Сапсан в лисий нос

Контент 18+ Если вам меньше,покиньте страницу

САПСАН В ЛИСИЙ НОС

[Intro — гул вокзала, объявление: «Поезд Москва — Санкт-Петербург, отправление с первой платформы»]

Вот она, Россия. Собрались, поехали.
Асклипиодот Лукьянович и Снежанна, Бобровский с Наташей, Печенькин с Оксаной.
Кот Примус в переноске, домработница Глаша с корзинкой солений.
Демон Аркаша обещал подъехать позже.
Погнали в Лисий Нос, на Морские Дубки.
Там сосны, там залив, там драконы на халатах заждались..


[Часть 1. Посадка]

На перроне Московского вокзала компания грузилась в четвёртый вагон «Сапсана» с такой основательностью, будто эвакуировалась из горящего публичного дома вместе с инвентарём.

Асклипиодот Лукьянович шествовал впереди, поддерживая под локоток Снежанну — даму настолько пластическую, что её силиконовые формы жили собственной жизнью, опережая хозяйку на полкорпуса и заворачивая за углы раньше, чем она успевала повернуть. На ней было норковое манто поверх спортивных штанов «Адидас» и бриллианты таких размеров, что проводница приняла их за сигнальные огни и едва не дала отмашку машинисту.

Бобровский нёс портфель с документами и мечты Наташи — в переносном смысле, потому что в прямом смысле мечты Наташи были пока при нем, в тёплом и надёжном месте. Сам Бобровский, безупречный как всегда, успел завязать галстук, ущипнать Наташу за задницу под юбкой прямо в турникете, пока она пролезала — так, для поддержания тонуса.

Печенькин тащил два чемодана, пакет с окорочками и Оксану — девушку с лицом обиженной ламинарии и грудью, которая начиналась прямо от подбородка и заканчивалась где-то в районе пупка, единым монолитным фасадом без намёка на талию. Оксана работала администратором в стоматологии и умела принимать пациентов с таким выражением лица, будто каждый из них уже был должен ей денег и собирался умереть до окончания рассрочки.

Синий Кот Примус ехал в специальной переноске от «Louis Vuitton», подаренной Лукьяновичем на прошлое Рождество. Из переноски торчал стеклянный глаз и кончик хвоста, на который домработница Глаша предварительно нанесла аромат валерьянки — для спокойствия кота и возбуждения всех окрестных котов на всём пути следования.

Глаша — домработница с лицом, изъеденным годами и заботами, с руками, которые помнили ещё те половые тряпки, которыми драили казармы при царе Горохе, — несла корзину с провизией, откуда торчало горлышко коньяка и выглядывал солёный огурец, делая корзине неприличные намёки.

Демон Аркаша должен был присоединиться позже — прямо в поезде, из ниоткуда, как всегда. В вагоне почему-то пахло серой и ладаном одновременно, а у проводницы началась менструация на две недели раньше срока.

Сапсан набирает ход. За окном мелькают электрические столбы — как члены в строю, ровные, напряжённые, готовые обслужить любой проходящий мимо состав.

Официантка в накрахмаленном фартуке разносит меню. Глаза у неё стеклянные — то ли от усталости, то ли от вида Печенькина, который уже расстегнул ширинку «для проветривания».

— Господа, меню. Сегодня рекомендую...

— Наливай, дорогая, — перебивает Асклипиодот Лукьянович, поправляя драконов на халате (да, он и в Сапсане в халате, потому что он может). — Мы тут все свои. Неси что хочешь, только много и с мясом.


[Часть 2. Меню]

Расселись. Вагон бизнес-класса — кожаные кресла, столики, розетки, чистота, стерильность. Окна запотевают от дыхания восьми пассажиров и одного кота.

Появилась проводница — девушка с лицом, выражающим глубочайшее презрение ко всему человечеству, особенно к той его части, которая покупает билеты в бизнес-класс и считает себя выше других. На бейджике имя «Зинаида» и надпись «Обслуга высшего качества».

— Здравствуйте, пассажиры. Чем я могу вам помочь? — голос Зинаиды звучал так, будто она помогала  писать  предвыборную речь — с чувством выполненного долга и полным отсутствием энтузиазма.

Асклипиодот Лукьянович похлопал Снежанну по заду, отчего силикон издал звук, похожий на прыжок с вышки в детский бассейн, и изрёк:

— Зиночка, дорогая, несите меню. И графин водки для кота, он у нас философ, ему без водки никак, синтепон промокает и требует сублимации.

Зинаида принесла меню. Глянцевые страницы, цветные картинки, цены, от которых у Печенькина сначала встал, а потом упал член, потому что стоять и падать одновременно нельзя, если ты не акробат в цирке дю Солей.

[Заказы]

Асклипиодот Лукьянович и Снежанна

Лукьянович изучил менцелоидным взглядом, почесал мошонку, посмотрел на Снежанну:

— Дорогая, что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты меня взял прямо здесь, — ответила Снежанна, грызя ноготь и не глядя в меню. — А из еды... ну, не знаю. Что-нибудь лёгкое. Я на диете.

— Ты на диете с 1985 года, — усмехнулся Лукьянович. — И всё никак не дохудеешь.

Ладно. Зинаида! Нам: борщ с пампушками , только чтоб сметаны побольше и чтоб пампушки были тёплые, как Снежаннина задница после хорошей порки.
Чеснока побольше — чтобы потом драконы на халате от меня шарахались.
Осетрину на углях — кусок побольше, чтоб из тарелки торчал, как член у жеребца в стойле. И чтобы таяла во рту, как мечты шлюхи о принце на белом коне.
И салат «Цезарь» — но без этой дурацкой зелени, просто курица, сухари и майонез, и чтоб майонеза было столько, чтоб ложка стояла. И две бутылки шардоне. И графин водки отдельно — для кота.

Снежанна томно поправляет декольте (там поместилась бы вся Красная площадь вместе с мавзолеем):
— А я буду... цезарь с креветками. Соус отдельно. Я на диете. Но креветки пусть будут крупные, как слёзы вдовы, которую чпокнули и не заплатили. И бутылку шабли. Белое, сухое, чтобы мужчины завидовали прозрачности моих намерений.

Снежанна добавила:

— И мне ещё чизкейк. С малиновым соусом. Я заслужила. Я вчера весь день лежала и думала о высоком.

— О чём именно? — поинтересовался Бобровский.

— О том, что хорошо бы купить новую шубу, — ответила Снежанна, не моргнув накладными ресницами .

Бобровский и Наташа.

Бобровский поправляет галстук (идеальный узел, даже в поезде):
— Мне, будьте любезны, сёмгу слабой соли с ризотто. Рыба должна быть такой свежей, будто её только что выловили из проруби голые амазонки и засолили своими слезами. И бутылочку кьянти. Итальянского. Чтобы чувствовать себя не просто русским офицером в отставке, а ценителем прекрасного. И минеральную воду без газа — после вчерашнего желудок требует репараций.

Наташа, не отрываясь от телефона, где она листает каталог нижнего белья:
— А мне лапшу с курицей и овощами. И побольше, побольше лапши. Я люблю, когда что-то длинное и скользкое легко заглатывается. И зеленый чай с жасмином. Жасмин напоминает мне о моей невинности, которую я потеряла так давно, что уже и не помню, была ли она вообще.

Бобровский, косясь на её декольте:
— Лапша — это символично. Намекаешь?

Наташа, улыбаясь:
— Намекаю на то, что ты уже час сидишь и не предложил мне сходить в туалет. А я знаю, что ты хочешь.


Печенькин и Оксана.

Печенькин уже успел подружиться с официанткой и выпросить у неё дополнительную порцию хлеба.
Он изучил меню с видом человека, который только что узнал, что цены выросли, а зарплата осталась.

— Оксаночка, золотце, что ты хочешь?

Оксана посмотрела на него взглядом, которым смотрела на пациентов, не доплативших за импланты:

— Я хочу, Печенькин, чтобы ты наконец-то начал зарабатывать нормально. А из еды... несите пельмени. Сибирские . И эклер с какао.

Печенькин обиделся:

— А мне, Зинаида, куриную ножку. Самую большую. И пива два.  И водки сто грамм для сугреву. И чтоб солёный огурец был — вон из той корзины, Глаша своё отдаст.

Глаша, услышав про огурец, перекрестилась и прикрыла корзину полотенцем.

Глаша (домработница)

Глаша долго изучала меню, шевеля губами и тыча пальцем в картинки:

— Мне, девушка, если можно, гречку с грибами . Как в старые времена. И чай в подстаканнике . С сахаром вприкуску. И пирожок с капустой постный . А остальное я своё поем, вон у меня и сальце есть, и хлебушек, и лучок.

Она достала из корзины свёрток в газете, от которого сразу запахло деревней, детством и хорошо выдержанной мочой.

Синий Кот Примус

Примус высунул стеклянную морду из переноски:

— А мне, любезнейшая Зинаида, если позволите, валерьянки на блюдечке. И рыбы. Сырой. С головой. Чтоб смотрела на меня глазами, полными укора, пока я буду её жрать. И философский смысл бытия — отдельно, но это уже не по меню.

Зинаида записала, ничего не поняв, но кивнула — за такие чаевые она готова была записать даже заказ на оргазм от кремлёвских звёзд.


[Часть 3. Рассказ Лукьяновича]

Поезд тронулся. За окнами поплыли московские задворки — гаражи, свалки, заброшенные заводы, всё то, что столица прячет от туристов, но с радостью демонстрирует пассажирам «Сапсана» в качестве бесплатного приложения к билету.

Разлито винишко. Печенькин уже уплёл свою курицу и теперь облизывает пальцы, глядя на Наташу. Бобровский поправляет галстук и гладит Наташу по колену (под столом, но все видят). Оксана жуёт третий эклер. Снежанна фоткает закат и ставит сторис: «Едем в наш загородный рай #дубки #лисийнос #жизньпрекрасна».

Асклипиодот Лукьянович откидывается в кресле, драконы на халате устраиваются поудобнее. Он наливает себе ещё вина.

 Снежанна положила ногу на ногу так, что юбка задралась до пояса, обнажив кружево, которое стоило больше, чем Печенькин зарабатывал в месяц. Наташа уже не вылезала из-под стола, занятая делом. Оксана ела пельмени с таким выражением лица, будто каждый пельмень был личным врагом, которого нужно уничтожить без пощады.

Асклипиодот Лукьянович отхлебнул шардоне, крякнул и начал:

— А знаете, господа, я вспомнил одну историю. Про Марсель. Про то, как я однажды чуть не погиб в порту, но был спасён благодаря присутствию духа.

— Рассказывай! — заорал Печенькин, роняя пельмень в пиво. — Люблю истории про член! Особенно когда он спасает!

— А знаете, господа, что мне напоминает этот поезд? Марсельский порт. Лет тридцать назад. Когда я ещё был молод, горяч и член у меня стоял на любую юбку, даже если эта юбка была просто тряпкой, повешенной сушиться.

Компания затихает. Даже Кот Примус в переноске навостряет уши.

— Приехал я, значит, в Марсель по делам. По каким — неважно. По тёмным. По мокрым. По тем, про которые лучше не рассказывать, но хочется. Иду я вечером по набережной. Вокруг — мачты, чайки, запах рыбы, дешёвых духов и мужского пота, смешанного с надеждой. И вдруг вижу — они. Шлюхи. Целая стая.

Снежанна:
— Асклипиодот Лукьянович! Ну как вы можете...

— Могу, дорогая, могу. Я старый, мне можно. Так вот. Стоят они, значит, у входа в портовый кабак. Штук десять. Разные: толстые, тонкие, рыжие, чёрные, одна даже с усами, как у Будённого, но груди — моя мама родная. Такие груди, что на них можно было бы водрузить знамя мира и объявить всеобщее перемирие.

Печенькин, заворожённо:
— И что вы?

— А я, как истинный джентльмен, прошёл мимо. Кивнул. Улыбнулся. Думаю: зайду в кабак, выпью вина, а там видно будет. Захожу — а они все за мной. Как стая голодных чаек за скумбрией. Обступили, щебечут, щупают, предлагают. Одна говорит: «Месье, я умею такое, что вы забудете своё имя». Другая: «Месье, со мной вы вспомните, зачем родились». Третья — та, с усами: «Месье, я вам всю биографию перепишу за одну ночь».

Бобровский, поправляя галстук:
— И как вы выкрутились?

— А я, брат, человек простой. Заказал на всех вина. Целый ящик. И говорю: «Девушки, давайте сначала выпьем, а потом разберёмся, кто и что умеет». Они обрадовались. Налили. Пьём. Тут одна, самая наглая, рыжая, с веснушками на заднице (я видел, потому что юбка у неё была выше некуда), залезает ко мне на колени и начинает делать такое... ну, вы понимаете. А я сижу, пью вино и думаю: «Господи, как же хороша жизнь! »

Наташа:
— И чем закончилось?

— А ничем. Был вечер. Я сидел в портовом кабаке, пил абсент и ждал, когда приплывёт моя контрабанда. Вдруг заходят трое. Морды — как у тех драконов, что у меня на халате, только без золота и с сифилисом в последней стадии. Подходят ко мне: «Месье, вам придётся купить всех девочек, они не работают и это наши убытки.

Я говорю: «Ребята, девочки мне не нужны». Они обиделись. Достали ножи. Такие, знаете, марсельские ножи — с выкидным лезвием и с надписью «Сувенир» на рукоятке, потому что Марсель без туристического пошлака не Марсель.

И тут, господа, происходит неожиданное. Из-за стойки вылезает шлюха. Самая страшная шлюха, какую я в жизни видел. Лет пятидесяти, с лицом, которое ело кактус и запивало серной кислотой, с грудью, которая висела отдельно от тела и жила своей жизнью, с ногами, покрытыми венами, похожими на карту железных дорог Франции.

Она подходит ко мне и говорит: «Месье, я вас узнала. Вы тот самый русский, который вчера заплатил моей подруге двойной тариф, потому что у неё был насморк и она не могла дышать носом во время минета». Я, честно говоря, не помнил никакой подруги с насморком, но кивнул — авось прокатит.

И эта шлюха — её звали Мари, хотя какая, к чёрту, Мари, её звали Ржавая Помпа, потому что она работала так давно, что проржавела насквозь, — она встала перед этими тремя бандитами и говорит: «Этот русский — мой. Кто тронет его — тронет меня. А кто тронет меня — тому я всажу член в задницу так глубоко, что он достанет до горла и будет оттуда кричать маме».

Бандиты засмеялись. Но смеялись недолго. Потому что Ржавая Помпа достала из-под юбки пистолет. Такой старый, довоенный, но заряженный. И сказала: «Убирайтесь, или я превращу ваши яйца в отбивные и скормлю портовым кошкам».

Они убрались. А она села рядом со мной, налила себе абсента и сказала: «Ты спасён, русский. А теперь плати. За спасение, за пистолет, за моральный ущерб и за то, что я не дала этим ублюдкам отрезать твой драгоценный член и сделать из него сувенир для туристов».

Я заплатил. И знаете что? Я до сих пор благодарен этой шлюхе. Потому что она научила меня главному: в этом мире нет друзей и врагов, есть только те, кто тебя спас, и те, кто тебя съел. Она была коровой, которая навалила на меня говна в прямом смысле — своим присутствием, своим пистолетом, своей страшной рожей. А те бандиты были кошками, которые хотели вытащить меня из говна, чтобы сожрать.

Так что, господа, не судите по внешности. Иногда самая страшная шлюха — твой единственный ангел-хранитель. А самые красивые бандиты — просто мясо, которое ждёт, когда его положат на тарелку.

Все замолчали, переваривая услышанное.

— А вы поблагодарили эту... Ржавую Помпу? — спросил Синий Кот, высовывая морду из переноски.

— Поблагодарил, — кивнул Лукьянович. — Отжарил её прямо в том кабаке, на глазах у изумлённой публики. Она потом ещё месяц ходила и хвасталась всем марсельским шлюхам, что имела русского барина. Так что мы квиты.

Наташа высунулась из-под стола, облизнулась и сказала:

— Хорошая история. Я тоже хочу, чтоб меня оттрахали на глазах у изумлённой публики.

— Будет тебе, — пообещал Бобровский. — В Лисьем Носу. Устроим стриптиз.


[Часть 4. Винишко и балагурство]

Поезд летел сквозь зимний пейзаж. За окнами мелькали замёрзшие реки, заснеженные леса, деревни с покосившимися избами — вся та нищая, убогая, но почему-то милая сердцу Россия, которую так любят снимать в документальных фильмах про вымирание и пьянство.

Вино лилось рекой. Печенькин уже нажрался так, что путал Оксану с Глашей и пытался засунуть руку домработнице в вырез платья, но промахнулся и засунул в корзину с огурцами. Оксана била его по голове пельменем, но пельмень был мягкий и только размазывался по лысине, создавая эффект лечебной грязи.

Бобровский вышел в туалет и заодно проверить, не забилась ли там какая-нибудь попутчица, готовая на подвиги. Наташа осталась под столом — ей там нравилось, было тепло, темно и пахло Бобровским.

Снежанна пересказывала Лукьяновичу содержание очередной серии «Дома-2», обильно сдабривая рассказ комментариями про то, какие все кругом дуры, кроме неё, потому что у неё грудь настоящая, хоть и силиконовая, но настоящий силикон, из самой Германии, с паспортом и родословной.

Глаша дремала, прижимая к груди корзину с остатками сала.

Синий Кот Примус философствовал:

— Вот мы едем в Сапсане. Пьём вино. Жрём осетрину. Обмениваемся историями про шлюх и бандитов. А за окном — Россия. Нищая, страшная, пьяная, но наша. И в этой России кто-то сейчас мёрзнет в блокадном доме, кто-то доедает последнюю баланду, кто-то вешается от безысходности. А мы — мы в говне, но нам тепло. Мы — те снегири, которые вылезли и зачирикали. Вопрос: придёт ли кошка?

— Придёт, — мрачно пообещал Лукьянович. — Всегда приходит. Вопрос — когда и с какой стороны.

Демон Аркаша появился внезапно, как всегда. Сидел в соседнем кресле уже, видимо, давно, но никто не заметил, когда он сел. На нём было чёрное пальто, в руках — чашка ромашкового чая, от которой пахло смертью, тленом и чем-то ещё, очень далёким и очень страшным.

— Я слышал твою историю, Асклипиодот, — сказал Аркаша. — Хорошая история. В ней есть правда. Не та правда, которую рассказывают в суде, и не та, которую пишут в книгах. А та, которую чувствуешь жопой, когда сидишь в дерьме и понимаешь, что это дерьмо — твой единственный дом.

Рядом с ним появилась Ангела. Чёрная ангелесса в белом платье, с крыльями, которые шевелились сами по себе, создавая лёгкий сквозняк, от которого у Наташи встали соски торчком, а у Печенькин началась икота.

Ангела улыбнулась чёрными губами и сказала:

— Я тоже хочу историю. Про любовь. Про смерть. Про то, как два трупа встретились в морге и поняли, что они — родственные души.

— Будет тебе история, — пообещал Аркаша. — В Лисьем Носу. На вечеринке.


[Часть 5. Прибытие]

Сапсан затормозил. Петербург встретил их привычным ****ецом — мокрым снегом, ледяным ветром и таксистами, которые дрались за пассажиров, как те марсельские шлюхи за право обслужить Лукьяновича.

Две машины — чёрный «Мерседес» Лукьяновича и серебристый «Лэнд Крузер» Бобровского — повезли компанию в Лисье Нос, на улицу Морские Дубки.

Поезд тормозит. Станция Лисий Нос встречает запахом сосен, залива и лёгким душком болота.

На перроне — тишина. Только чайки орут, как торговки на рынке, и где-то лает собака, которой, кажется, тоже есть что сказать миру, но никто не слушает.

Дом Лукьяновича на Морских Дубках встречает гостей светом в окнах. Забор — кованый, с вензелями, выше человеческого роста. Ворота разъезжаются автоматически, со звуком, похожим на вздох девственницы, впускающей в себя первый раз.

Участок — два гектара. Сосны. Ели. Берёзы. Посредине — дуб. Тот самый, петровский, как утверждает Лукьянович. Под дубом — бассейн с подогревом, в бассейне плавают лепестки роз и почему-то резиновая утка.

Дом Лукьяновича стоял прямо на берегу залива — трёхэтажный особняк  с колоннами, с башенками, с флюгерами, с охраной у ворот, с бассейном внутри и с таким количеством золота на фасаде, что дом казался не особняком, а гигантским ювелирным изделием, которое забыли упаковать и отправить в музей.

Внутри — мрамор, позолота, люстры, которые весят больше, чем Печенькин со всей роднёй. В гостиной — камин, в котором можно зажарить целого кабана. На стенах — картины, которые стоят дороже, чем весь посёлок Лисий Нос вместе взятый, включая церковь и заброшенный кинотеатр.

— Располагайтесь, господа! — Лукьянович взмахивает рукой, драконы на халате приветственно совокупляются. — Сегодня ночь не для сна. Сегодня ночь для жизни. Глаша, тащи закуски! Снежанна, включай музыку! Бобровский, расстёгивай галстук — ты в гостях у друга!

[Часть 6. Вечеринка]

Внутри было роскошно. Мраморные полы, хрустальные люстры, картины в золочёных рамах, на которых обнажённые нимфы совокуплялись с сатирами с таким энтузиазмом, что казалось, ещё немного — и они выпадут из рам и продолжат на ковре.

Камин пылал, как сердце грешника в аду. Диваны были такие мягкие, что в них утопали по пояс. Бар ломился от бутылок — коньяк, виски, текила, абсент, наливки, настойки, всё, что может согреть, разгорячить и отправить в нокаут.

Глаша сразу ушла на кухню — ставить чайник и ругать всех, кто наследил в прихожей.

Остальные ворвались в гостиную, как орда варваров в Рим.

Лукьянович включил музыку.

— Танцы! — заорал Печенькин, скидывая пиджак и оставшись в майке-алкоголичке, на которой было написано «Я люблю Оксану», хотя Оксана сидела в углу и пила мартини с таким видом, будто её только что приговорили к пожизненному чтению романов Достоевского вслух.

Снежанна скинула норку и осталась в платье из такой тонкой ткани, что оно казалось нарисованным на теле акварелью. Она начала танцевать у камина, и каждое её движение отдавалось эхом в силиконе, создавая звуковой эффект, похожий на шаги по болоту.

Лукьянович смотрел на неё, почесывая мошонку, и думал о том, что старость — это когда ты уже не можешь, но ещё хочешь, и это «хочешь» болит сильнее, чем «не могу».

Музыка гремит. Deep house мешается с шансоном, потому что Лукьянович старой закалки и считает, что без Михаила Круга настоящего веселья не бывает.

Стол ломится: икра чёрная, красная, кабачковая (для Глаши), осетрина, буженина, сыры, фрукты, коктейли в бокалах размером с аквариум.

Коктейли:

· «Лисья морда» — водка, клюквенный морс, мята, лёд. Пьётся легко, а наутро жалеешь, что родился.
· «Дубки страсти» — коньяк, вишнёвый сок, шампанское, цедра апельсина. После третьего начинаешь раздеваться.
· «Наташин секрет» — джин, тоник, огурец, розмарин и капля чего-то такого, отчего у мужчин встаёт даже галстук.

Печенькин нажрался уже до состояния, когда ему кажется, что он умеет танцевать брейк-данс. Он лежит на полу и дрыгает ногами, Оксана сидит на диване, жуёт шестой эклер и смотрит на него с выражением: «Господи, за что ты меня так наказал? Но могло быть и хуже. Мог бы быть алкоголиком. А он просто дурак».

Снежанна крутится у зеркала, фоткает себя в новом платье. Лукьянович сидит в кресле, гладит её по попе и поправляет драконов.


Глаша хлопочет на кухне, но периодически выходит и подливает себе наливочки «для сугреву». Кот Примус сидит на камине и наблюдает за происходящим с высоты своего философского спокойствия.


Бобровский с Наташей танцевали в углу, но их танец больше напоминал борьбу самбо — Наташа пыталась завалить Бобровского на диван, а он сопротивлялся ровно настолько, чтобы продлить удовольствие.

— Выпьем! — предложил Лукьянович, разливая текилу в бокалы. — За шлюх! За коров! За то, чтоб наше говно всегда было тёплым!

Выпили. Печенькин занюхал рукавом, Оксана занюхала лимоном, Наташа занюхала Бобровским.

Потом был абсент. Потом была водка. Потом был какой-то коктейль, который смешал Лукьянович собственноручно из всего, что попалось под руку, и назвал его «Марсельский закат». Во рту после этого коктейля вырастали волосы, и хотелось пойти на войну.


[Часть 7. Стриптиз]

— А теперь, — объявил Лукьянович, когда градус достиг точки кипения, — стриптиз!

— Кто будет танцевать? — поинтересовался Печенькин, у которого уже глаз затек и смотрел в сторону кухни, где Глаша гремела кастрюлями.

— Все! — рявкнул Лукьянович. — Это мой дом! Здесь танцуют все!

Первой вызвалась Снежанна. Она встала у камина, включила медленную музыку и начала раздеваться под одобрительные крики публики.

Платье упало. Силикон блеснул в свете огня, как два космических корабля, готовящихся к стыковке. Снежанна танцевала профессионально — она явно практиковалась не один год, и не только дома, но и, судя по всему, в некоторых заведениях, где за такие танцы платят деньги, причём немалые.

Когда она осталась в одних трусах, Печенькин заорал:

— Давай! Снимай всё!

— Не всё сразу, — улыбнулась Снежанна. — Надо, чтоб мужчины хотели, а не сразу получили.

— Я уже хочу! — заорал Печенькин, роняя слюну на ковёр. — Я уже хочу так, что член в штанах делает стойку и просится на волю!

— Потерпи, — осадил его Лукьянович. — Всему своё время.

Второй вышла Наташа. Она отлипла от Бобровского ровно настолько, чтобы встать и начать танцевать. Танцевала она не так профессионально, как Снежанна, но зато с такой страстью, с таким огнём, что у всех присутствующих мужчин, включая даже кота Примуса, возникла эрекция.

Наташа скинула платье. Под ним оказалось бельё красного цвета, такое откровенное, что его можно было назвать бельём только с большой натяжкой — скорее это были три верёвочки и кусочек кружева, прикрывающий то, что и так всем хотелось увидеть.

— Давай! — орал Печенькин. — Давай, Наташа! Покажи класс!

Наташа показала. Она танцевала у шеста — специально привезённого из Петербурга и установленного в гостиной по такому случаю. Она обвивала его ногами, тёрлась о него всем телом, делала такие движения, что у зрителей слюна текла ручьём, а у Бобровского, несмотря на то, что он был её официальным партнёром, член встал так, что пришлось поправлять штаны.

Третьей должна была выйти Оксана, но она отказалась наотрез, сославшись на головную боль, пельмени и плохое настроение. Вместо неё вызвалась Глаша.

— А что, — сказала домработница, выходя из кухни и вытирая руки о фартук. — Я тоже могу. Я в молодости плясала так, что все мужики в деревне сохли по мне и косили траву не по плану, а глядя на мои ноги.

Глаша скинула халат. Под халатом оказалось тело, которое видело лучшие времена — и эти времена были, судя по всему, при царе Горохе. Но в каждом движении Глаши было столько достоинства, столько уверенности, столько силы, что зрители замерли.

Она танцевала не стриптиз в прямом смысле — она не раздевалась, а просто двигалась под музыку, вспоминая молодость. И в этих движениях было что-то такое, отчего у всех защипало в глазах. Даже у циничного Лукьяновича.

— Бабуль, ты космос! — заорал Печенькин, когда Глаша закончила и ушла на кухню, даже не взглянув на публику.

Потом был стриптиз Печенькина. Он разделся догола, встал на четвереньки и начал изображать собаку, которая ищет кость. Оксана смотрела на это с выражением лица, которое говорило: «Вот за это я и вышла за тебя замуж. За это и за то, что ты пьёшь, как лошадь, и трахаешься, как суслик, — быстро и без удовольствия».

Бобровский и Лукьянович стриптиз не танцевали — они предпочитали смотреть.


[Часть 8. Офицерская косточка]

Когда градус достиг уже не точки кипения, а точки невозврата, Наташа вспомнила, что главное блюдо вечера ещё не подано.

Она подползла к Бобровскому на четвереньках — именно подползла, по-кошачьи, виляя задом и облизываясь — и уткнулась носом в его ширинку.

— Офицерская косточка, — промурлыкала она так, что у всех, кто это слышал, яйца поджались и спрятались внутрь. — Самое вкусное в полку.

Бобровский откинулся на диване, закрыл глаза и приготовился получать удовольствие.

Наташа расстегнула ширинку. Член выскочил оттуда, как чёртик из табакерки, — упругий, твёрдый, готовый к подвигам. Наташа взяла его в рот с таким видом, будто это была не просто плоть, а священный грааль, философский камень и ключ от всех дверей одновременно.

— Смотрите все! — закричал Печенькин, подпрыгивая на месте. — Сейчас будет магия!

И магия началась. Наташа работала с таким профессионализмом, с таким знанием дела, с такой страстью, что даже огонь в камине, казалось, замер, глядя на неё. Она брала глубоко, до самого горла, и выныривала с таким звуком, будто вытаскивала пробку из ванны. Она играла языком, зубами, губами — всем, чем можно играть в этом древнем, как мир, искусстве.

Бобровский стонал, откинув голову и вцепившись в подушки дивана. Галстук его съехал набок, рубашка вылезла из штанов, но ему было уже всё равно. Потому что Наташа умела делать так, что мозги отключались, а включалось только одно — желание кончить как можно позже, чтобы длилось это как можно дольше.

Печенькин, глядя на это, засунул руку в штаны Оксане, но Оксана отодвинулась и сказала:

— Не сейчас, Печенькин. У меня голова болит.

— У тебя голова болит с 1998 года, — обиделся Печенькин. — Когда уже перестанет?

— Когда ты перестанешь быть Печенькиным, — ответила Оксана философски.

Лукьянович, глядя на Наташу и Бобровского, положил руку Снежанне между ног и начал массировать с таким усердием, будто пытался завести старенький мотор.

— Не торопись, — прошептала Снежанна. — Мы ещё успеем.

— Я уже стар, — вздохнул Лукьянович. — Мне нельзя не торопиться. Я могу не успеть.

Снежанна засмеялась и поцеловала его в лысину.

Бобровский откидывает голову, закрывает глаза, галстук его окончательно съезжает набок, но ему уже всё равно. Он в раю. Он в нирване. Он в том самом марсельском порту, только без шлюх, зато с любимой женщиной.

Лукьянович довольно ухмыляется:
— Вот это я понимаю — вечеринка. Глаша, налей мне ещё коньяку!

Глаша:
— Щас, барин. Только котику налью.

Кот Примус:
— Глаша, я тебе не котик. Я философ. Философу нужно молоко. Или коньяк. На выбор.

[Часть 9. Явление Демона]

В самый разгар вечеринки, когда Наташа уже почти довела Бобровского до точки, а Лукьянович расстёгивал ширинку Снежанны, чтобы показать ей, что старого дракона ещё рано списывать со счетов, — в гостиной погас свет.

Не полностью. Просто лампочки мигнули и стали гореть тускло-тускло, как свечи в склепе. Огонь в камине тоже притих, съёжился, спрятался в угли. Стало холодно.

Очень холодно.

Музыка затихает сама собой. Свечи мерцают тревожнее. Из угла комнаты, где всегда было темно даже днём, донёсся голос:

— Добрый вечер, господа.

Демон Аркаша стоял там, где его секунду назад не было. В чёрном пальто, с чашкой ромашкового чая, с улыбкой, от которой у всех сразу захотелось пойти в церковь и поставить свечку за упокой своей души.


Демон Аркаша...

В своём неизменном чёрном пальто. С чашкой чая... Пар от чая поднимается вверх и пахнет аптекой, смертью и чем-то ещё — забытыми обещаниями, невыплаченными долгами.

Рядом с ним — ОНА.

Чёрная ангелесса Ангела.

Красивая до омерзения. Кожа белая, как первый снег на могиле. Глаза чёрные, как нефть в закромах Лукьяновича. Губы красные, как след от помады на бокале после того, как выпила женщина, которая только что тебя бросила.

Крылья? Есть. Но не белые — чёрные. С фиолетовым отливом. Они шелестят, как шёлковые простыни в номере отеля, где только что изменили мужу.

Наташа замирает. Бобровский открывает глаза и видит их.

— Ой, — говорит Наташа с полным ртом.

— Продолжайте, — ровным голосом говорит Демон Аркаша, ставя чашку на камин. — Я только посмотрю. И составлю компанию. Ангела, присаживайся.

Ангела садится в кресло, закидывает ногу на ногу. Юбка задирается, открывая вид, от которого у Печенькина происходит мгновенная эякуляция прямо в штаны. Он даже не замечает.

— Что это у вас тут? — спрашивает Ангела голосом, похожим на шёпот в ночи. — Вечеринка? Любовь? Разврат?

— Всё сразу, — отвечает Лукьянович, поправляя халат. — Как в жизни. Присаживайтесь, гости дорогие. Глаша, тащи ещё приборы! Снежанна, познакомься — это Демон Аркаша, наш друг семьи. А это... это Ангела. Чёрная, но добрая. Надеюсь.

Ангела улыбается:
— Я не добрая. Я справедливая. Это хуже.

Бобровский, наконец приходя в себя и поправляя галстук (второй рукой прикрывая ширинку):
— Аркаша, старина, мы вас не ждали, но всегда рады. Особенно с такой спутницей.

Аркаша:
— Мы не любим, когда нас ждут. Мы любим, когда нас зовут. А вы, кажется, звали. Всем своим поведением. Всем этим... развратом. Всей этой жизнью.

Он обводит рукой комнату: Снежанна в белье, Наташа с припухшими губами, Бобровский с расстёгнутой ширинкой, Печенькин с мокрыми штанами, Оксана с эклером, Кот Примус на камине, драконы на халате.

— Это то, зачем мы живём, — заключает Аркаша. — Это то, что мы любим. И это то, что мы забираем. Но не сегодня. Сегодня мы просто посидим, выпьем чаю и посмотрим, как вы... горите.

Ангела добавляет:
— Горите ярко. Нам так теплее.

Наташа, осмелев, подходит к Бобровскому, садится рядом, шепчет:
— Ну что, офицер, продолжим? Или при гостях стесняешься?

Бобровский смотрит на Аркашу, на Ангелу, на Наташу, на свой галстук и решает:
— А была не была! Живём один раз! И то не факт.

И вечеринка продолжается. Только теперь с новыми гостями. С чёрным демоном и чёрной ангелессой. С холодом в воздухе и жаром в крови.

Черный Ангел запела тихо, почти неслышно:

We come when you don't call us,
We stay when you don't see.
We watch you burn and rise again,
In endless, dark glee.

Your sins are just our dinner,
Your lust — our evening tea.
So dance, you little mortals,
For all eternity.

Ангела прошла в центр комнаты, и все увидели, что под белым платьем у неё ничего нет. Вообще ничего. Платье просвечивало, и в этом свете, в этом полумраке, в этом адском сиянии её тела казалось, что они видят не женщину, а воплощение греха.

— Я принесла подарок, — сказала Ангела голосом, от которого у Печенькина встал, а потом упал член — и встал снова, и так несколько раз, потому что голос был таким, что его хотелось слушать вечно, даже если бы она читала телефонную книгу.

— Какой подарок? — спросила Снежанна ревниво.

— Себя, — ответила Ангела. — И своего спутника.

Она кивнула на Аркашу, который уже наливал себе чай из термоса — ромашковый, пахнущий смертью.

— Мы будем танцевать для вас. Танец, который вы не забудете никогда. Потому что после него вы либо умрёте, либо захотите умереть, либо поймёте, что смерть — это не конец, а просто переход в другое состояние дерьма.

— Звучит заманчиво! — заорал Печенькин. — Давай! Танцуй! А мы посмотрим!

Ангела скинула платье. Тело у неё было идеальным — не таким, как у людей, а таким, как у статуй в Лувре, только живым, тёплым, дышащим. Наташа, глядя на неё, почувствовала укол зависти, но тут же успокоила себя мыслью, что у неё, Наташи, есть по крайней мере душа, а у этой — только адская пустота.

Аркаша поставил чашку, щёлкнул пальцами, и заиграла музыка. Странная музыка — не танцевальная, не классическая, не электронная. Это был звук, который рождается, когда души грешников кричат в аду, когда ангелы падают с небес, когда смерть собирает свой урожай.

И они начали танцевать.

Аркаша и Ангела двигались так, что у всех перехватило дыхание. Они переплетались, как змеи, они расходились и сходились, они касались друг друга, и в этих касаниях было столько страсти, столько боли, столько отчаяния и столько надежды, что зрители забыли, зачем они здесь, кто они такие и есть ли у них вообще члены.

Печенькин заплакал. Оксана впервые за вечер отодвинула пельмени. Бобровский забыл, что Наташа всё ещё сидит у него между ног. Наташа забыла, что у неё рот занят. Лукьянович забыл, что он старый и что у него болит спина. Снежанна забыла, что она дура.

Даже Глаша, вышедшая из кухни с чайником, замерла в дверях, и чайник выпал у неё из рук, расплёскивая кипяток по паркету.

Танец длился вечность. Или минуту. Или час. Никто не знал. Время остановилось. Пространство сжалось. Остались только они — Демон и Ангел, мужчина и женщина, свет и тьма, жизнь и смерть, танцующие свой последний танец в гостиной старого особняка на берегу замерзшего залива.

А потом музыка кончилась.

Аркаша поклонился. Ангела накинула платье.

— Это было... — начал Лукьянович и замолчал, потому что слов не было.

— Это было говно, — закончил за него Аркаша. — Как и всё в этом мире. Но красивое говно. Тёплое. Уютное. Такое, в котором хочется сидеть и не высовываться.

— И не чирикать, — добавил Синий Кот, просыпаясь на своём пуфике. — Главное — не чирикать.

— А если зачирикаешь? — спросил Печенькин, вытирая слёзы.

— Придёт кошка, — улыбнулся Аркаша. — Или Демон. Или Ангел. Или просто смерть. И съест.

— Но ведь вы здесь, — сказала Наташа. — Вы — не кошка.

— Мы и есть кошка, — ответил Аркаша. — Просто мы не голодны. Пока.

Ангела засмеялась чёрным смехом, от которого у всех внутри что-то оборвалось и упало в бездну.

— Мы пришли не есть, — сказала она. — Мы пришли смотреть. И напоминать. О том, что всё пройдёт. И вы пройдёте. И дом этот пройдёт. И вечеринка. И члены. И вагины. И любовь. И ненависть. Останется только огонь.

— В камине, — уточнил Аркаша, кивая на пылающие дрова. — И в аду.


[Outro]

Утро встретило Лисье Нос серым небом, мокрым снегом и криками чаек, похожими на плач утопленников.

Гости спали где попало — на диванах, на коврах, в креслах, в ванной, на кухне. Наташа так и уснула у Бобровского между ног, и он всю ночь стонал во сне, но не от боли, а от удовольствия. Печенькин храпел, лёжа лицом в тарелке с остатками пельменей. Оксана спала сидя в углу, с недоеденным чизкейком в руках. Снежанна и Лукьянович уединились в спальне и, судя по звукам, всю ночь пытались доказать друг другу, что они ещё ого-го.

Глаша убирала. Молча, сосредоточенно, с лицом, на котором было написано всё, что она думает о хозяевах, их гостях, их привычках и их членах.

Синий Кот Примус сидел на подоконнике и смотрел на залив. Стеклянные глаза его блестели в сером свете утра.

— Ну что, кот? — спросил Аркаша, появляясь из ниоткуда. — Философствуешь?

— Думаю, — ответил Примус. — О том, что мы все — снегири. Сидим в дерьме. Греемся. Чирикаем. А кошка всё равно придёт.

— Придёт, — согласился Аркаша. — Но не сегодня.

— А когда?

— Когда перестанешь благодарить корову.

Кот замолчал. Потом сказал:

— Я всегда благодарю. Даже когда не за что. Потому что благодарность — это единственное, что отличает живое дерьмо от мёртвого.

Аркаша улыбнулся, допил ромашковый чай и исчез.

А за окном падал снег. Белый, пушистый, лицемерный, как невеста перед первой брачной ночью. И где-то далеко, на другом конце залива, мычала корова. Может быть, та самая. Которая спасла снегиря.

Или просто корова.

Кто теперь разберёт.


Весёлый огурцы
2026