Слабость барина

Контент 18+ Если вам меньше,покиньте страницу


Халат соскользнул с плеч, упал тяжёлой волной атласа, и явилось оно — внезапно, дерзко, точно наваждение. Белое, с голубоватой сетью вен, напряжённое до последней степени, как тетива перед выстрелом. Барин откинулся на подушки, пальцы его судорожно впились в тиснёный бархат изголовья, веки смежились.

Она приняла его в себя — и началось колдовство.

Сперва лишь касание губ, тёплых и влажных, скользнувших по головке — проба, первое робкое «да». Потом — глубже. Ещё глубже, в душный, тесный сумрак рта, до самого горла, до того запретного предела, за которым уже не вздохнуть. Но она умела дышать иначе, умела покоряться плоти, брать её так, что у барина начинали ходить ходуном колени.

Выныривала со сдавленным, влажным звуком — точно вылетела пробка из горлышка выдержанного бургундского. И снова погружалась. Язык жил сам по себе, отдельно от губ — обводил уздечку, дразнил головку, давил на самое потаённое место, от одного прикосновения к которому в глазах у мужчины вспыхивал африканский мрак.

Она задавала ритм. То бешеный, почти грубый, когда вязкая слюна течёт по подбородку и тяжёлыми каплями падает на грудь. То замедлялась до томительной, черепашьей медлительности, едва шевеля губами, сводя с ума одной только близостью. Зубы — чуть заметно, на тонкой грани боли, чтобы по пояснице прошёл ледяной ток, чтобы он дёрнулся и зарычал сквозь стиснутые зубы.

Барин стонал. Не стесняясь, не таясь, по-звериному. Пальцы комкали подушку, ноги одеревенели, дыхание сбилось на хрип. Он уже не видел ничего — лишь кровавую тьму под веками да те белые вспышки, что высекала она каждым своим движением.

Она чувствовала его каждой клеткой — когда член дёргается во рту, наливаясь последней силой, когда ритм его бедра сбивается, и он уже не властен над собой. И тогда она делала то, в чём была мастерица: доводила до грани и отступала, снова и снова растягивая сладость пытки, как тягучую карамель, пока он не начинал молить.

—  не смей останавливаться, — хрипел он, теряя остатки дворянской спеси. — Ещё… молю тебя…

А она улыбалась — одними уголками губ, с его плотью во рту — и брала ещё глубже, ещё стремительней, ещё.

И когда он наконец изошёл — выгнувшись всем телом, застонав на весь флигель, вцепившись в её тяжёлые волосы — она приняла в себя всё, до последней капли, провела языком, точно кошка, и подняла на него глаза.

Влажные губы, мокрый подбородок, и в глазах — поволока и торжество. И та самая улыбка, от которой его мужская плоть, только что угасшая, вновь вздрагивала, будто заново рождаясь.

— Что же, доволен, барин? — спросила она, чуть касаясь губами его губ.

Он молчал. Потому что слов более не существовало. Оставалась лишь одна, выжженная в сознании мысль: чтобы это не кончалось. Ни нынче. Ни завтра. Никогда.