доме неразберихи. Кучер и кухарка просят расчёта, не желая оставаться в доме, где всё «навынтараты» и где нет никакой определённости. Но эти протесты и демарши — не в поддержку Долли и не выражение сочувствия к её страданиям, а лишь реакция на хозяйственную неустроенность и отсутствие порядка. Им, в сущности, всё равно, кто прав, а кто виноват в моральном смысле, им важно, чтобы хозяйство шло своим чередом, чтобы были ясные распоряжения и стабильность. Как только Стива восстановит порядок в доме, как только конфликт будет улажен, все эти протесты исчезнут сами собой, и слуги вернутся к своим обязанностям. Так Толстой показывает, что мораль слуг, их отношение к происходящему — это мораль функциональности, а не принципа, они ценят прежде всего стабильность и предсказуемость.

          Фраза «почти все были на его стороне» может быть прочитана не только как констатация факта, но и как горькая авторская ирония по поводу человеческой природы и законов общежития. Толстой, как никто другой, знает цену этой «стороне» и понимает, на каких зыбких основаниях она держится. Быть на стороне Стивы — значит выбирать для себя лёгкость, веселье, приятное общение и привычный комфорт, которые он всем обеспечивает. Быть на стороне Долли — значит разделить с ней её боль и страдание, погрузиться в её отчаяние, а на это мало кто способен, это требует душевных затрат. Люди, как показывает Толстой, инстинктивно, почти рефлекторно тянутся к тем, с кем легко и приятно, и избегают тех, кто страдает и требует сочувствия. Долли своим непрерывным страданием невольно отталкивает от себя окружающих, делая общение с собой тяжёлым и неприятным. Она требует от всех слишком многого — настоящего, глубокого сочувствия, которое требует душевных затрат и времени. Стива же не требует от окружающих ничего, кроме лёгкого, ни к чему не обязывающего общения, он сам источник радости и хорошего настроения. И этот контраст, это противостояние лёгкости и страдания определяет расстановку сил в доме Облонских.

          Этот парадокс — победа личного обаяния над моральной правотой — станет сквозным мотивом всего романа и будет проявляться в самых разных ситуациях. Мы увидим впоследствии, как Анна Каренина, по мере своего падения и углубления конфликта с обществом, тоже будет постепенно терять симпатии света. Свет, как и дом Облонских, не прощает тех, кто страдает открыто и требует сострадания, предпочитая отворачиваться от них. Он любит и жалует тех, кто умеет скрывать свои душевные раны за красивой улыбкой и непринуждённым разговором. Стива — виртуоз такой улыбки и такого общения, даже его знаменитая «глупая улыбка» в момент разоблачения была частью его неотразимого обаяния. Долли же, с её «испуганными глазами», «исхудавшим лицом» и нервной дрожью, нарушает неписаный закон светской жизни: не показывай боли, не обременяй других своими страданиями. Поэтому дом, являющийся частью большого света и живущий по его законам, инстинктивно отворачивается от Долли и обращается к Стиве. И нянюшка, как плоть от плоти этого дома, тоже подчиняется этому закону, даже против своей воли и вопреки своей любви к Долли.


          Часть 4. Интонация уныния: вопрос без надежды как психологический жест

         
          Этот короткий вопрос Стивы, обращённый к нянюшке, — «Ну что?» — вмещает в себя на малом пространстве целую гамму разнообразных чувств и оттенков настроения. По-русски эта обиходная фраза может означать и приветствие при встрече, и вопрос о положении дел, о новостях, и просто способ начать разговор. В устах Стивы, только что узнавшего от Матвея о неутешительном ответе жены, которая приказала передать, что уезжает, этот вопрос звучит прежде всего как робкая просьба о помощи и совете. Он не спрашивает прямо: «Что мне теперь делать?» или «Как мне быть?» — он ждёт, что опытная женщина сама подскажет ему выход из затруднительного положения. Его пассивность, уже проявившаяся в его любимой мысли, что «всё образуется» само собой, здесь видна особенно ярко и выпукло. Он как большой ребёнок, который пришёл к няне за утешением и готовым решением, не желая самостоятельно думать и принимать решения. И нянюшка, действительно, немедленно берёт на себя эту роль матери, направляющей заблудшего сына на путь истинный. В этом коротком диалоге происходит временная, но полная рокировка: взрослый мужчина становится ведомым, а женщина-слуга — ведущей и направляющей силой.

          Слово «уныло», выбранное Толстым для характеристики тона, которым задан этот вопрос, имеет в русском языке глубокий и многозначный смысл. Это не глубокое отчаяние, не всепоглощающая тоска, не трагическое переживание, а именно уныние — состояние душевной расслабленности, потери бодрости и интереса к жизни. Уныние в христианской аскетической традиции считается одним из смертных грехов, и это важно для понимания всей сцены, её скрытого религиозного подтекста. Стива в данный момент предаётся унынию вместо того, чтобы деятельно каяться в своих грехах или предпринимать реальные шаги к примирению. Это состояние идеально подходит для того, чтобы переложить ответственность за свои поступки на других, на обстоятельства или на судьбу. Он уныл, потому что ситуация ему неприятна и доставляет неудобства, но он не настолько убит горем, чтобы отказаться от завтрака, чтения газеты или помощи Матвея при одевании. Его уныние — это своего рода поза, маска, которую он может сменить на бодрость и деловую активность в любую минуту, как только появится такая возможность. И действительно, как только нянюшка даёт ему простой и понятный план действий, уныние быстро сменяется у него деловой готовностью и решимостью.

          Интонация этого вопроса, его эмоциональная окраска очень важны для понимания характера отношений Стивы с прислугой и его места в домашней иерархии. Он не приказывает, не требует, не распоряжается, а именно спрашивает, почти как у равного, как у человека, чьё мнение для него значимо. Эта внутренняя демократичность, это отсутствие барской спеси — неотъемлемая часть его личного обаяния, за которое его так любят и ценят окружающие. Он не отделяет себя от слуг китайской стеной сословных предрассудков, он с ними на «ты», шутит с Матвеем, советуется с нянюшкой. Но в этой подкупающей демократичности есть и оборотная, менее приятная сторона: он перестаёт быть для них непререкаемым авторитетом, главой семьи, чьё слово — закон. Они могут позволить себе жалеть его, давать ему советы, даже слегка помыкать им, как наша нянюшка. Стива теряет свою позицию главы семьи и хозяина дома, становясь просто одним из домочадцев, нуждающихся в заботе и опеке. И нянюшка, с её материнским инстинктом, эту заботу ему охотно предоставляет, беря на себя функции, которые обычно принадлежат жене или матери.

          Вопрос задан Стивой сразу после того, как Матвей доложил ему об ответе Долли, которая «приказали доложить, что они уезжают». То есть Стива уже прекрасно осведомлён о том, что жена остаётся непреклонной и не желает его видеть, несмотря на все его предыдущие попытки. И всё же он идёт к нянюшке и задаёт ей этот вопрос «Ну что?», как бы надеясь услышать от неё иное, более утешительное мнение или совет. Он ищет не столько новой информации, которой у него и так достаточно, сколько утешения, поддержки и морального одобрения своих дальнейших действий. Ему нужно, чтобы кто-то авторитетный, старший и опытный, сказал ему: «Всё наладится, иди и повинись, как следует». Ему нужен санкционированный кем-то извне, освящённый традицией путь к действию, поскольку сам он не может на этот шаг решиться. Он не способен самостоятельно, по внутреннему побуждению, пойти к жене и просить прощения, ему нужен внешний толчок, внешнее разрешение. И нянюшка этот толчок ему даёт, беря на себя роль его внешней совести и направляющей силы, которой ему так не хватает.

          Характерно и показательно, что Стива не идёт к Долли сам, без предварительного совета и одобрения со стороны. Он стоит в дверях, ведущих в её комнату, но не решается войти и начать трудный разговор, предпочитая искать обходные пути. Его вопрос нянюшке — это неосознанная, но отчётливая попытка отсрочить неизбежный и крайне неприятный для него разговор с женой. В глубине души он надеется, что нянюшка скажет ему: «Не ходите, подождите, пусть она успокоится», и тогда он сможет с чистой совестью отложить визит. Но она, к его внутреннему огорчению, говорит прямо противоположное, советуя идти немедленно, и это его огорчает, но одновременно и дисциплинирует. Он покоряется её совету, почти как покорялся бы приказу старшего, не смея ослушаться. В этом подчинении авторитету нянюшки есть даже некоторое облегчение для него: теперь он действует не по своей слабой воле, а по чужому, более мудрому совету. И если примирение не удастся, если Долли его не примет, он всегда сможет сказать себе и другим: я сделал всё, что мог, я последовал совету нянюшки.

          «Уныло» — это не только характеристика настроения, но и акустическая характеристика голоса, его тембра и интонации. Стива говорит тихо, приглушённо, без обычной своей бодрой и звонкой интонации, которая так нравится окружающим. Он как бы примеряет на себя роль страдальца и жертвы обстоятельств, надеясь вызвать к себе сочувствие и жалость со стороны нянюшки. И нянюшка, действительно, проникается его состоянием, обращаясь к нему с уважительным «сударь» и с особой, сочувственной интонацией. Его уныние для неё — верный знак того, что он осознаёт свою вину и страдает от неё, пусть и неглубоко. Она не требует от него бурных рыданий и публичного покаяния, ей вполне достаточно этого внешнего, видимого проявления печали и сожаления. В её глазах унылый, притихший Стива — это уже почти раскаявшийся грешник, с которого и взятки гладки. Так внешняя, показная форма легко принимается за подлинное внутреннее содержание, и это ещё одна важная тема, которую Толстой развивает в романе.

          Этот короткий вопрос и последовавший за ним ответ занимают в реальном времени всего несколько секунд, но Толстой насыщает эту микросцену глубочайшим психологическим содержанием. Мы воочию видим, как устроена коммуникация в этом доме, по каким каналам она осуществляется, как правило, через слуг и посредников. Прямой разговор между супругами, между мужем и женой, сейчас невозможен, поэтому Стива использует нянюшку как естественного медиатора, как передаточное звено. Она должна передать ему «сигнал» из вражеского стана, из комнаты жены, и дать ему инструкции, как себя вести. Дом в этот момент превращается в поле боя, где враждующие стороны общаются только через парламентёров и лазутчиков. И роль таких парламентёров, таких связных, исполняют старый камердинер Матвей и старая нянюшка Матрёна Филимоновна. С их помощью между супругами восстанавливается хрупкая, опосредованная связь, которая, возможно, приведёт к перемирию. И эта модель коммуникации через слуг будет работать на протяжении всего романа.

          В финале этого короткого микроэпизода Стива получает от нянюшки не только практический совет, но и своего рода моральное благословение на предстоящие действия. «Бог милостив» — эти простые слова в её устах звучат как напутствие и освящают его предстоящий поход к жене неким высшим смыслом. Теперь он идёт не просто просить прощения у оскорблённой женщины, а как бы выполнять волю Божью, как её понимает простая, верующая женщина. Это придаёт ему недостающей уверенности и, что ещё важнее, снимает с него часть личной ответственности за исход дела. Если Долли не примет его покаяния после всех его усилий, значит, так Богу угодно, значит, на то Его святая воля. Стива, кажется, даже внутренне рад такой возможности — переложить ответственность за исход конфликта на высшие, неподвластные ему силы. Его «уныло» постепенно сменяется внутренней готовностью действовать, но действовать, заметим, чисто формально, по готовой схеме, предложенной нянюшкой. Так Толстой показывает нам психологический механизм самоуспокоения человека, который не желает и не способен глубоко страдать и искренне каяться.


          Часть 5. Житейская мудрость: совет «повиниться» и упование на «авось»

         
          Речь нянюшки, обращённая к Стиве, начинается с практического совета, выраженного в повелительном наклонении глагола: «сходите». Это не просто предложение или рекомендация, а почти приказ, облечённый в форму дружеского совета, что придаёт ему особую весомость. Она берёт на себя смелость указывать барину, что ему следует делать в сложившейся ситуации, и это право ей дают её преклонный возраст, её многолетний опыт и её особый статус «нянюшки», почти члена семьи. Она чувствует себя не просто прислугой, а хранительницей домашнего очага и потому вправе вмешиваться в отношения хозяев, когда видит, что дом рушится. Её уважительное «вы» при этом сохраняется, но оно не отменяет твёрдости и даже некоторой жёсткости тона, которым отдаётся распоряжение. Она говорит с Стивой как с большим, неразумным ребёнком, который провинился и теперь должен идти просить прощения у матери. В этом обращении нет ни капли подобострастия или заискивания, есть только искренняя забота о порядке и благополучии дома, который для неё дороже всего.

          Слово «повинитесь» выбрано нянюшкой для этого случая далеко не случайно, а с глубоким пониманием его смысла и оттенков. Это не «попросите прощения», что предполагает искреннее сожаление, и не «раскайтесь», что подразумевает глубокое внутреннее изменение. «Повиниться» в русском языке означает признать свою вину внешне, перед другими, совершить определённый ритуал, не обязательно сопровождаемый глубоким внутренним переворотом. Это действие, которое можно проделать, даже не испытывая подлинного раскаяния в душе, просто следуя общепринятому этикету. Нянюшка не требует от Стивы душевного переворота и нравственного преображения, она требует от него лишь конкретного поступка, внешнего действия. Она прекрасно знает по своему опыту, что Долли нужно именно это — чтобы муж пришёл к ней и формально признал себя виноватым, чтобы был соблюдён некий ритуал. Истинные, глубинные чувства Стивы в данный момент её мало интересуют, для неё важно только внешнее, видимое действие, способное восстановить порядок. Так народная мудрость, воплощённая в нянюшке, предлагает предельно прагматичный, а не духовный путь к примирению враждующих сторон.

          Частица «ещё», добавленная к глаголу «повинитесь», указывает на то, что Стива уже предпринимал такую попытку ранее, но она не увенчалась успехом. Мы, читатели, помним его неудачную попытку объяснения с женой, подробно описанную в четвёртой главе, которая закончилась полным фиаско. Тогда его «повинился» закончилось тем, что Долли, охваченная гневом и болью, выгнала его, назвав при этом «подлецом» и «чужим». Нянюшка, несомненно, знает об этом печальном опыте, но, несмотря на это, всё равно советует ему попробовать снова, проявить настойчивость. «Ещё» в её устах означает, что не надо сдаваться после первой неудачи, что надо проявлять упорство и терпение, бить в одну точку до победного конца. Это житейский урок, преподанный опытным человеком: не отступай, пробуй снова и снова, и, возможно, результат будет иным. Нянюшка не учитывает или, возможно, не хочет учитывать глубину той душевной боли, которую причинил Долли поступок мужа. Для неё женские истерики и обиды — это то, что должно пройти и рассосаться само собой, если муж проявит должное упорство и смирение.

          Выражение «Авось Бог даст», которое нянюшка употребляет вслед за советом, является квинтэссенцией народного фатализма и упования на высшие силы. «Авось» — это уникальное русское понятие, означающее надежду на удачу, на то, что всё устроится само собой, без особых усилий с нашей стороны. Нянюшка в своей речи соединяет эту смутную надежду на удачу с твёрдым упованием на Бога и Его милосердие. «Бог даст» в её понимании означает, что конечный исход дела находится не в наших руках, а в руках Божьих, и нам остаётся только надеяться на лучшее. Этот фатализм, это упование на волю Божью снимает излишнюю ответственность и с неё, и со Стивы за результат их усилий. Они, со своей стороны, сделают всё, что от них зависит (повинятся, помирятся), а дальше — как Бог даст, как сложатся обстоятельства. Такая позиция очень удобна для пассивных натур, каким, несомненно, является Стива, не любящий брать на себя ответственность. Он с готовностью и даже с облегчением хватается за эту формулу, позволяющую ему не терзаться неизвестностью и не мучиться ожиданием.

          Интересно и показательно, что нянюшка, которая называется «главным другом» Долли, в этом разговоре ни разу не упоминает имени хозяйки. Она говорит абстрактно: «повинитесь», «Бог даст», «пожалеть надо», но имя Долли не произносится ни разу. Долли для неё в этот момент — не столько живая, страдающая женщина, которую она любит и которой сострадает, сколько некое препятствие, которое необходимо преодолеть на пути к восстановлению мира. Её личная боль, её переживания уходят на второй план перед главной задачей — восстановлением порядка и спокойствия в доме. Это обезличивание Долли, это забвение её как личности — ещё один тревожный сигнал, который подаёт нам Толстой. Оно показывает, что даже самые близкие люди, даже те, кто искренне любит страдающего человека, могут в определённый момент воспринимать его как проблему, а не как личность. Нянюшка, несомненно, жалеет Долли («очень мучаются»), но эта жалость не мешает ей действовать таким образом, который объективно идёт против интересов Долли. Жалость и практическое действие расходятся в ней, создавая сложный и неоднозначный нравственный рисунок, характерный для толстовских героев.

          Фраза «Авось Бог даст» произносится нянюшкой в контексте, где Бог и вера упоминаются неоднократно и с большой естественностью. Это создаёт своеобразный религиозный фон всей сцены, придавая ей дополнительное измерение. Но религия в этом контексте — не глубокое, выстраданное убеждение, не итог духовных исканий, а привычная, почти автоматическая часть бытового обихода. Бог нянюшки — это не суровый Судия и не милосердный Спаситель, а скорее добрый, всесильный старичок, который поможет, если Его правильно попросить и задобрить. Она советует и Стиве молиться, но молиться так же просто и обыденно, как она советует надеть чистую рубашку или сходить с повинной. Молитва для неё — это ещё одно «дело», которое необходимо сделать для успеха всего предприятия, наряду с другими делами. Такое обрядоверие, такая бытовая религиозность очень далеки от подлинной христианской этики с её требованием внутреннего перерождения. Но именно она, эта простая вера, составляет основу народного благочестия, которое Толстой, сам прошедший через сложные религиозные искания, показывает без осуждения, но и без идеализации.

          Совет «повиниться» исходит от женщины, которая всю свою долгую жизнь прослужила в дворянских семьях и накопила огромный опыт наблюдения за человеческими отношениями. Она наверняка была свидетельницей десятков, если не сотен, подобных семейных ссор, измен, примирений и разрывов. Её многолетний опыт подсказывает ей, что лучший, самый эффективный способ погасить семейный конфликт — это формальная уступка со стороны виноватого, ритуальное покаяние. Она не верит в возможность глубокого, коренного изменения человека, в его нравственное перерождение, поэтому и не требует от Стивы ничего подобного. Её прагматизм основан на известной усталости от жизни, на горьком знании того, что люди, в сущности, не меняются, и чудес не бывает. Она принимает Стиву таким, какой он есть, — слабым, легкомысленным, но в общем-то добрым и любимым человеком, со всеми его недостатками. Исходя из этого трезвого, реалистического принятия, она и даёт ему свои советы, не ожидая от него ничего сверхъестественного. Её позиция — это позиция терпимости к человеческим слабостям, доведённая до крайности, почти до всепрощения.

          Завершая разбор этой части, следует обратить внимание на удивительную ритмику и синтаксис речи нянюшки, которые Толстой воспроизводит с большой точностью. Короткие, рубленые фразы, почти полное отсутствие сложных придаточных предложений, характерных для книжной речи. Это речь человека, который привык командовать, распоряжаться, давать указания и не тратить лишних слов на объяснения. Её язык — это язык коротких приказов и распоряжений, даже когда она даёт советы или выражает сочувствие. И этот командный, повелительный тон парадоксальным образом успокаивает Стиву, действует на него благотворно. Он чувствует себя ведомым, управляемым, ему не нужно принимать самостоятельных решений и нести за них ответственность. Он может позволить себе расслабиться и плыть по течению, которое ему указывает нянюшка своими короткими, чёткими фразами. Так в этой сцене происходит временная, но почти полная капитуляция барина, представителя высшего сословия, перед властью народной мудрости и житейского опыта, воплощённых в простой старой няне. И это тоже важная тема для Толстого, который всегда высоко ценил нравственный опыт простого народа.


          Часть 6. Иерархия ценностей: страдание, хаос, дети — взгляд хранительницы очага

         
          Нянюшка начинает свою речь с констатации факта страдания Долли, что должно, по её замыслу, пробудить в Стиве сочувствие и понимание. «Очень мучаются» — это не просто сухая информация о состоянии хозяйки, это эмоциональный призыв к состраданию, обращённый к мужу. Она хочет, чтобы Стива, прежде чем идти к жене с повинной, хоть немного проникся её состоянием, понял глубину её боли. Но делает она это очень кратко, почти скороговоркой, не задерживаясь на описании страданий. Ей важно не столько живописать муки Долли, сколько указать Стиве на их прямое следствие, на то, к чему эти страдания приводят. А следствие это, с её точки зрения, — полный развал дома, хозяйственный и бытовой хаос. Поэтому сразу же после краткого упоминания о страданиях жены она переходит к делам, к перечислению конкретных бед. Её логика, её система ценностей выстроена следующим образом: страдания жены важны и заслуживают внимания, потому что они ведут к разрушению дома, которое и есть главная беда.

          Выражение «и смотреть жалости» — это чисто народный, просторечный оборот, который придаёт речи нянюшки особую выразительность. Это не просто «жалко», а более сложное и конкретное понятие: «глядя на неё, невозможно не испытывать жалости». Нянюшка как бы приглашает Стиву посмотреть на жену её, нянюшкиными, глазами — глазами постороннего, но сочувствующего наблюдателя. Если бы он только увидел, как она мучается, он бы, наверное, тоже не смог остаться равнодушным и пожалел бы её. Но Стива, как мы уже знаем из предыдущих глав, тщательно избегает этого зрелища, он боится смотреть в глаза страдающей жене. Он не пошёл к ней сам, а послал вместо себя Матвея, чтобы тот разведал обстановку и принёс новости. Нянюшка мягко, но настойчиво укоряет его за эту трусость, за это нежелание видеть реальность. Она говорит ему, по сути: ты должен преодолеть себя, пойти и увидеть всё своими глазами, только тогда в тебе проснётся настоящая жалость, а не поверхностное сожаление.

          Слово «навынтараты», употреблённое нянюшкой для описания состояния дома, — настоящая жемчужина толстовского языка, его умения слышать и передавать живую народную речь. Это яркое, экспрессивное просторечие, означающее «вверх дном», «шиворот-навыворот», «в полном беспорядке». Оно звучит почти комично, даже несколько гротескно, но за этим комизмом скрывается поистине страшная картина разрушения привычного уклада. Дом, который для женщины XIX века, особенно для такой, как нянюшка, является основой и центром всего мироздания, рушится на глазах. Повар ушёл, некому готовить обед, дети бегают без всякого присмотра, кухарка и кучер просят расчёта, Англичанка ссорится с экономкой. Это не просто временные бытовые неудобства, это настоящая катастрофа для всего организма семьи, угроза самому его существованию. Нянюшка, как человек, который несёт ответственность за этот организм, за его нормальное функционирование, бьёт тревогу и пытается мобилизовать все силы для спасения. Её ёмкое слово «навынтараты» — это сигнал бедствия, понятный каждому домочадцу без лишних объяснений.

          Важно отметить, что нянюшка в своём монологе прямо не обвиняет Стиву в том, что он стал причиной этого хаоса. Она не говорит: «Вот до чего вы довели дом своим поведением». Она лишь констатирует объективный факт: «всё навынтараты пошло», предоставляя Стиве самому делать выводы. Вина его, хотя и очевидная, подразумевается, но не проговаривается вслух, что является частью той же стратегии не обострять конфликт. Ей важно не столько уличить Стиву и заставить его признать свою вину, сколько найти практический выход из создавшегося положения. Хаос в доме, который она описывает, — это зримое, наглядное воплощение его вины, её материальное последствие. И если он не способен пожалеть жену и проникнуться её страданиями, то хаос должен его задеть непосредственно, поскольку этот хаос мешает и ему самому. Нет нормального обеда, нет порядка, прислуга разбегается, всё идёт не так, как привык Стива, и это не может его не беспокоить. Так нянюшка апеллирует к его эгоизму, к его привычке к комфорту, что может оказаться действеннее, чем призывы к состраданию.

          Упоминание детей в этой фразе стоит на последнем месте, но это отнюдь не означает, что оно наименее важно в системе ценностей нянюшки. «Детей, сударь, пожалеть надо» — это самый сильный, самый неотразимый аргумент в устах женщины, которая их вырастила и вынянчила. Дети в этой ситуации — невинные жертвы родительской ссоры, которые страдают больше всех, хотя и не понимают до конца её причин. Они «бегают по всему дому, как потерянные», без присмотра, без должного ухода и внимания, предоставленные сами себе. Нянюшка, которая всю свою жизнь посвятила воспитанию чужих детей, не может на это спокойно смотреть, это причиняет ей почти физическую боль. Она призывает Стиву подумать о них, о их благополучии, преодолеть свою гордыню и эгоизм ради них. Ради детей, ради их спокойного детства стоит унизиться и пойти просить прощения у жены, даже если это кажется унизительным. Этот аргумент, обращённый к Стиве-отцу, должен подействовать на него, даже если Стива-муж остаётся равнодушным к страданиям жены. Дети — это то общее, что связывает их неразрывно, и ради них стоит идти на компромисс.

          Обращение «сударь» повторяется в речи нянюшки несколько раз, выполняя важную функцию в диалоге. Это слово — маркер социальной дистанции, которую нянюшка, несмотря на всю свою фамильярность и близость к хозяевам, всё же неукоснительно соблюдает. Она не переходит на фамильярное «ты», сохраняя внешнее уважение к барину, к его статусу. Но это уважение — во многом формальное, за ним стоит твёрдая и независимая позиция человека, который знает себе цену. «Сударь» здесь в её устах звучит почти как «голубчик» или «батюшка» — со снисходительным оттенком жалости к неразумному дитяте. Нянюшка как бы говорит ему всем своим тоном: ты, конечно, барин, и я тебя уважаю, но сейчас ты поступаешь как неразумное дитя, которое нуждается в руководстве. И это дитя надо направить, надо указать ему правильный путь, потому что сам он на него не встанет. Её уважительное «сударь» — это способ сохранить видимость субординации при полном её содержательном нарушении, когда слуга фактически управляет поведением господина.

          Интересно и показательно, что нянюшка в своём монологе ни словом не обмолвливается о любви. Она не спрашивает Стиву, любит ли он ещё Долли, сохранилось ли между ними то чувство, которое когда-то соединило их. Для неё, с её жизненным опытом и системой ценностей, это совершенно неважно. Важны в её картине мира совсем другие вещи: долг, порядок, ответственность, жалость к детям. Любовь в её понимании — это, видимо, то, что было когда-то в начале совместной жизни, но со временем прошло или видоизменилось. Сейчас, в ситуации кризиса, нужно не любовь воскрешать и не о ней говорить, а мир восстанавливать, налаживать разрушенный быт. Её жёсткий прагматизм начисто исключает романтику как сколько-нибудь значимый фактор в решении семейных проблем. В этом она представляет прямую противоположность молодым героиням романа — Кити и особенно Анне, для которых любовь является смыслом и содержанием всей жизни. И это противопоставление разных женских взглядов на жизнь и семью будет важной темой романа.

          Перечисляя в своей короткой речи основные беды, обрушившиеся на дом, нянюшка выстраивает определённую иерархию ценностей: страдания матери, хаос в доме, и наконец, дети, которых надо пожалеть. Эта иерархия ясно показывает, что для неё, как для хранительницы очага, важнее всего целостность и благополучие дома как единого организма. Дом — это главная, абсолютная ценность, ради которой можно и должно пожертвовать многим, в том числе и справедливостью, и даже чувствами отдельных людей. Долли должна пострадать ещё немного, потерпеть, но дом, семья должны устоять и сохраниться. Такая позиция, при всей её кажущейся жестокости, характерна для патриархального, традиционного сознания, где семья как целое важнее, чем личность с её индивидуальными переживаниями. Толстой, показывая нам эту позицию, не осуждает нянюшку и не иронизирует над ней, но он показывает ограниченность этого взгляда, его внутреннюю противоречивость. Ведь именно из-за таких компромиссов, из-за постоянного замалчивания проблем, семья Облонских и держится — на грани постоянного, хронического распада. И этот постоянный, вялотекущий распад нянюшка пытается предотвратить своими советами, не ведая, что она лечит лишь симптомы, а не саму болезнь.


          Часть 7. Народная этика: поговорка как приговор и урок ответственности

         
          Повторный совет «повинитесь», который нянюшка даёт Стиве, звучит уже не как рекомендация, а как настойчивое заклинание, которое она вдалбливает в его сознание. Она понимает, что одного раза недостаточно, что Стива, по своей природной нерешительности и склонности к пассивности, нуждается в постоянных напоминаниях и подталкиваниях. Этот повтор создаёт в сцене особый ритмический рисунок: сомнение Стивы — совет нянюшки — новое сомнение — и снова повтор совета. Стива должен твёрдо усвоить, что другого пути, кроме как идти с повинной, у него просто нет и не предвидится. Его естественные сомнения и колебания («не примет») должны быть отметены как неуместные и даже вредные в данной ситуации. Надо идти и делать то, что должно, не рассуждая и не сомневаясь в успехе. Так народная, основанная на многовековом опыте мудрость решительно противостоит болезненной рефлексии и сомнениям образованного барина. И в этом противостоянии пока что побеждает народная мудрость, хотя и ненадолго.

          Фраза «Что делать!», которую нянюшка произносит с особой интонацией, — это вовсе не вопрос, требующий ответа, а риторическая констатация неизбежности. В данном контексте, в этой конкретной ситуации она означает примерно следующее: «Ничего другого не остаётся, другого выхода просто нет». Это формула смирения перед неизбежным, перед судьбой, перед необходимостью нести ответственность за свои поступки. Нянюшка как бы говорит провинившемуся барину: да, ситуация крайне неприятная, даже унизительная для тебя, но ты сам во всём виноват, теперь расхлёбывай то, что натворил. Это не сочувствие и не жалость в чистом виде, а скорее суровый, но справедливый приговор, облечённый в форму привычной житейской поговорки. Стива должен безропотно принять этот приговор и подчиниться ему, как подчиняются неизбежному злу. «Что делать!» — это также знаменитый вопрос русской интеллигенции, мучительно искавшей ответа на проклятые вопросы жизни. Но здесь, в устах простой женщины, он звучит в сниженном, бытовом ключе, что создаёт дополнительный иронический эффект, оттеняя бесплодность интеллигентских метаний.

          Поговорка «Люби кататься, люби и саночки возить» приведена нянюшкой не полностью, она обрывает её на полуслове, но её смысл от этого становится только яснее. Это идеальное, афористически точное резюме всей ситуации, в которую попал Стива по своей воле. Смысл поговорки предельно прост и нагляден: если ты любишь получать удовольствие (кататься), то будь готов и к неизбежным хлопотам, трудностям и неприятностям, которые за этим удовольствием следуют (возить саночки). Поговорка не оставляет места для абстрактных рассуждений о высоких материях, о любви и долге, она оперирует простыми и понятными каждому образами. Это чистая, незамутнённая прагматика: действие равно противодействию, причина неизбежно влечёт за собой следствие. Нянюшка в данном случае не морализирует и не читает проповедей, она просто напоминает Стиве об этом универсальном законе жизни, который он, в своей беспечности, нарушил. И теперь, когда закон вступил в свои права, он должен платить по счетам, должен «возить саночки», как бы тяжело и неприятно это ни было.

          Интересно, что поговорка произнесена не до конца, оборвана на самом интересном месте, что придаёт ей особую выразительность. Нянюшка как бы стесняется морализировать слишком откровенно и прямо, она предпочитает дать Стиве возможность самому додумать концовку. Это более тонкий, более эффективный педагогический приём, чем прямое назидание: не бить по голове, а лишь намекнуть, предоставив собеседнику сделать выводы самостоятельно. Стива, конечно, будучи человеком неглупым и хорошо знающим русский фольклор, мгновенно понимает намёк и додумывает поговорку до конца. Он краснеет, услышав эти слова, и его краска — не только от стыда за свой проступок, но и от неловкости оттого, что его так прямо и недвусмысленно уличили в нарушении жизненного закона. Нянюшка достигла своей цели: Стива осознал (или, по крайней мере, сделал вид, что осознал) справедливость и неопровержимость её слов. Поговорка попала точно в цель, как стрела, и заставила его хоть на мгновение задуматься.

          Поговорка «Люби кататься...» отсылает к миру народных развлечений, к катанию с ледяных гор на санках, к простым и ясным радостям, доступным каждому. Это мир, далёкий от светских интриг, адюльтеров и сложных психологических коллизий, мир прямых и недвусмысленных отношений. Нянюшка, используя эту поговорку, как бы насильственно возвращает Стиву, погрязшего в светских условностях, в этот простой, первозданный мир. Она говорит с ним на его языке? Нет, конечно, Стива очень далёк от этого мира и этих представлений. Но сила поговорки в том, что она универсальна и понятна всем, независимо от сословной принадлежности и уровня образования. Она апеллирует к общему, общечеловеческому опыту, к тому, что знакомо каждому с детства. Стива вынужден признать её правоту, потому что она основана на очевидной, неопровержимой житейской логике, с которой спорить невозможно. Так народная мудрость, воплощённая в простой поговорке, одерживает временную, но убедительную победу над утончённой светской софистикой и самооправданием.

          В этом коротком совете нянюшки нет ни капли романтики, идеализма или возвышенных чувств, столь любимых светскими дамами. Нянюшка не говорит о прощении, о восстановлении любви и доверия между супругами, о высоком предназначении брака. Она говорит о совершенно других вещах — о наказании, о неизбежном труде, о расплате за удовольствия. Её мир суров и справедлив, как сама природа, не знающая сантиментов. Согрешил, нарушил закон — терпи и неси наказание, отрабатывай свой проступок. Эта суровость может показаться со стороны жестокой и бездушной, но она, по сути, честна и нелицемерна. Нянюшка не обещает Стиве лёгкого и быстрого пути к прощению, не рисует радужных перспектив. Она прямо и честно говорит ему: будет трудно, будет унизительно, будет неприятно, но это твой крест, и ты должен его нести, потому что сам его на себя взвалил. И в этой суровой честности больше подлинной нравственности, чем во многих сладких речах светских утешителей.

          Стива, выслушав эту нелицеприятную поговорку от нянюшки, не возражает ей и не пытается спорить. Он не пускается в объяснения, не пытается оправдаться, рассказав, что его случай особый, что он не виноват или виноват не так уж сильно. Он молча, без единого слова, принимает этот суровый приговор, вынесенный ему народной мудростью. Это красноречивое молчание — знак его глубокого, пусть и неосознанного, уважения к нянюшкиной правоте и жизненному опыту. Он понимает, по крайней мере на каком-то подсознательном уровне, что спорить с ней бесполезно и бессмысленно, потому что она права по сути, права в самой глубине. Его обычная лёгкость, игривость и самоуверенность исчезают на это короткое мгновение, обнажая другого человека. Он предстаёт перед нами не всесильным барином, перед которым все заискивают, а простым, провинившимся человеком, стоящим перед судом совести. Но это состояние длится недолго — уже через минуту, переключившись на одевание, он снова станет бодрым и жизнерадостным Стивой, каким мы его знаем.

          Фраза «Люби кататься...» с её простой и ёмкой формулой станет своего рода лейтмотивом, проходящим через весь роман и приложимым к судьбам разных героев. Каждый из главных персонажей в той или иной мере «катается» в своё удовольствие, а потом вынужден «возить саночки» — расплачиваться за свои поступки. Анна катается на волне всепоглощающей страсти к Вронскому, а возить ей приходится позор, отлучение от сына и, в конечном счёте, гибель под колёсами поезда. Вронский катается на любви к Анне и на свободе от светских условностей, а возить ему приходится разбитую карьеру, душевную пустоту и отчаяние, приведшее к попытке самоубийства. Каренин катается на своей внешней праведности и служебном положении, а возить ему приходится одиночество и всеобщее презрение. Левин катается на своей гордости и неприятии городской жизни, а возить ему приходится мучительные поиски смысла жизни, граничащие с отчаянием. Нянюшкина поговорка, таким образом, оказывается универсальным нравственным законом толстовского мира, неумолимо действующим в судьбах всех героев. И Стива, первый, к кому эта поговорка применена в романе, отделывается легче всех, потому что его «саночки» — это всего лишь унизительный, но не фатальный поход к жене с повинной.


          Часть 8. Диалог сомнения и веры: противостояние прагматизма и религиозного чувства

         
          Возражение Стивы «Да ведь не примет», обращённое к нянюшке, выдает его главный, глубинный страх, который сильнее страха перед собственной совестью. Он боится не столько собственного унижения и необходимости признавать свою вину, сколько бесполезности и тщетности всех его усилий. Для него, человека прагматичного и ориентированного на результат, важен именно итог, а не сам процесс покаяния. Если Долли, несмотря на все его старания, не примет его извинений и не простит его, то зачем тогда вообще идти и унижаться? Эта логика, при всей её житейской понятности, лишена какого бы то ни было нравственного измерения, она чисто утилитарна. Стива в своей философии не понимает и не принимает того, что покаяние и признание своей вины могут быть ценны сами по себе, независимо от реакции другого человека. Его эгоцентризм проявляется в этой короткой фразе с полной и недвусмысленной очевидностью: он готов каяться и просить прощения только в обмен на гарантированное прощение, только как сделку.

          Ответ нянюшки «А вы своё сделайте» — это, без сомнения, вершина её житейской философии и нравственного учения, которое она пытается преподать легкомысленному барину. Она решительно разделяет в своём сознании поступок человека и его результат, который от него уже не зависит. Поступок, действие — в нашей власти, мы можем и должны его совершить, если считаем нужным. Результат же этого поступка, его последствия — уже не в нашей власти, а в руках Божьих, в руках судьбы или другого человека. Надо делать своё дело, свой нравственный урок, не думая о том, примут его или нет, оценят или нет. Это этика чистого долга, безусловного императива, совершенно чуждая гедонисту и прагматику Стиве. Она требует от человека мужества, смирения и готовности к тому, что его усилия могут оказаться напрасными. Но нянюшка, как истинный педагог, настаивает на своём, заставляя Стиву подняться над собственной слабостью и эгоизмом. Её краткое, но ёмкое «своё сделайте» — это нравственный императив, который Стива, скрепя сердце и не без внутреннего сопротивления, всё же принимает к исполнению.

          Фраза «Бог милостив» звучит в речи нянюшки дважды, что придаёт ей особую весомость и значимость в контексте диалога. Сначала она произносится как часть общего утешения, как привычная формула народного оптимизма. Потом, во второй раз, она звучит уже как самостоятельный, усиленный призыв к молитве, к обращению к высшим силам. Это нарастание религиозного чувства в короткой реплике нянюшки очень показательно и важно для понимания её мировоззрения. Она как бы постепенно поднимается от простого бытового совета к духовному напутствию, к указанию на высший, трансцендентный смысл происходящего. «Бог милостив» в её устах означает, по сути: не отчаивайся и не падай духом, даже если Долли не простит тебя сейчас, есть высший Судья, который всё видит и оценит твоё старание. Это снимает с ситуации её абсолютный, безысходный трагизм, оставляя место для надежды. Но для Стивы, человека светского, далёкого от церкви и религии, эти слова звучат, скорее всего, пустым, ничего не значащим звуком. Он не способен утешиться верой и упованием на Бога, ему нужно конкретное, здесь и сейчас, примирение с женой.

          Троекратный, настойчивый повтор «Богу молитесь» в самом конце реплики нянюшки звучит уже не как совет, а как настоятельное требование, почти как заклинание. Она не просто рекомендует Стиве помолиться, она буквально требует от него этого действия, этого обращения к Богу. Для неё, человека верующего, молитва — это не пассивное ожидание чуда, а активная, действенная работа души, реальная помощь в трудной ситуации. Она искренне верит, что искренняя, горячая молитва может смягчить ожесточённое сердце Долли или, по крайней мере, успокоить и укрепить самого Стиву. Но Стива, как мы уже знаем из его внутренних монологов, совершенно не способен на искреннюю, глубокую молитву. Его утренний кофе, свежая газета, приятная беседа с Матвеем для него гораздо важнее и реальнее, чем какой-то разговор с Богом. Поэтому совет нянюшки, её настойчивый призыв к молитве остаётся, по сути, неуслышанным в своей глубинной, духовной сути. Стива услышит и воспримет только первую, практическую часть её наставления — «идите и повинитесь», а духовная часть пройдёт мимо его сознания.

          В этом коротком, но насыщенном диалоге сталкиваются и противоборствуют два совершенно различных типа религиозного сознания и отношения к вере. Нянюшкина вера — народная, во многом обрядовая, но при этом искренняя, идущая из глубины души и подкреплённая всем её жизненным опытом. Вера Стивы — светская, формальная, по существу отсутствующая, не играющая в его жизни никакой реальной роли. Для нянюшки Бог — это живой, реальный участник её повседневной жизни, к которому можно и нужно обращаться за помощью в любой трудной ситуации. Для Стивы Бог — это отвлечённая абстракция, о которой неловко и непривычно говорить вслух, особенно с прислугой. Его внезапная краска стыда при упоминании молитвы как раз и выдает это глубокое внутреннее смущение, эту неловкость от столкновения с чем-то, что находится за пределами его привычного светского мира. Толстой, сам прошедший через мучительный и сложный путь религиозных исканий, очень точно и психологически достоверно фиксирует это различие. Он показывает, что даже в простой, необразованной нянюшке может быть больше подлинной, живой веры, чем в просвещённом, либеральном барине.

          Интересно и показательно, что нянюшка не говорит Стиве прямо: «Попросите прощения у Бога за свой грех». Она не связывает напрямую необходимость молитвы с его конкретным прегрешением, с супружеской изменой. Молитва для неё в данном контексте — это универсальное, всесильное средство от любых бед и напастей, а не только от грехов. Она не проводит в своей речи прямой и жёсткой связи между исповедью в грехе и причастием, как того требует церковный канон. Её религиозность проста, синкретична и во многом язычна по своей сути, она вобрала в себя древние, дохристианские представления о силе слова и обряда. Она искренне верит, что если Стива искренне помолится, то Бог как-то Сам, по Своему усмотрению, устроит всё к лучшему, без лишних сложностей. Это простое, детское доверие к Промыслу Божьему, которое так трудно даётся рефлектирующим интеллигентам вроде Левина. И которого, увы, совершенно лишён легкомысленный и поверхностный Стива, не способный ни на глубокую веру, ни на глубокое чувство.

          Весь этот диалог между Стивой и нянюшкой строится по чёткому и ясному принципу: сомнение — уверенность, колебание — твёрдость. Каждое сомнение, каждое «но», которое высказывает Стива, нянюшка не оставляет без ответа, разбивая его своей непоколебимой, не требующей доказательств уверенностью. Она выступает в этой сцене в роли того самого спасительного «берега», за который может ухватиться утопающий в своих сомнениях Стива. Его робкое «не примет» разбивается вдребезги о её жёсткое и безапелляционное «своё сделайте». Его очевидное безверие, его неспособность к молитве — о её твёрдое, как скала, «Бог милостив». Эта удивительная уверенность нянюшки, не нуждающаяся в доказательствах, основана на её огромном, не поддающемся исчислению жизненном опыте. Она за свою долгую жизнь, несомненно, видела ситуации и похуже, и посложнее, и всё как-то улаживалось, утрясалось, «образовывалось» само собой или с Божьей помощью. Поэтому она может позволить себе быть спокойной, твёрдой и уверенной в то время, как Стива мечется в своих бесплодных сомнениях, не зная, на что решиться.

          В финале этого психологически насыщенного микро-диалога Стива, наконец, сдаётся под напором нянюшкиной уверенности и житейской мудрости. Он произносит короткое «Ну, хорошо, ступай», что отнюдь не означает его внутреннего, глубокого согласия с ней. Это означает лишь то, что он, устав от бесплодных колебаний, принимает её план действий как единственно возможный в сложившейся ситуации. Он больше не хочет и не может сомневаться, он устал и готов плыть по течению, которое ему так уверенно указала нянюшка. Его неопределённое «хорошо» звучит в данном контексте почти как раздражённое «отстань» или «оставь меня в покое». Он хочет только одного — чтобы его наконец оставили в покое и дали спокойно, без помех, заняться привычным и приятным делом — одеванием. Переход к одеванию, к помощи Матвея, для него в этот момент — это спасительное бегство от тяжёлого, неприятного разговора в привычный и уютный мир телесных ритуалов. Он с облегчением ныряет в этот мир, оставляя все душевные терзания и нравственные вопросы за его порогом, по крайней мере, до поры до времени.


          Часть 9. Физиология стыда: краска как непроизвольное свидетельство внутреннего смущения

         
          Короткое, почти небрежное «Ну, хорошо, ступай» окончательно завершает тягостный для Стивы разговор с нянюшкой, отпуская её с миром. Стива отпускает её, отправляет по её делам, но при этом не благодарит за советы и не выказывает особой радости или облегчения. Он просто принимает к сведению всё, что она ему сказала, и теперь хочет остаться один, без свидетелей, чтобы переварить услышанное. Это типичное, привычное барское «ступай», которым издавна отпускают прислугу после выполнения поручения или разговора. Но здесь, в этом конкретном контексте, оно смягчено предшествующим «ну» и общей, довольно фамильярной атмосферой их беседы. Стива, при всём желании, не может быть груб с нянюшкой, которую уважает и ценит, но он восстанавливает ту необходимую дистанцию, которую она на мгновение нарушила своим вмешательством. Он снова становится барином, она — всего лишь слугой, получившей указание и теперь отпущенной. Иерархия, пусть и на короткое время поколебленная, восстановлена, и можно, наконец, со спокойной душой переходить к другим, более приятным делам.

          Ремарка Толстого «вдруг покраснев», относящаяся к Стиве в этот момент, — одна из важнейших во всей этой сцене, ключ к пониманию его внутреннего состояния. Стива краснеет здесь вовсе не от стыда за свою измену, не от угрызений совести, которые могли бы его мучить. Он краснеет от совсем другого — от неловкости, от смущения, вызванного разговором на религиозные темы, разговором о Боге и молитве. Его краска — это чисто физиологическая, непроизвольная реакция на вторжение в его внутренний, интимный мир, который он привык тщательно скрывать от посторонних. Он, светский человек, привыкший к лёгкой, ни к чему не обязывающей светской беседе, глубоко смущён прямотой и простотой нянюшки, её бесхитростной верой. Ему неловко и неприятно, что его заставили говорить о таких вещах, которые в его кругу принято обходить молчанием. Эта краска, этот румянец выдаёт его истинное, глубоко спрятанное отношение к религии: для него это нечто интимно-стыдное, почти неприличное. Он краснеет сейчас точно так же, как краснеют люди, когда их застают за каким-то неприличным, постыдным занятием. Молитва, разговор с Богом для него — почти неприличны, и поэтому он так остро реагирует на слова нянюшки.

          Слово «вдруг» в этой ремарке указывает на внезапность и, что ещё важнее, на полную неконтролируемость этой реакции со стороны героя. Стива вовсе не хотел краснеть, он не планировал этот румянец, он вышел у него совершенно непроизвольно, помимо его воли и сознания. Его собственное тело, его физиология в этот момент выдаёт то, что его душа и разум тщательно пытаются скрыть от окружающих и, возможно, от него самого. Толстой, как известно, был непревзойдённым мастером таких вот физиологических, телесных деталей, выдающих истинное состояние персонажа. Мы уже видели его знаменитую «глупую улыбку», которая непроизвольно появилась на его лице в самый неподходящий момент разговора с женой. Теперь — внезапная, неконтролируемая краска стыда. Оба раза тело Стивы, его физическая оболочка говорит правду, произносит истину в тот самый момент, когда его сознание пытается лгать, уклоняться или прятаться. Эта краска — единственный, короткий, но яркий проблеск подлинной, не наигранной искренности в этом долгом и сложном диалоге.

          Краска стыда на лице могла бы быть истолкована как признак начинающегося раскаяния, как первый шаг к нравственному очищению, но в данном случае это, очевидно, не так. Стива краснеет сейчас отнюдь не от осознания своей вины перед женой и не от боли, которую он ей причинил. Он краснеет оттого, что его, светского человека, застали врасплох разговором о высоких, запредельных материях. Это стыд человека определённого круга перед проявлением подлинного, не наигранного чувства, будь то вера, любовь или сострадание. В том мире, где всё строится на иронии, лёгкости и светском лоске, любая прямота и искренность кажутся неуместными, почти неприличными. Прямота и простодушие нянюшки в этом контексте кажутся Стиве чем-то почти непристойным, обнажающим то, что должно быть скрыто. Он чувствует себя духовно обнажённым, беззащитным перед этим простым и искренним словом. Его краска — это защитная реакция организма на это непривычное и пугающее обнажение души. Он спешит прикрыться, спрятаться за привычной бронёй светской условности, и лучший способ для этого — переключиться на телесное, на одевание.

          Важно отметить, что Стива краснеет именно после того, как отпустил нянюшку, когда она уже ушла и не может видеть его реакции. Он, по-видимому, сдерживал эту непроизвольную реакцию при ней, изо всех сил стараясь сохранить невозмутимость светского человека. Но как только она скрылась за дверью, напряжение спало, и краска залила его лицо. Это говорит о том, что он очень не хотел показывать ей свою слабость, свою уязвимость, свой стыд. Перед слугами, даже перед такими близкими и уважаемыми, как нянюшка, он должен оставаться непроницаемым барином, для которого не существует душевных терзаний. Но наедине с самим собой он позволяет себе эту слабость, эту краткую вспышку подлинного чувства. Впрочем, это состояние длится совсем недолго. Уже через секунду, как только он обратится к Матвею, краска исчезнет так же внезапно, как и появилась, подавленная волевым усилием и переключением внимания на практические дела. Душевное вновь уступит место телесному, как это всегда бывает со Стивой.

          Этот короткий эпизод с внезапной краской стыда перекликается с целым рядом подобных сцен в романе, образуя важный мотив. Мы ещё не раз увидим, как Левин краснеет при разговоре о Кити, выдавая свою глубокую и трепетную любовь к ней. Как Анна краснеет при первой встрече с Вронским, и этот румянец становится знаком вспыхнувшего чувства. Краска у Толстого — это всегда знак подлинного, глубокого, неконтролируемого душевного движения, прорывающегося сквозь внешние условности. У Стивы это чувство — не любовь и не раскаяние, а всего лишь неловкость и стыдливость перед проявлением веры, но и оно, это чувство, оказывается подлинным. Оно мимолётно, оно почти неуловимо, но оно есть, и оно очень важно для понимания образа. Значит, и в этом, казалось бы, легкомысленном и поверхностном человеке есть некоторая глубина, есть душа, которую он сам боится и не хочет обнаружить. Толстой не делает из своего героя законченного циника или пустого прожигателя жизни, он оставляет в нём лазейку для читательского сочувствия и понимания.

          После этой короткой, но яркой вспышки стыда Стива переключается на одевание с особой, подчёркнутой решительностью и энергией. «Решительно скинул халат» — этот жест, это действие призвано заглушить, подавить в себе только что пережитое душевное смятение. Физическое, телесное действие помогает ему, как всегда, справиться с душевным волнением, вытеснить его из сознания. Он как бы говорит сам себе невербально, языком тела: хватит рефлексий, хватит самокопания и сомнений, займёмся лучше настоящим, реальным делом. Это идеально отлаженный, почти автоматический механизм психологической защиты, который у Стивы работает безотказно. Он не позволяет себе надолго погружаться в глубины собственной души, предпочитая сразу же выныривать на поверхность быта, в мир привычных и приятных телесных ощущений. Халат, рубашка, запонки, галстук — вот что для него по-настоящему важно и реально. Телесное в очередной раз торжествует над духовным, и это торжество составляет суть жизненной философии Стивы, его способа существования в мире.

          Завершая анализ этой важной части, нельзя не отметить поразительное мастерство Толстого в изображении тончайших движений человеческой души, её тайной жизни. Всего одно слово, одна короткая ремарка — «вдруг покраснев» — даёт нам для понимания героя больше, чем могли бы дать многие страницы пространных объяснений и самоанализа. Мы видим Стиву в этот момент не только как определённый социальный тип, не только как «доброго малого» и светского льва, но и как живого, сложного, противоречивого человека. Человека, которому не чужды смущение, стыд, неловкость, который способен на мгновенную, острую рефлексию по поводу самого себя. Но эта рефлексия, это живое чувство тут же гасится, подавляется его привычной жизненной философией «забвения», призывающей не думать о сложном. Он сознательно выбирает не думать о том, что его так сильно смутило, предпочитая забыться в привычных ритуалах. Он выбирает одеваться, а не каяться, выбирает тело, а не душу. Так Толстой показывает нам сложный механизм работы души человека, для которого главное в жизни — любой ценой сохранить внутреннее равновесие и не потерять душевный комфорт.


          Часть 10. Ритуал переключения: халат, решительность и бегство в телесное

         
          Обращение к Матвею сразу после окончания разговора с нянюшкой знаменует собой решительную смену темы и, что ещё важнее, смену настроения героя. Стива с видимым облегчением переходит от тягостных, неприятных душевных материй к делам сугубо практическим, привычным и необременительным. Матвей для него в этой ситуации — не просто слуга, а воплощение этого самого практического, надёжного и предсказуемого мира. С ним не нужно говорить о Боге, о покаянии, о страданиях жены, с ним нужно говорить о привычных и приятных вещах: о рубашках, сапогах, запонках и прочих деталях туалета. Стива с явным наслаждением, всем своим существом ныряет в эту привычную, уютную стихию, спасаясь от душевного дискомфорта. Его тон с Матвеем — деловой, но при этом неизменно дружеский, фамильярный, без тени барственной грубости. «Давай одеваться» — это не приказ, а приглашение к совместному, привычному, почти ритуальному действию. И Матвей, как идеальный слуга, с готовностью и даже с удовольствием откликается на это приглашение, предвосхищая каждое желание барина.

          Слово «решительно», характеризующее жест, которым Стива скидывает халат, здесь имеет ключевое значение для понимания его внутреннего состояния. Оно означает, что Стива, наконец, сделал свой выбор, принял некое важное решение. Он решил, что не будет больше предаваться бесплодному унынию и рефлексии, а будет действовать. Но действовать, заметим, он будет не в том направлении, которое ему указала нянюшка (идти к жене и каяться), а совсем в другом. Пока, в данный момент, он будет действовать в направлении одевания, приведения себя в порядок, то есть заниматься привычными и приятными вещами. Это ложная, мнимая решимость, подмена настоящего, трудного дела лёгким и приятным ритуалом. Но для самого Стивы это и есть самое настоящее, важное дело — приведение себя в идеальный внешний порядок. Он искренне верит, возможно, сам того не сознавая, что внешний, физический порядок поможет ему навести порядок и внутри себя, успокоит душу. И в этой вере, в этой наивной надежде есть что-то трогательное и по-человечески понятное.

          Скидывание халата в этой сцене — это жест, имеющий глубокое символическое значение, выходящее далеко за пределы простого переодевания. Халат — это одежда домашняя, интимная, предназначенная для расслабления и отдыха в кругу семьи. Скидывая его, Стива символически сбрасывает с себя и все домашние проблемы, все заботы и тревоги, связанные с семьёй и женой. Он облачается в официальный костюм, в мундир, который отделяет его от дома и домашних дел непроницаемой стеной. Мундир, официальная одежда — это его надёжная защита от суровой реальности, от необходимости решать сложные жизненные вопросы. В мундире он не просто Стива, а важное должностное лицо, начальник, представитель государства. Там, на службе, в присутствии, у него всё ясно, понятно и предсказуемо, там он чувствует себя уверенно и комфортно. Домашний хаос, семейная драма остаются за порогом, как только он надевает мундир и выходит из дома. Одежда становится для него спасительным коконом, защищающим от жизненных бурь.

          Халат, который Стива сейчас с такой решительностью скидывает, — это, по всей вероятности, подарок жены, как и те туфли, о которых упоминалось ранее. Толстой в самом начале романа сообщает нам, что Стива, проснувшись, «отыскал ими шитые женой (подарок ко дню рождения в прошлом году), обделанные в золотистый сафьян туфли». Логично предположить, что и халат, в котором он спал, также был подарен ему Долли в знак любви и заботы. Скидывая этот халат, Стива символически скидывает с себя и её заботу, её любовь, отвергает то, что она ему дарила. Он отказывается от её дара так же легко и не задумываясь, как отказался от верности ей, изменив с гувернанткой. Но делает он это, что самое страшное, совершенно неосознанно, автоматически, просто потому, что пришло время одеваться. Эта неосознанность, эта автоматичность жеста и страшна: связь с женой, с семьёй рвётся в мелочах, в бытовых деталях, которым Стива не придаёт никакого значения. Он даже не замечает этого символического жеста, этого невольного предательства. Толстой замечает и фиксирует это за него, вплетая эту красноречивую деталь в общую ткань повествования.

          Обращение Стивы к Матвею «давай одеваться» подразумевает совместный труд, но труд весьма своеобразный. Стива, по сути, не одевается сам, он позволяет себя одевать, как ребёнка или как очень изнеженного, избалованного человека. Он пассивен, Матвей активен. Он принимает услуги, Матвей их оказывает. Эта позиция — позиция ребёнка, окружённого заботливыми няньками. Матвей, таким образом, выступает в роли такой же няньки для взрослого барина, как и нянюшка для него самого. Стива с раннего утра и до позднего вечера окружён плотным кольцом заботы, которая полностью освобождает его от необходимости что-либо делать самостоятельно. Эта всеобъемлющая забота, при всей её приятности, в то же время и развращает его, лишает последней самостоятельности и инициативы. Он привык, что всё за него делают другие: подают, чистят, одевают, готовят, решают проблемы. И в моральной сфере он точно так же ждёт, что кто-то другой сделает за него трудную, неприятную работу — примирит его с женой, уладит конфликт. Эта привычка к пассивности и перекладыванию ответственности — одна из ключевых черт его характера.

          Контраст между внешней решительностью жеста («решительно скинул халат») и последующей полной пассивностью перед Матвеем, который его одевает, просто поразителен. Вся решительность Стивы, оказывается, проявляется только в негативных, отрицательных жестах — сбросить, отказаться, уйти. Для позитивных, созидательных действий — пойти и повиниться, признать вину, попросить прощения — у него этой решимости категорически не хватает. Он весь соткан из противоречий, которые делают его таким живым и узнаваемым: он хочет мира в семье, но не хочет унижаться и просить прощения. Он чувствует свою вину, но не хочет по-настоящему страдать и каяться. Он бывает решителен и энергичен в мелочах, в бытовых вопросах, и совершенно безволен в главном, в вопросах жизни и смерти. Толстой показывает эту вопиющую диспропорцию в его характере с доброй иронией, но и с глубоким пониманием человеческой слабости. Стива — не злодей и не чудовище, он просто слабый человек, каких много в реальной жизни, и именно поэтому он так близок и понятен читателю.

          Вся эта сцена одевания происходит на фоне всё ещё не разрешённого, более того, обострившегося семейного конфликта. Долли, как мы знаем, продолжает плакать и страдать в своей комнате, дети бегают по дому без всякого присмотра, повар ушёл, прислуга в разброде. А Стива в это время, с видимым удовольствием и тщательностью, облачается в свежую, накрахмаленную рубашку, с помощью преданного Матвея. Это разительное несовпадение ритмов и содержания жизни супругов — важная часть трагикомедии Облонских. Мир Стивы и мир Долли в этот момент существуют параллельно, почти не пересекаясь и не соприкасаясь. Он живёт своей жизнью, полной привычных удовольствий и ритуалов, она — своей, полной боли и отчаяния. Их брак, их семья давно уже превратились в фикцию, в пустую формальность, и нынешний скандал только обнажил эту печальную истину. Одеваясь с помощью Матвея, Стива не думает о жене и о детях, он думает о предстоящем дне, о службе, о встречах с приятелями, о приятном обеде. Дом для него — лишь место ночлега и еды, а не средоточие его душевной жизни.

          Фраза «Ну, так давай одеваться» окончательно завершает «душевную», психологическую часть этого долгого утра. Далее в романе последует подробное описание службы Стивы, его встречи с Левиным, визитов и обедов. Стива, можно сказать, сбегает из дома, из пространства семейного конфликта, в мир, где он по-настоящему успешен, любим и ценим — в мир службы и светских развлечений. Дом для него, как уже было сказано, — лишь временное пристанище, а не место, где кипит настоящая жизнь. Поэтому он так легко, без малейших усилий, переключается с одного на другое. Его настоящий дом — это Английский клуб, это присутствие с сослуживцами, это ресторан с приятелями, это будуар любовницы. Там его настоящая семья, там он чувствует себя в своей тарелке. И Матвей, его верный камердинер, помогает ему сейчас облачиться для выхода в этот большой, приятный и манящий мир, который на время заставит его забыть о домашних неприятностях. Ритуал одевания — это важнейшая часть подготовки к этому выходу, и Матвей выполняет его с истинным артистизмом.


          Часть 11. Поэтика быта: жест слуги и философия повседневного ухода

         
          Эта фраза Толстого — виртуозное, почти кинематографическое описание бытового ритуала, за которым встаёт целая философия жизни. Матвей «уже держал» рубашку наготове — это «уже» означает, что он был полностью готов к этому моменту, он ждал, когда барин закончит разговор и позовёт его. Он, как опытный и внимательный слуга, заранее предвидел все действия барина и приготовил всё необходимое. Его действия, его жесты отточены годами ежедневной, тщательной службы, доведены до совершенства. Он появляется в нужную секунду, с нужной вещью в руках, не заставляя барина ждать ни мгновения. Его высокий профессионализм, его умение служить вызывают у читателя невольное уважение, даже некоторое восхищение. Он, без сомнения, идеальный слуга, для которого благополучие и комфорт барина стали главным смыслом существования. И это ёмкое «уже» создаёт в тексте ощущение непрерывности, почти вечности этого ритуала, который повторяется изо дня в день, из года в год.

          Деталь «сдувая что-то невидимое» — это, безусловно, гениальная по своей меткой наблюдательности и психологической точности находка Толстого. Матвей сдувает с рубашки пылинки, которых там на самом деле нет, которые невидимы ничьим глазом. Это жест, скорее символический, нежели практический, жест, призванный продемонстрировать высшую степень тщательности и заботы. Он демонстрирует, с какой любовью и вниманием слуга относится к своим обязанностям, к барину и к его вещам. Для него, для Матвея, важно не только фактически одеть барина, но и показать ему, да и самому себе, как тщательно, как скрупулёзно он это делает. Это неотъемлемая часть церемонии, важный элемент ритуала ухода за господином. Сдувание невидимой пылинки — это знак высшей, почти ритуальной степени заботы, граничащей с искусством. И Стива, конечно, принимает эту заботу как нечто само собой разумеющееся, как должное, даже не замечая этого маленького театрального жеста.

          Сравнение рубашки, которую Матвей держит в руках, с хомутом, который надевают на лошадь, — неожиданное, смелое и при этом удивительно точное. Хомут надевают на лошадь, чтобы затем впрячь её в работу, в телегу или в плуг. Так и свежую, накрахмаленную рубашку надевают сейчас на Стиву, чтобы «впрячь» его в дневные труды, в его служебные и светские обязанности. Стива, по сути, — рабочая лошадь светской жизни, которая обязана тащить свой воз изо дня в день. Его тело, холёное и ухоженное, должно работать — ходить на службу, обедать в гостях, флиртовать с дамами, поддерживать светские разговоры. Хомут-рубашка — это деталь, которая неожиданно и резко снижает образ барина, уравнивая его с простой тягловой скотиной. Но Стива, конечно, не чувствует и не осознаёт этого снижения, ему привычно и комфортно в его красивом, дорогом хомуте. Толстой, с присущей ему лёгкой, доброй иронией, смотрит на своего героя, не лишая его при этом симпатии, но и не скрывая его смешных сторон.

          Выражение «с очевидным удовольствием» в этом контексте относится, безусловно, к Матвею, к его внутреннему состоянию во время исполнения своих обязанностей. Матвей не просто механически, бездумно выполняет свою работу, он искренне любит её и получает от неё настоящее, неподдельное удовольствие. Ему, по-видимому, приятно касаться руками «холёного тела» барина, приятно облачать его в свежее бельё, приятно чувствовать себя нужным и полезным. В этом его удовольствии есть что-то почти эротическое, но при этом совершенно безличное, лишённое какого-либо плотского подтекста. Матвей наслаждается самим процессом как таковым, своей собственной ловкостью, сноровкой и незаменимостью. Его удовольствие — это ни с чем не сравнимое удовольствие искусного ремесленника от хорошо и красиво сделанной работы. И это безмолвное удовольствие, этот позитивный настрой не могут не передаваться и Стиве, который в такие минуты чувствует себя в надёжных, умелых руках. Между барином и слугой в этот момент устанавливается безмолвная, но совершенная гармония, которой так катастрофически не хватает в отношениях Стивы с собственной женой.

          Определение «холёное тело», применённое к Стиве, является очень важным для понимания этого персонажа и его жизненной философии. Стива, как мы уже не раз замечали, тщательно и регулярно ухаживает за своим телом, это неотъемлемая часть его повседневной жизни. Тело для него — не просто вместилище души, а важнейший источник удовольствия и, что не менее важно, действенный инструмент обаяния и влияния на людей. Он поддерживает своё тело в идеальном состоянии: регулярно бреется, душится, делает гимнастику, следит за питанием. Это тело, ухоженное и привлекательное, — его главный капитал, который он с большим успехом конвертирует в симпатии и расположение окружающих. Но Толстой, описывая это холёное тело, словно бы ненавязчиво подчёркивает: это всего лишь тело, плоть, какой бы ухоженной она ни была. За его холёной, красивой оболочкой часто скрывается душевная пустота, отсутствие глубоких переживаний и нравственных ориентиров. И Матвей, сам того не ведая и не желая, помогает Стиве эту душевную пустоту не замечать, заполняя её приятными телесными ощущениями.

          Вся эта развёрнутая сцена одевания у Матвея является прямой, намеренной антитезой предшествующей сцене разговора с нянюшкой о покаянии и молитве. Там, где должно быть страдание и душевная мука, здесь — безмятежное удовольствие и телесный комфорт. Там, где должна работать душа, здесь — задействовано только тело. Там, где требуется искренность и прямота, здесь — царят ритуал и привычка. Матвей с его неизменной рубашкой, с его виртуозными жестами — главный помощник и соучастник Стивы в его излюбленной стратегии «забвения». Он помогает своему барину забыться, уйти от тягостных мыслей в приятных и привычных телесных ощущениях. Он — мастер по созданию того самого комфортного кокона, в котором так уютно прятаться от жизненных бурь. И Стива с благодарностью и удовольствием принимает эту помощь, позволяя Матвею делать своё дело и ни о чём не думать. Так повседневный быт, так привычные ритуалы становятся главными врагами подлинного бытия, его самыми опасными конкурентами.

          Интересно и показательно, что Матвей, в отличие от нянюшки, не даёт Стиве никаких советов и не вмешивается в его душевную жизнь. Он вообще не лезет в дела барина, не интересуется его переживаниями и проблемами. Его дело, его обязанность строго ограничена: одевать, кормить, подавать, исполнять приказания. Он — идеальный, образцовый слуга именно потому, что не лезет в душу, не докучает советами, не проявляет излишнего любопытства. Но именно этим, этой своей безупречной функциональностью, он и опасен для Стивы: он потакает его слабостям, не пытаясь его направить или исправить. Нянюшка, при всей своей простоте и необразованности, пыталась направить Стиву к добру, пыталась пробудить в нём совесть и чувство ответственности. Матвей же просто обслуживает, просто создаёт комфорт, никак не способствуя нравственному росту своего господина. В этом, быть может, и состоит принципиальная разница между старой нянькой, почти членом семьи, и камердинером, пусть даже самым любимым и преданным.

          Завершая подробный анализ этой части, нельзя не обратить внимания на удивительную, почти кинематографическую пластичность и наглядность всей этой сцены. Мы, читатели, словно своими глазами видим этот крупный план: холёное тело Стивы, умелые руки Матвея, сдувающие невидимые пылинки, свежую рубашку, натягиваемую на широкие плечи. Толстой совершенно не боится бытовых деталей, более того, он делает их поэтичными, возводит в перл творения. Эта поэтизация обыденного быта, повседневных ритуалов — одна из важнейших особенностей его неповторимого художественного стиля. Она с особой силой показывает, что для героев этот самый быт, эти привычные мелочи и составляют подлинную, настоящую жизнь. Стива, по большому счёту, не живёт полной, осмысленной жизнью, а всего лишь «проживает день», красиво и комфортно обставленный заботливыми слугами. И эта красивая, комфортная обстановка, этот ухоженный быт призваны скрыть от него самого, да и от окружающих, всё безобразие и пошлость его поступка. Удаётся ли это? Вопрос, безусловно, остаётся открытым, но пока Матвей с таким очевидным удовольствием одевает барина, кажется, что да, удаётся вполне.


         Часть 12. Итог анализа: обаяние как броня и моральный компромисс

         
          После подробного, скрупулёзного анализа всей сцены мы возвращаемся к исходному читательскому впечатлению, но уже на совершенно ином, качественно новом уровне понимания. Теперь мы не просто удивляемся парадоксу, но понимаем его глубокие, внутренние причины и механизмы, движущие поведением персонажей. Мы видим и понимаем, почему «почти все в доме были на его стороне», несмотря на очевидность его вины перед женой и семьёй. Это не случайность, не прихоть автора и уж тем более не свидетельство всеобщей испорченности или безнравственности обитателей дома. Это закономерный, почти неизбежный результат той жизненной философии, которую исповедует Стива, и того устройства дома, которое сложилось под его влиянием за долгие годы. Стива щедро платит всем окружающим — жене, детям, слугам, приятелям — своей неизменной лёгкостью, обаянием, добродушием и заботой (пусть и осуществляемой через Матвея). Долли платит им всем своим непрерывным страданием, которое психологически обременительно для окружающих, требует от них душевных затрат. В извечном конфликте между лёгкостью бытия и страданием люди, как правило, инстинктивно выбирают лёгкость, и это горькая, но неопровержимая правда, которую Толстой обнажает перед нами безжалостно, но без малейшего цинизма или морализаторства. Этот вывод заставляет нас задуматься о природе человеческих симпатий и о том, на каких зыбких основаниях они часто строятся.

          Нянюшка Матрёна Филимоновна, «главный друг» Дарьи Александровны, оказывается в этой ситуации в сложнейшем, почти трагическом положении выбора между верностью и благополучием дома. Она искренне любит Долли и сострадает её горю, но она любит и дом, который сейчас, на её глазах, разрушается, превращаясь в хаос. И она делает свой нелёгкий, мучительный выбор — выбирает дом, выбирает порядок, выбирает детей, выбирает сохранение семьи любой ценой, даже ценой компромисса. Её практический совет Стиве — это не предательство по отношению к Долли, а отчаянная попытка спасти то, что ещё можно спасти, предотвратить окончательную катастрофу. Она свято верит, что формальное, внешнее примирение, даже без глубокого внутреннего перелома, лучше, чем перманентный раздор и разрушение семьи как целого. Её наивная вера в Бога и в спасительное русское «авось» позволяет ей надеяться на лучшее и действовать соответственно, не впадая в отчаяние. Но её же собственный, доведённый до крайности прагматизм неизбежно обрекает Долли на дальнейшую, мучительную жизнь с неверным мужем, на новые унижения и разочарования. Трагедия нянюшки, трагедия её выбора в том, что она, искренне желая всем добра, объективно способствует сохранению и даже консервации того самого зла, от которого все так страдают. Этот парадокс показывает сложность народной этики, где благие намерения могут вести к дурным последствиям.

          Стива Облонский предстаёт перед нами в итоге анализа не как законченный злодей или циник, а как вполне обычный, даже типичный человек, плывущий по течению жизни и избегающий острых углов. Его главный, можно сказать, экзистенциальный инструмент выживания в этом сложном мире — забвение, бегство от реальности в сферу телесного и социального комфорта. Он не борется с неблагоприятными обстоятельствами, а терпеливо их пережидает, прячась за спины слуг и приятелей, перекладывая ответственность на других. Его знаменитая «решительность» скинуть халат — это ложная, мнимая решительность, которая уводит его в сторону от главного, от решения насущных проблем, а не приближает к ним. Он идёт к жене с повинной не потому, что раскаялся и осознал свою вину, а потому, что так ему велела сделать нянюшка, потому что так принято в обществе. Его покаяние, если оно вообще состоится, будет таким же формальным и внешним, как и всё в его жизни, лишённым внутренней глубины и искренности. И всё же, и всё же Толстой, при всей своей требовательности к героям, оставляет ему, Стиве, крошечный шанс, показывая его мимолётную, почти случайную краску стыда. В этом удивительном всепрощении Толстого, в его умении видеть в самом падшем человеке искру Божью — одна из главных, сокровенных тайн его романа.

          Сцена с Матвеем, сдувающим невидимые пылинки с рубашки, становится в итоге своего рода эмблемой, концентрированным выражением всей толстовской поэтики и философии жизни. В этом ничтожном, на первый взгляд, жесте открывается целый мир сложных человеческих отношений и психологических подтекстов, делающих повествование объёмным. Забота Матвея о холёном теле барина — это метафора той всеобъемлющей заботы, которой окружён Стива со всех сторон в своей повседневной жизни. Его холят и лелеют буквально все — от жены до любовницы, от слуг до сослуживцев и начальников, создавая ему комфортную среду обитания. Эта всеобщая, безусловная любовь и является его главной, надёжнейшей защитой от любых жизненных бурь и нравственных оценок со стороны окружающих. Она делает его практически неуязвимым для любого внешнего суда, для любого обвинения, которое могло бы нарушить его душевный покой. Он как резиновый мячик, который всегда выскакивает из воды, как бы глубоко его ни погружали в пучину житейских проблем. И в этом его несомненная сила, и в этом же его главная, роковая слабость, и в этом, наконец, его подлинная, глубоко человеческая суть, которую Толстой предлагает нам, читателям, не судить с высоты морального превосходства, а попытаться понять и, возможно, даже принять.

          Важно также отметить, что в этой сцене Толстой демонстрирует нам неразрывную связь быта и бытия, повседневности и вечности. Мельчайшие детали — халат, рубашка, жест слуги — вырастают до символов, за которыми встают фундаментальные вопросы человеческого существования. Мы видим, как через обыденные, привычные действия и ритуалы проявляются глубинные свойства личности, её философия и система ценностей. Стива, погружаясь в заботу о теле, уходит от ответов на проклятые вопросы, но сам этот уход становится ответом. Толстой не осуждает его за это, но и не идеализирует, оставляя за читателем право на собственное суждение. Эта многослойность, эта способность видеть большое в малом и составляет, пожалуй, главную особенность толстовского реализма. Она заставляет нас внимательнее вглядываться в собственную жизнь, в её, казалось бы, незначительные эпизоды и жесты. И в этом заключается огромная воспитательная и познавательная сила его прозы.

          Возвращаясь к фигуре Долли, которая осталась за пределами непосредственного действия, но незримо присутствует в нём, мы понимаем трагизм её положения. Она оказывается в изоляции, покинутая даже своей ближайшей наперсницей, которая действует в интересах сохранения дома, а не её личной правды. Её страдание, будучи подлинным и глубоким, не находит отклика в сердцах тех, кто предпочитает лёгкость общения с её мужем. Толстой не идеализирует и Долли, показывая её раздражительность, её неспособность вырваться из круга бытовых забот. Но он делает её страдание зримым и ощутимым, заставляя читателя сочувствовать ей даже вопреки общей симпатии к Стиве. Эта двойственность восприятия, эта невозможность однозначного выбора и есть та правда жизни, которую Толстой утверждает в своём романе. И в этом смысле сцена в доме Облонских становится микромоделью всего человеческого общежития с его вечными конфликтами и компромиссами.

          Парадоксальным образом, именно благодаря своей слабости и неспособности к глубокому раскаянию Стива оказывается более жизнеспособным, чем сильные и страдающие герои. Его броня из обаяния и жизнерадостности защищает его от разрушительного действия совести и общественного мнения. Он не ломается под ударами судьбы, а прогибается, чтобы затем снова выпрямиться, как гибкая ветвь. В этом смысле он являет собой пример удивительной психологической устойчивости, основанной на поверхностном отношении к жизни. Толстой не даёт оценки этой устойчивости, но показывает её как факт, с которым нельзя не считаться. Морально безупречные персонажи часто терпят крах в его романе, в то время как морально несовершенные выживают и процветают. Это горькое наблюдение над жизнью, которое Толстой не скрывает от читателя, а, напротив, выносит на первый план, заставляя задуматься о несовершенстве мироустройства.

          Завершая анализ, мы должны признать, что данная сцена является ключом к пониманию не только семейной линии Облонских, но и всего романа в целом. В ней в миниатюре отражены те конфликты и противоречия, которые будут разворачиваться на протяжении всего повествования в судьбах других героев. Мы видим здесь действие неумолимого жизненного закона, о котором напоминает нянюшкина поговорка: за удовольствия надо платить. Мы видим столкновение разных правд — правды страдающей Долли и правды удобного для всех Стивы. Мы видим, как личное обаяние может побеждать моральный закон, и как трудно в реальной жизни провести грань между добром и злом. Толстой не предлагает нам простых решений, он лишь приглашает нас к размышлению и к сочувственному вглядыванию в человеческую душу. И в этом приглашении — величайшая ценность его романа и нашей сегодняшней работы.


          Заключение

         
          Проведённый подробный анализ позволил нам воочию убедиться, как Толстой, с присущим ему гениальным мастерством, строит многослойное, объёмное повествование. Внешне совершенно бытовая, даже несколько заурядная сцена оказывается в действительности насыщенной глубочайшим философским, психологическим и нравственным смыслом. Мы проследили шаг за шагом, как через мельчайшие, казалось бы, незначительные детали — внезапную краску стыда, жест слуги, сдувающего пылинку, народную поговорку — раскрываются перед нами сложные, противоречивые характеры. Мы воочию увидели и проанализировали глубинный конфликт между требованиями морального абсолюта и житейской прагматикой, между идеалом и повседневностью. Мы поняли, наконец, почему симпатии окружающих людей могут столь парадоксальным образом оказываться на стороне заведомо виноватого человека. Этот урок, извлечённый из анализа небольшой сцены, чрезвычайно важен не только для верного понимания романа в целом, но и для более глубокого постижения реальной жизни. Толстой, как истинный художник, не даёт читателю готовых, упрощённых ответов, он учит нас самостоятельно мыслить, сомневаться и задавать вопросы. И первый, самый главный вопрос, который возникает после прочтения этой сцены: на чьей же стороне в этом сложном конфликте оказались бы мы сами, окажись мы на месте обитателей дома Облонских?

          Цитата, ставшая предметом нашего пристального, подробного анализа, занимает в общей композиции романа ключевое, можно сказать, программное место. Она органично вводит нас в сложный, противоречивый мир семьи Облонских, задавая определённый эмоциональный и нравственный тон всей последующей семейной линии романа. Она приоткрывает перед нами ту самую «кухню» семейных отношений, тот сложный механизм примирений и компромиссов, который обычно скрыт от посторонних глаз. Она знакомит нас с двумя важнейшими, хотя и второстепенными, персонажами романа — нянюшкой Матрёной Филимоновной и камердинером Матвеем, каждый из которых играет свою важную роль в судьбе главных героев. Она в полной мере раскрывает перед нами психологический механизм самооправдания и «забвения», которым Стива будет пользоваться на протяжении всего повествования. Она подготавливает, создаёт необходимую почву для скорого появления Анны Карениной, которая, по замыслу автора, должна будет разрешить этот затянувшийся семейный кризис. Она демонстрирует во всей красе излюбленный толстовский метод «остранения», когда привычные, обыденные вещи и явления предстают перед нами в неожиданном, странном и загадочном свете. Всё это вместе взятое делает данную, на первый взгляд небольшую, сцену одной из ключевых, основополагающих в сложной и многогранной экспозиции великого романа.

          В процессе анализа мы имели возможность неоднократно убедиться, как виртуозно Толстой использует живую, индивидуализированную речь персонажей для их яркой и точной характеристики. Сочно-просторечные, образные выражения нянюшки резко контрастируют с гладкой, светской, лишённой ярких красок речью Стивы. Лаконичные, деловые реплики Матвея, его скупые, но выразительные жесты выдают его особое, доверительное положение в доме и близость к барину. Каждое действующее лицо говорит в романе на своём, только ему присущем языке, и этот язык зачастую говорит о нём значительно больше, чем любые авторские описания и характеристики. Толстой, без сомнения, является непревзойдённым, гениальным мастером речевой характеристики, умеющим в нескольких скупых словах создать объёмный, запоминающийся образ. Простая нянюшка с её колоритным «навынтараты» и хлёсткой поговоркой «люби кататься» запоминается читателю не меньше, а иногда и больше, чем некоторые главные герои. Этот удивительный демократизм толстовского письма, его умение слышать и ценить голос простого человека — одна из главных причин его непреходящей всемирной славы и актуальности по сей день.

          Завершая эту лекцию, необходимо снова обратиться к ёмкому и многозначительному эпиграфу всего романа: «Мне отмщение, и Аз воздам». В проанализированной нами сцене, как мы могли заметить, никто никому сознательно не мстит, никто не стремится наказать обидчика, но воздаяние, тем не менее, уже неумолимо совершается. Стива, хотя и не понёс сурового наказания, уже наказан самой ситуацией, тем, что вынужден проходить через унизительную для его самолюбия процедуру покаяния и просить прощения. Долли наказана тем, что даже её «главный друг», её нянюшка, в этот критический момент оказывается не на её стороне, а на стороне её мужа. Дом в целом наказан полным хаосом, разорением и неустроенностью, которые обрушились на всех его обитателей без исключения. Но это воздаяние, которое мы наблюдаем, — вовсе не Божья кара, ниспосланная свыше за грехи, а естественное, неизбежное следствие совершённых людьми поступков. Толстой, как художник и мыслитель, глубоко верит, что награда и наказание заложены уже в самом устройстве жизни, в её сокровенных законах. И наша главная, ответственная задача как вдумчивых читателей — научиться видеть и понимать эту незримую, но неумолимую логику бытия, проявляющуюся в мельчайших событиях и деталях повседневной жизни.