Женечка. Земля с кладбища

Мы все ждали Женечку. Одна из маминых сестер должна была родить. Я всем своим детским существом впитывала это предвкушение. Взрослые говорили о ней с такой теплотой, будто в каждом слове прятался солнечный свет: «Скоро Женечка будет». Казалось, её появление станет самым счастливым днём.

Когда девочка родилась, жизнь словно разделилась на «до» и «после». Её сразу забрали в больницу, предстояли операции. Мы все надеялись на выписку, мечтали, что скоро заберем Женечку домой.

А потом её привезли. На похороны.

Я помню тот день. Мы собрались все вместе. Тётя — та самая, мамина сестра — горько плакала, а все вокруг пытались поддержать её.

Перед тем как проводить малышку в последний путь, её нужно было обмыть и переодеть. Мне навсегда запомнилось Женечкино тельце: маленькое, безжизненное. Оно всё было перешито нитками — грубыми и плотными, словно её собирали по частям, как разбитую куклу. Шрам тянулся через всё тельце, нитки врезались в кожу, а в разных местах торчали проволоки. Тонкие, металлические.

Я смотрела на грубые стежки и торчащую проволоку и никак не могла понять, для чего они нужны. Просто стояла и не могла отвести взгляд. Вглядывалась в её личико, пыталась найти ответ.

Прямо под носом, над губой, у Женечки виднелся круглый плотный шарик. Кажется, кто-то из взрослых обмолвился, что у Женечки была «заячья губа». Теперь, много лет спустя, я понимаю: она родилась с тяжелыми врожденными дефектами.

Потом был красный гробик. Он казался почти игрушечным — такой маленький. В нём лежала она, уже в красивом ажурном костюмчике. Чистое личико, закрытые глазки, тишина.

Когда мы приехали на кладбище, сырой, тяжелый воздух встретил нас болью. Мы с мамой жили в другом городе и специально приехали на похороны. Земля под ногами была рыхлой, свежевскопанной. Взрослые и дети жались друг к другу тесной кучкой, ветер трепал края траурных лент. Там я расплакалась — видимо, от переизбытка чувств. Но я не помню страха. Я была будто там и одновременно смотрела на всё со стороны: на себя, на взрослых, на серое небо и свежую землю. Словно одна моя часть плакала, а другая — наблюдала и запоминала.

И вдруг — странная сцена. Гроб уже опустили, земля глухо стучала по крышке, и в этот момент другая моя тётя — самая старшая из сестёр — повернулась к маме и прошептала:

— Галь… А не хочешь взять с собой земли? Представляешь, какие цветы вырастут?

Сейчас, вспоминая маму, я понимаю, какой наивной она тогда была. Молоденькая. Может, у неё просто не было опыта. А может, она никогда не слышала, что нельзя ничего забирать с кладбища. А уж тем более — землю. Старшая сестра ей посоветовала — и она согласилась. Не помню, чтобы она сама взяла хоть горсть. А мама набрала земли.

Женечку похоронили. Мы с мамой стали собираться обратно, в свой город: сначала на автобусе, а ночью — на поезде. И там, в поезде, произошло то, что я запомнила на всю жизнь.

Я помню это урывками, фрагментами — слишком много впечатлений обрушилось на меня в тот день. Но одна картина врезалась в память намертво. Что-то случилось с окном. Вместо привычного черного стекла, за которым обычно мелькали огни, теперь зияла пустота. В этот проём в вагон ворвался ветер — сильный, бешеный, по-ночному холодный. Он трепал волосы, забирался под одежду, гудел в ушах. Вагон качало, и с каждым толчком ветер врывался внутрь всё сильнее. Какой-то мужчина метался, пытаясь то ли закрыть окно, то ли заткнуть проём чем-то. В вагоне началась паника, несколько человек бросились ему помогать.

Этот ветер и паника почему-то накрепко связались в памяти с другим — с землей, которую мама взяла на кладбище. Не помню уже, когда она ее выкинула...

Только спустя годы я поняла: Женечка стала предвестницей. Тем первым ударом, после которого второй оказался обрушением всего мира.

Детский мозг не может понять смерть. Он может только запоминать — картинки, запахи, звуки — и прятать их глубоко, как зёрна. Они лежат годами, прорастают страхами, вопросами. Но однажды приходит время достать их. Не для того, чтобы снова испугаться. А чтобы рассмотреть и осознать.


---

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Я написала эту историю и думала: зачем? А потом я вдруг увидела это всё иначе. Не как воспоминание, а как сцену.

Представьте. Огромный театр. И в нём идёт спектакль под названием «Женечка». Декорации сменяют друг друга: тёплая комната, где ждут чуда, — больничная палата с тишиной, — комната, где моют маленькое тело, — кладбище с сырым ветром, — ночной поезд с разбитым окном. И я смотрю на это уже не снизу вверх, а словно из зрительного зала. Я вижу всё, что не замечала тогда.

Я вижу Женечку. Она — главная актриса в этом спектакле. Ей дали самую трудную роль — уйти, даже не сыграв ни одной сцены при жизни. Но её появление заставило всех остальных играть по-настоящему. Без дублей.

Я вижу тётю, родившую её. Ей выпала роль Матери, которая горько плачет.

Я вижу ту, старшую сестру. Ах, какая интересная роль! «Галь… А ты не хочешь взять с собой земли? Представь, какие цветы вырастут». Какой тонкий ход, какая деталь в сценарии! Сказать это молодой, ничего не подозревающей женщине. Передать ей, как эстафету, этот холодный комок. Сама она, заметьте, в этой сцене руки не пачкает. Она — режиссёрский голос за кадром. Или, может быть, тот самый Искуситель, который предлагает не яблоко, а горсть земли.

Я вижу маму. Мою молодую, красивую, наивную маму. Она в этом спектакле играет Доверчивость. Она берёт эту землю, потому что в её пьесе нет главы про «кладбищенские правила». Она просто хочет вырастить красивые цветы. Она не знает, что в этой пьесе цветы из такой земли не растут — они только снятся.

Я вижу себя. Маленькую девочку, которую посадили в первый ряд и не объяснили, что это игра. Я смотрела во все глаза: на чёрные нитки, на проволоки, на шарик под носом. Но было внутреннее ощущение, что всё это будто ненастоящее. А потом — антракт в поезде. И самый страшный спецэффект: разбитое окно, ветер, чёрная пустота.

И снова я осознаю: у каждой роли есть свой текст, свои декорации и свой зритель.

Женечка отыграла свой выход и ушла за кулисы. Мама доиграет свой акт позже, и я увижу в том спектакле те же декорации — красный гробик сменится другим гробом, и картинки наложатся друг на друга.

А я? Я тогда, в детстве, получила роль Свидетеля. Я смотрела и запоминала. И только сейчас я поняла, зачем меня посадили в первый ряд. Затем, чтобы однажды я вышла на авансцену, повернулась к зрительному залу, где сидите вы, и сказала:

— Смотрите. Это история про то, как мы передаём друг другу страхи, как играем чужие роли. И единственная победа, которая у меня есть — снять с себя роль испуганной девочки и сыграть новую. Ту, кто показывает, как устроены кулисы.